Патриот. Смута. Том 13

Глава 20

Ближе к вечеру мы пересекли Гжать и ее ощутимо более маленький приток.

Мост здесь был недавно отремонтированный. Все же воинство Жолкевского, по пути к месту битвы, сотворило кое что полезное. Дороги они, конечно, не мостили. Им не нужно было тащить тяжелую осадную артиллерию. Да и нам тоже. Огромные проломные пищали я оставил в Москве, Смоленск наш, пока наш, и судя по известной истории еще несколько месяцев будет держаться. Так что штурмовать крепости нам не нужно. Идти после Смоленска на территории Речи Посполитой и громить врага на его земле я не собирался. Замириться и…

Моей стране нужен мир, пара десятилетий мира для модернизации, восстановления, переоснащения.

Вестовые, отправленные к Клушино, доложили что тамошний воевода выдвинулся для объединения с нашей пехотой. Где-то здесь, в районе теперешнего лагеря конного войска, завтра к вечеру они станут единым целым. Три сотни рязанцев уже отправлены туда в обход озера Черное.

Дальние дозоры докладывали, что местность достаточно безлюдная. Они уходили все дальше и дальше. Разъездов и противника не было. А те, что были посланы к самой Вязьме, пока что не вернулись. Я ждал их утром или даже чуть позднее.

Встали лагерем. Походным, быстро устанавливаемым, без большого числа шатров.

Служилые люди чистили лошадей, пасли их, кормили припасенным овсом. Скорый марш дело хорошее, только трудозатратное. Обоз наш отстает, а ресурсов мы взяли почти впритык, с небольшим запасом.

Телохранители мои занимались костром, лошадьми. Люди из сотни Якова помогали. Как-то так выходило, что я был огражден от трудов постановки лагеря. Объезжать сотни, смотреть и проверять все ли хорошо, как-то глупо. Что полковники и сотники не справятся, что ли? Поэтому предался отдыху и раздумьям о будущем.

Нарушил их, явившийся почти сразу после того, как завершился ужин и начались лагерные дела, князь Трубецкой.

При мне с конницей, помимо него были, еще Чершенский со своими казаками. Репнин с нижегородцами и частью рязанцев и два француза. Так же часть воинства, которыми на Безымянном поле руководил Тренко, теперь подчинялась мне напрямую. Там же в этот большой полк были приписаны несколько сотен конных рязанцев. Так же еще Заруцкий с небольшим отрядом конных людей шел. Он мне был потребен в переговорах с Сапегой. Без него могло, как мне казалось, шансов на решение дела миром было меньше.

Ну и конечно же французское, рейтарское воинство.

— Здравствуй, князь. — Проговорил я, видя, как он движется к нашему костру.

Вокруг к темнеющему небу вздымался лес. Лагерь мы разбили прямо в нем, на опушке, и нескольких крупных полянах вдоль притока Гжати. Как раз здесь вроде бы и деревья для растопки были, и в то же время трава для лошадей и простор кое какой для костров и ночлега. Силу — то мы не малую вели. Места нужно было прилично.

— Здравствуй, господарь. — Он вошел в свет костра, поклонился. Чуть выдержал паузу, понизил голос и проговорил. — Я к тебе с разговором.

— Понимаю, что не просто так. Все бояре со значением ходят. Садись, поговорим, Дмитрий Тимофеевич.

Он присел, кинул взгляд налево, направо. Видно было, что говорить хочет без лишних ушей.

— Телохранители мои верны мне до мозга костей. — Улыбнулся я ему по-доброму, но смотрел и пытался понять, чего он такой напряженный и собранный. — О чем говорить хочешь?

— Да господарь… — Протянул он. — О будущем хочу. О многом.

— Понимаю. Только… Только ляха — то мы еще не побили. — Я хмыкнул, давая понять, что говорить готов, но пока не решено еще же ничего, победа не полная. Какие речи важные то?

