Патриот. Смута. Том 13

Глава 3

Толчея сходила на нет.

А меня тащили, орали что-то рядом, и я сам, спустя мгновение поднялся окончательно, распрямился. Всем видом своим показал, что в порядке, выбрался из этой дикой бойни, свалки.

Вдохнул полной грудью.

Справа кто-то громко орал, слева было свободно. И только за спиной моей, я понял, есть люди.

— Толкай! Толкай! Браты!

Заскрипело нечто. Видимо воз. Я не видел его. Кровь, благо чужая и пот, уже свой, залили мне глаза. Проморгаться не получалось. Благо я у своих. На нужной стороне гуляй — города.

Снять шлем, вытереться!

— Нельзя! Господарь! — Выкрикнул Богдан. — Не здесь. Идем.

Послушался. Все же он видел, что творится, а я почти нет. К тому же от ударов по шлему, голова моя шла малость кругом. В ушах звенело. А после славной драки в дыму и полной неразберихи, пока что не удалось полностью прийти в себя.

Отошел еще на пару шагов, начал трясти головой. Вроде бы кое-что вижу. Значит нужно осмотреться по сторонам. Вдохнул, выдохнул. Не получалось восстановить дыхание, сопел, как паровоз. Сердце билось как сумасшедшее. Легким не хватало воздуха. Чья-то рука тащила меня все дальше и дальше.

— Да хорош! — Взревел я.

— Господарь! Господарь! Отойти надо! Господарь! — Он испугался, видимо решил, что я сейчас злой кинусь на него.

Ладно. Я подчинился, не очень понимая, что вокруг происходит.

— Воды! Черти! Воды дайте! — Продолжал орать Богдан. — Ты ранен⁉ Господарь. Лекаря!

— Нет. Стой! Не вижу ни черта. Чужая кровь, не моя, в глазах.

— Сейчас. Воды! — Первое относилось ко мне, второе кому-то еще.

— Давай еще несколько шагов. Сюда.

— Веди. Не вижу.

Мы отошли еще немного.

— Садись.

Я плюхнулся на землю.

Мне в руку сунули горлышко бурдюка. Ага. Здорово. Только вот в шлеме это чертовски неудобно делать. Но. Пить хотелось невероятно.

Рука стала нащупывать ремешок, чтобы скинуть.

Богдан помогал, как мог. Руки его тряслись. Еще бы, в драке он тоже побывал.

М-да. Это приключение, не пешая прогулка. Наши предки были невероятными людьми, которые сражались вот в таких свалках, в рукопашных, строй на строй. Это тебе не палить из огнестрельного оружия. Тоже страшно, но не до звериного безумно. А вот здесь все животное естество в тебе просыпается, и ты готов рвать, убивать, резать врага. Главное не дать ему покончить с тобой.

Скинул шлем, начал глотать. Вода лилась мне на бороду, попадала под доспех и на доспех. Встряхнулся.

— Господарь, опять ты… — Сокрушался рядом Богдан. — Нельзя так. Надо себя беречь. В самую гущу.

— Полей, умоюсь. Не вижу ни черта.

Я вернул ему бурдюк. Миг и вроде бы организм пришел в себя. Хотя дыхание еще не восстановилось.

— Что там было? Что…

В подставленные ладони потекла вода. Я плеснул на лицо раз, другой. Промыл глаза. Все вижу. Живой. Кровищи то сколько. Ужас. Тут мой телохранитель малость струхнул. Еще бы. Посмотрел на себя, на свой доспех. Вся левая сторона залита кровью. Ерихонка, что лежала рядом, помята и тоже окровавлена.

Плевать! Я жив и не ранен. Боли резкой не чувствую. А шишки да ссадины, пройдет. Тело — то молодое.

Надо осмотреться.

Линия стояла. Гуляй — город между двумя монастырскими строениями, подвергался дикой атаке, лютой, нечеловеческой, совершенно безумной. Они лезли на нас из последних сил, умирали, но не отступали. Палили из аркебуз и пистолей, орали, кидались на приступ, откатывались.

Даже всадники пытались прорваться на своих лошадях. Неутешительно.

А мы отбивались. Теряли людей, истекали кровью, истощали запас пуль, пороха и стрел. Но стояли. Кое-где им даже удалось перевалить, одному, двум. Но это заканчивалось для штурмующих одинаково плохо. Трупы валялись. Их оттаскивали, чтобы не мешались под ногами.