— Это да, но с божией помощью. Сладим. — Он перекрестился, продолжил. — Я почему пришел сейчас. Победу ты нам принес, Игорь Васильевич. Если под Серпуховом мы еще друг с другом бились, за власть, за престол, за то, кто на Москве слово свое говорить будет, мы или Шуйские… — Он это мы прямо подчеркнул. — То у монастыря сожженного мы уже всему миру показали, что есть, жива Русь. Царство Московское.

— Жива. — Кивнул я. — Так о чем говорить пришел?

— Собор все ближе, понять хочу, чего ждет нас всех. Я… — Он вскинул на меня взгляд. — Я опасаюсь, господарь… Что сейчас, сейчас вот все мы хотим ляха выгнать. У каждого спроси, так он крест поцелует и клятву даст в том, что ляха зубами грызть готов, особенно после того, как ты, господарь, показал нам всем… Можно ляха бить. Но…

— Но?

— Война закончится, а что дальше то будет?

— А что? — Я усмехнулся. — Собор Земский уже собирается. Если бог даст, если под Смоленском удача нам улыбнется и Жигмонта мы погоним, то… То мир нужен. И долгие годы восстановления. У нас же как? Лях на западе думает северщину, откуда твоих людей много, и Смоленск себе забрать. Швед весь север бы себе прибрал и счастлив был. А на юге татары. А еще Сибирь. За Уралом земель — то сколько? Неосвоенных.

— Все так. Только Смута же она не сама собой родилась. — Он кашлянул. — Многое к ней вело. Бояре… Да, черт, я такой же, боярин. Один из всех вот этих семей у трона, хоть и поменьше малость. Уверен, все мы захотим чего-то своего. И я вот… Я пришел…

Говорил он неуверенно, вроде бы серьезный человек в летах, но видно было, что персона моя все больше пугала всех их. Они уважали меня, ценили, я им нужен был, чтобы решить проблемы. А что потом? И, как оказалось, Трубецкой своим приходом осветил новую проблему. Как внешний враг поутихнет, ослабеет, как бы не столкнулась Русь с тем, что внутренние враги вгрызутся в ее и без того ослабленное Смутой тело.

— Понимаю. Но, мыслю я, что на Земском Соборе решаться многое будет. — Я плечами пожал. — Ты знаешь, я в цари не напрашиваюсь. Я Филарету говорил, чтобы он сына своего…

— Господарь. — Глаза Трубецкого на лоб полезли. Он перекрестился. — Господь с тобой. Мы же с тобой прошли уже сколько? Я-то не совсем про то. Я тут помыслил… Оно может и глупо, но поделиться пришел.

— Так о чем?

— Враг нам нужен внешний. Цель великая. Чтобы всех обьединила, чтобы сил придала. Я вот про что.

— Мысль хорошая, Дмитрий Тимофеевич, только мы за эти десять лет потеряли уж больно много…

Ага. И не будь меня, не повернись все так, как получилось, потери стали бы еще больше. Татары разорили бы всю южную Русь до Оки. Тысячи человек бы в полон увели. Дворянство полегло бы под Клушино, а потом еще два года резни, вражды и братоубийственной войны, с одной стороны, а с иной власти польских панов, которые не правили бы, а грабили. Они же не идиоты, они понимали тогда, что не усидят долго и хотели взять все, что потребно и возможно. А что невозможно, уничтожить. Ослабить нас так, чтобы не воспряли мы духом.

Трубецкой молчал, на меня смотрел.

— Что скажешь, Дмитрий Тимофеевич? У меня — то мысли кое какие есть. Но, думаю, раз ты ко мне пришел. — Я буравил его взглядом. — Говори.

— Мысли у меня, господарь такие. Вижу и слышу я, что немец весь, иноземец разный пошел. Зреет у них там противостояние. Ты вчера нас же звал, мнение спрашивал. Вот я и обдумал, пришел сказать. — Он кашлянул. — Не наша это война, господарь, но…

— Но?

— Вижу я Заруцкий едет с нами, а казачки его с пехотой остались. А в лагере Жигмонта есть человек один. — Он криво улыбнулся. — Сапега. Так я вот и думаю об этом с тобой — то и говорить.

— Опытный ты дипломат, Дмитрий Тимофеевич, и человек наблюдательный. — Отметил я.

— Да что там. Подмечаю. — Он плечами пожал. — Так вот. Мысль у меня нескольких зайцев сразу убить. Если бог даст и под Смоленском Жолкевского мы одолеем, то власть его пошатнется. В Речи Посполитой король, это не наш царь. Точнее… Это как наш царь во время смуты. — Он хмыкнул, продолжил. — Сидит он сам на троне, но без магнатов власть его слаба. Сейм может свое веское слово сказать и за и против. А коли побьют его, да еще с позором… Скажем. Сейм и отвернуться может. А если отвернется, то… Раньше то Великое княжество Литовское, Русское, Жемантийское, оно же… Оно же само по себе было. И людей православных там много. И связи у нас с ним близкие.

— Ты к чему клонишь? — Я смотрел на него пристально. — Давай проще, Дмитрий Тимофеевич, пойму.

— Думаю, если мы победы наши в Смуту в Речи Посполитой превратим и людей православных, к престолу православному вернем, то дело богоугодное будет.

— Богоугодное. Только… — Вздохнул я. — Есть у меня опасения, что если начнем резко и дерзко, то как бы Европа вся на нас не ополчилась.

— А что нам Европа, она далеко. — Он махнул рукой.

— Меха наши только персам продавать будем? Европа их покупает. В Европе, как и не прискорбно мне это признавать, сейчас лучшие мастера. Строительство крепостей, железоделы, оружейники, корабелы. — Вздохнул. — Мы отстали, Дмитрий Тимофеевич. Ты же видишь, как наемники немецкие снаряжены, а как наша пехота…

Он хмурился, лицом суров становился.

— Не выровняемся с ними в блиайшие годы, так они к нам… Как к этим… — Я то слово знал, но как это Трубецкому пояснить? — К варварам. Придут и волю свою навяжут.

— Господь защитит. — Он процедил это зло. Признавать факты Трубецкому явно было тяжело.

— На бога надейся, а сам не плошай, ответил я ему. — И не дав возможности вставить слово, добавил. — Думаю я, Дмитрий Тимофеевич. Думаю. И о персах думаю и о Европе и о Сапеге и о турках. Ты вот подумай сам. Швед, это северное море. Торговля. А юг — татары и турки, это южное море. Черное. И это тоже торговля. А еще… — Я ухмыльнулся. — А еще там тоже люди православные. Там святая земля есть, так древний город, Царьград, Константинополь.

Трубецкой перекрестился.

— Господь с тобой, Игорь Васильевич. Как же мы турка — то бить будем? Турок ужас на всех наводит. К нам — то он не идет только потому, что через степи войском пройти не может. Не привычен он. Это казачки — то наши на стругах раз… — Князь ощерился. — Раз, и там.

— А как же господь защитит? Дмитрий Тимофеевич? — Я махнул рукой, вновь не дал ему слова вставить. — Не серчай. Я к тому, что слишком много всего и слишком сложно. Но, но услышал я тебя и думаю. Думаю от рассвета до заката. А ты, ты скажи мне лучше, что за Сапегу думаешь?

— Сапега, Ян не так силен, как родич его. — После небольшой паузы ответил задумчиво Трубецкой. — Но, он православный человек. Мы с ним когда в Тушино говаривали… Когда говаривали, то выглядел он толково. Да и люди его толковые. За ним стоят. Слышал я даже, что когда лагерь разбегаться начал, он думал вокруг себя все собрать. И люди его царем даже наречь хотели, только… Только силы мало было у него. Да и какой он царь? — Трубецкой хрюкнул.

— Царь, никакой. А вот князь Великого княжества литовского, возможно?