Прорыв?

С отлетевшего воза сбили пламя. Сейчас там, откуда меня вытащил Богдан, бой утихал. Именно там ляхи откатились, пальнули по нам еще раз, мы ответили. Но самое важное, несколько бревен, мешки, какой-то воз, и… Тела убитых. Все это образовало приличную преграду, лезть через которую будет ой как нелегко. Туда же катили, тащили, как-то пытались перенести то, что осталось от телеги, улетевшей с места.

Пантелей помогал, руководил даже.

Прорыв вроде бы купировался. Десятками жизней, огромным риском, но все же удалось им его остановить.

— Господарь. — Это был опять Богдан. — Ты сущий дьявол. Ты зачем…

— Надо было. — Я хлопнул его по плечу. — Надо, понимаешь.

— Надо приказать. — Он сокрушенно головой мотнул. — Каюсь. — Он уставился в землю. — Я отстал, оттеснили меня поначалу свои. Как-то так вышло. Вроде рядом был, а потом рез и один, двое, между нами, казаков. Вроде парни — то свои, только они же… Они же… — Он опять смешался.

— Чего?

— Да зря я. — Он вздохнул. — Один из них вас от копья прикрыл. Второй потом на аркебузы кинулся.

Я молча смотрел на него. Выходило, что люди жертвовали своими жизнями ради того, чтобы я жил. Чтобы прикрыть меня, вытащить. А я… что я? Я полез в самую гущу, потому что должно было. Не закрыли бы, и они нас всех смяли бы вмиг.

Богдан тем временем продолжал:

— Я как увидел, что там с вами. Что люди вас туда выдавливают… Им же самим не охота, они бы вас прикрыли. Только обратно никак. И как я… Если бы тебя, господарь, я бы себе…

— Спасибо. — Мотнул головой, давая понять, что все эти лишние слова потом. — Пантелей, вижу у воза, где Абдулла?

— Богатырь наш вон же, да. — Махнул рукой казак, улыбнулся. — Воз помогает тащить. Абдулла помчался за стрелами. Как тебя вытащили. Он там троих или четверых подстрелил, которые в тебя целили. Они же там аркан даже притащили. Падаль такая.

Я как-то не приметил этого. Видимо в пылу сражений, в крови и телах в этой воронке от взрыва, все для меня смешалось.

Казак продолжал доклад:

— У него осталось две, сказал мал-мал и рванул вон туда, пониже. Там несколько возов есть с припасами. Скоро вернется.

Я уставился вниз и действительно, татарин мой стоял у воза, пихал стрелы в колчан, ругался что-то

— Ясно… — Хотя, черт, как же ясно. — Знамя?

Уставился на Богдана. Если Пантелей помогает с возом, то кто же хранит хоругвь.

— Вестовому одному на коне дали. — Казак улыбнулся. — Вон скачет. Туда-сюда носится, чтобы не подстрелили. Наши все, как его видят, славу тебе кричат. А ляхи! Ляхи ярятся.

Хорошо придумано.

И действительно парень за нашими позициями погонял лошадь и несся, воодушевляя бойцов. Казалось, что домчится до одной стены, повернет к другой постройке.

— Славно.

Трубы гусарии загудели уже совсем рядом. Я оскалился — хрен вам лысый, а не прорыв. Не пройдете вы в него. Только вот сабельку — то поменять нужно. Взглянул на свою легкую, несколько крупных зазубрин на ней образовалось. Кольчуги такой рубить не с руки. А вот моя баторовка лучше для такого пойдет.

— К коням. Снарядиться надо.

— Добро. — Богдан махнул рукой. Выкрикнул. — Сюда! Крюков! Сюда.

От стен гуляй — города, рядом с прорывом, отделилось шестеро, двинулись к нам. Где еще четверо смысла спрашивать не было. Их жизни — цена за то, что ляхи не прорвались сюда и… Уверен еще и за то, что жив я.

Порядки полка Жолкевского. Холм посреди «безымянного» поля.

Гетман был в бешенстве.

Приступы холодной, выжигающей все нутро ярости, накатывали на него все сильнее и сильнее. Да какого дьявола? Почему⁈ Почему, все пресвятые угодники и святая дева Мария мы, лучше люди Речи Посполитой! Не можем взять этот треклятый рубеж! По-че-му⁈

Пробить в нем бреши! Войти, перебить этих московитов всех до одного.