— Сложно. У них там сам черт не разберет, как власть вся эта строится. Но… Коли до власти жадный он… А он жадный, то можно.

— Вот и славно.

Посидели, помолчали, вздохнул Дмитрий Тимофеевич, проговорил:

— Я слово тебе свое сказал. Вижу, человек ты достойный. Не раз это говорил и еще скажу. Сам господь тебя нам послал. Вижу, что за Русь ты всем сердцем и душой радеешь. Если что, то слово мое и люди мои и клинок мой… Да все что есть. С тобой мы. Но… — Он покачал головой. — Берегись заговоров в Москве, Игорь Васильевич. Ты их конечно видишь, но… Но боярские эти все семьи, дело для царя нужное и опасное. Как две стороны монеты любой.

— Спасибо, Дмитрий Тимофеевич.

На том и распрощались.

Я посидел, посмотрел на огонь. Как-то всегда лучше мне думалось так. Задачи — то не шуточные. Север или юг? Царь Петр смог отбросить шведов от берегов Балтики. Смог возвести там новый город, который стал на долгие годы столицей. А вот с турками не совладал. Та армия, что одолела Карла Двенадцатого под Полтавой не сдюжила Азовских походов. А Турция тогда все же силой своей, по идее, уже клонилась к закату. Пройдет чуть больше полувека и Суворов будет громить турка лихо и уверенно.

А что у меня?

Войско есть, никто не спорит, только вот толку… Им бы с ляхами управиться и прочие проблемы решить. Слишком много реформ нужно пройти, прежде чем начинать агрессивное воздействие.

Не заметил я, как напротив сели татарин и казак. Два моих верных телохранителя. Сколько так они сидели и ждали, не знаю.

Глаза поднял — а они вот. Тут как тут.

— осподарь, Игорь Васильевич… — Начало мне не очень понравилось. Богдан так обращался только когда повиниться шел или случалось что-то по настоящему очень значимое.

Приподнял бровь на такое обращение.

Казак продолжал, несколько сбивчиво.

— Господарь мой. Мы тут с сыном степей. — Он хмыкнул, а татарин глянул на него как-то недобро, удивленно. — Прости Абдулла. Дело сложное, вот и… Волнительно. — Он вздохнул, собрался. — Господарь, мы тут краем уха слушаем же все, и… Дозволь слово наше сказать.

— А Пантелей что?

— Пантелей, человек твой и тебе понятный. Он же дворянин, хотя и однодворец. У него уклад весь есть, он в книги разрядные вписан и все с ним понятно.

Богатырь прогудел что-то со своего места утвердительное. Что мол да, так и есть. С ним все верно, и служит он и голову сложит, коли надо. Живота не щадя.

— Вот, а я, казак вольный и рассказать хотел о чаяниях… А Абдулла, он же татарин, из степей, крымчак. Тоже он кое-что про турчина знает.

— Говори. — Я улыбнулся. Лезут в политику, опасаются за решения, дело хорошее, конечно. Только вот хватит ли им мудрости и понимания, чтобы выдать мне стойкую картину? Вопрос.

— Я начну. — Молвил Богдан. — И то не только мое слово. Я с отцом, по твоему разрешению, долго говорил. Он казак опытный, мудрый. Не даром атаман, а сейчас полковник твой верный.

Смотрел на него пристально и ждал, чего скажет.

— Казак донской, он же человек не понятный. Вольные мы. Только далеко не все по своему желанию вольные. Тут же как… — Он кашлянул. — Кто-то на Дон сбежал от помещика лютого, а кто сам помещик бывший и ушел, потому что мочи нет поместье содержать. С одной стороны монастыри, с другой бояре, а ты воюй. Я с такими казаками говорил. Они, что наш Пантелей, вчера были, а сейчас. Сейчас дело иное. Война. А как мир будет… Как сможем жить мы мирно? На юге же татары.

— Татарин злой, большой орда. — Ухмыльнулся Абдулла. — У нас тоже много вольных. Много людей кочевать, грабить, убивать. Татарин крымский, кроме хан, не хотеть сидеть дом. А русский на землю сел и оброс, корень запустил, не сорвать. А казак нет. Казак, как татарин, только… Только русский и… И веры мы разной.

Богдан дождался, пока договорит его сотоварищ.

— Так вот. Если мир будет, мыслю я, часть казаков обратно вернется, на Русь. Если… Если правда на их стороне будет. Если не смогут их те, кто богаче, угнетать, земли лучшие отбирать, крестьян с земли их к себе в деревни сводить.

— Закон нужен. — Проговорил я, вспоминая исторический прецедент, крепостное право. В Европе в это время шел курс на освобождение людей. С одной стороны. А с другой, та же Америка вполне себе активно использовала рабов. Вот-вот и потекут реки чернокожих с берега слоновой кости в колонии. А у нас. У нас вышло закрепощение, и русский крестьянин стал человеком к земле прикрепленным и лишенным многих, если почти не всех, прав.

И, черт возьми, эту проблему мне тоже решать — то нужно будет.

— Так вот. Я о чем. Я человек простой. Но сказать хочу. Если порядок будет, если будет земля и власть крепкая и закон. С Дона многие назад сами по себе вернутся. На Дону жизнь не сахар. А останутся только сторожа, те самые, лихие да злые. А с ними что? С ними же можно договор держать и как Воронеж, постепенно под себя подминать. — Он кашлянул. — Пускай не завтра, пускай наши дети, а может внуки это увидят. Но отодвинется поле к Крыму.

Абдулла проворчал что-то, но тихо.

А я думал — закон. Черт! Нужен какой-то такой закон, по которому и дворяне и казаки и дети боярские и крестьяне и духовенство будут довольны или… Или в равной степени недовольны. И тогда будет счастье на Руси и благодать.

— А ты что, Абдулла, добавить хочешь? — Уставился я на татарина.

— Я, господарь, твой человек. Я Аллаху клялся, что служить тебе буду. Служить так, как никто. Но, я в степь рожден. Я сказать хотеть. Турок очень силен. Турок наш хан вертеть, как хотеть. Русский царь смог, давно, но смог и Казань и Астрахань взять. А там… Там же мой народ. Там, татар. Господарь, подумай, может и Крым ты взять.

— Что на земле жить захотелось? — Я хмыкнул. Понимал, что Казань и Астрахань это в большей степени торговые конгломераты. Их орда уже при Иване Грозном в большей степени была оседлой, а не кочевой. А вот Крым — это настоящий пережиток прошлого. Той эпохи, когда из степей приходили бессчетные полчища всадников и сметали все на своему пути.

Он смотрел на меня и думал. Долго, но сказал:

— На земле жить хан. Простой татарин, жить степь. Но, может того хочет Аллах. А еще… Еще скажу. — Он покачал головой. — Игорь Васильевич. Турок силен, очень силен. Мы перед ним малая сила, а ведь ханы… Ханы на Русь ходят и тоже сильны. Если орду у турка отбирать, надо думать, очень думать, как.

— Как мыслишь Абдулла, а сможет ли турок войско через степь провести?

— Игорь Васильевич. — Ответил он, не думая. — Он уже водил под Молоди. Если турку надо будет, приведет. Вопрос главный, надо или не надо.

Я посмотрел на них, Богдан проговорил спокойно.

— Мы рабы твои, слуги твои, господарь. Царем ты станешь и мы тебе служить будем. А как служить, то тебе одному ведомо. Мы лишь говорим, что думаем. Прикажешь молчать, будем молчать.

— Собратья. Все верно говорите вы. — Покачал я головой. — Ляха побить, дело одно. Иных дел, может даже более сложных, у нас впереди еще много.

Оба они закивали в ответ.

— Утро вечера мудренее. Спать, на рассвете в путь к Вязьме.

Лагерь уже был тих и спал. Только дозорные грелись у костров и стояли окрест во мраке ночи. Высматривали неприятеля.