Кулаки стискивались сами собой. Зубы скрипели.

Он пытался держаться, не показывать окружающим славным панам что творилось с ним. Но они все ощущали это, чувствовали, потому что движения его становились более резкими. Взгляд из просто грозного, превратился в по-настоящему выжигающий. Речь стала холодна, а улыбка полностью сползла с его лица. Они поглядывали, а он понимал это и ярился еще сильнее.

Они сомневались в его мастерстве, силе, воле и качествах полководца. Первый раз за долгие! Долгие! Годы!

Он уже послал отряд своих жолнеров подорвать к псам проход в этих телегах.

И вроде бы получилось, только…

Что за варварство? Славный рыцарь! Русский недоцарик! Кто он, черт, этот Игорь Васильевич? Он же звал биться в поле, лицом к лицу. Так? И где? Где оно? Где эта молодецкая сшибка? Почему его славное конное войско должно прорываться через эти возы, какие-то вырытые ямы. Почему! Господь! Что за вселенская несправедливость?

Как же раньше было славно. Как бились предки, сходились один на один, осеняя себя славой.

А сейчас… Доброму пану нужно вытаскивать этих вечно роющих и строящих… бобров? Кротов? Лис! Или кого черт возьми, из нор! И только потом нанизывать на пику!

Ему пришлось послать уже второй отряд. И сейчас… Сейчас вот-вот все решится.

Жолкевский смотрел только вперед. Не было смысла осознавать, понимать что творится по сторонам. Все это ерунда. Битва достигла своего апогея здесь, на вот этом холме. Вот он, славный гетман Речи Посполитой в кругу своих отважных рыцарей, своей хоругви, своего полка. Рядом хорунжий несет гордо реющее голубое знамя его рода. Над ними еще развернуто знамя самой Речи Посполитой.

А там, впереди, за этими убогими возами, носится какой-то мальчишка со своим флажком! Царик этот что ли? Со знаменем царя Ивана Грозного.

Кем возомнил он себя? Что там творится за безумие? Почему постоянно бьет вестовой колокол⁉ Кого они ждут? Какую подмогу? Они разбиты! Им конец! Вся их конница уже смята и раздавлена. Ее перебили, ведь она больше не выходит противостоять и осыпать своими мерзкими стрелами. идущую внизу на редуты, славную шляхетскую гусарию.

Пехоту сейчас там как раз добьют, раздавят, втопчут в эти их же рвы. Нарыли себе могил — молодцы. Не устоит она против лихого удара жадных до мести славных панов.

А здесь. Я!

При этой мысли он выпрямился, выпятил грудь, изготовился к бою. Отправлять туда, в прорыв в едином порыве своих лучших людей…

Здесь Я! И мои люди! Возьмем верх.

Того царика поднимем на пики. Плен? Черт! Да кто он такой? Очередной самозванец.

Если выживет, прикажу разорвать его на части лошадьми и скормить остатки псам. Этот человек недостоин говорить со мной. Он никто, он лишь прах, тлен, червь! Безродная скотина, как и все эти русские.

Здесь только мы, мы вправе что-то решать.

Слава московского царства увяла. Ее больше нет. Она умерла. И только мы теперь будем властвовать на этих землях.

Жолкевский, думая о том как победит, и откровенно наслаждаясь этим, наблюдал.

Посланные вперед к стенам одного из храмов жолнеры, заложили там бочонки. Запалили. Отбегают. Бомба вот-вот рванет. Сейчас разнесет, осыпет, обвалит стену и туда рванется его пехота. Его личная элитная сотня. За ней пойдут казацкие хоругви его полка и этот удар уже не остановить.

Ну а следом ударит уже он.

Нет, конечно, не через завал. Но этот пролом — это брешь в обороне. Им придется ослабить центр. И тогда он ударит. Еще один или два подрыва и все будет кончено.

Сейчас его люди, малые разъезды, неслись налево и направо от центра, искали места, где можно было продавить русских. Все же почти все силы этот царик стянул к центру. Между двумя этими пожженными церквями. А как падет одна, он уведет остатки резервов прикрыть этот проход, эту брешь.

Жолкевский инстинктивно перекрестился на латинский стиль.

— Слава Деве Марии! Храни нас господь! — Выкрикнул он.

Самые ближние к нему люди повторили этот жест, и он пошел распространяться от центра к флангам.

И тут… Рвануло!

Вновь рвануло. На этот раз не в гуляй-городе, а подле правого храма. С польской стороны. Там, где был организован наблюдательный пост.

Хорошо, что я не оставил там Абдуллу. Ему бы точно пришел конец. Бахнуло так, что сдуло бы. Живы ли вестовые? Что там творится? За грохотом взрыва раздался звук оседающей каменной стены.

— Туда! Собратья! Туда! — Взревел я.

Люди вокруг озирались. Большинству из них бой не давал возможности оторваться, осознать что происходит. Но кое-кто, преимущественно лучники Шереметева, завертев головами понимали, нужно что-то делать.

Ждали сигнала, приказа. Идти или тут стоять? Что важнее?

Ослаблять фронт тоже плохая идея.

Сам боярин взмахнул саблей и повел к прорыву небольшой, оставшийся еще на конях резерв. Буквально человек тридцать, видимо самых ближних. Эдакая охрана. Сами же высокие московские чины, Репнин, Прозоровский, Волконский и прочие уже со своими отрядами вовсю, вместе с казаками, сражались удерживая стену — гуляй города на разных ее участках.

— К Голицыну! Живо! — Заорал я, видя ошарашенного вестового. — Живо! Пусть сюда людей ведет! Торопится! Как может!

Лицо Богдана перекосило злой гримасой.

— Опять ты… Господарь.

— Надо их удержать, казак! Как иначе — то! Кому, как не нам?

— Мы вперед, а ты из-за спин наших бей. — Процедил он, понимая, что такими словами меня не остановить. Не тот я человек, чтобы прятаться за своими собратьями. Но в его словах была доля истины.

Мы побежали вперед к храму, над которым поднялось облако дыма и пыли. От подвод с запасными стрелами и прочим боевыми припасами, к нам рванулся Абдулла. Лицо его выражало удивление и страх.

— Стэна… Шайтан. Я же там…

Все верно, все так и есть, мой татарин. Ты там был и скорее всего был бы уже мертв. Но ты жив и, пожалуй, теперь будешь сражаться с удвоенной яростью и злобой.

Я видел, как сам Шереметев и его люди спешиваются. Боярин размахивал руками, отдавал приказы.

У входного проема в храм стоял один мой вестовой. Еще один сидел на траве, из ушей текла кровь. Контужен. Третий замер на коленях, трясся, но вроде видимых повреждений нет.

— Там! Там! — Орал тот самый первый.

— Перезаряжаем! — Выкрикнул я приказ.

Не важно, что там и сколько их, мы будем стрелять. Бить, и не пустим их пока есть силы.

Шереметев уже повел внутрь своих людей. Я же только заглянул и понял, что пыли там видимо — невидимо. Стена рухнула, завалилась. Если от входа смотреть, то слева от алтаря. Несколько метров обрушилось. И по битым камням уже двигаются, ползут, идут, подбираются в нашу сторону ляхи. Это была пехота. Судя по увиденному, жолнеры и кто-то из спешившейся казацкой доспешной конницы.

— Готовиться стрелять. Не лезть в рукопашную. — Начал я давать указания.

Мы заняли позиции у входа, на паперти. В небольшом притворе замерли, засели, скрылись за стенами, отделявшими его от основной части, люди Шереметев. А ляхи лезли через опаленный и разрушенный камень левой стены. Проникали в алтарную и за алтарную зоны.

Между нами было открытое пространство основного помещения, заваленное обгоревшими остовами рухнувших деревянных конструкций купола и крыши.

Пожар не начинался. Здесь выгорело почти все, что могло гореть, и поджечь по новой превратившиеся в уголь упавшие балки, это надо постараться.

Пыли только было так много, что дышать вмиг стало тяжело.

— Шайтан. — Абдулла покачал головой. — Совсем лях злой.

— Вначале сожгли, псы, храм божий. Теперь… — Скрипнул зубами и выпалил зло Богдан. — Теперь… Нет, это даже не псы, сущие демоны. Черти. Будьте вы прокляты! — Заорал он внезапно громко, что было сил. Добавил уже тихо, сокрушенно. — Храм, место святое… Поругали.

Грохнули первые выстрелы. С той стороны, через дым и пыль.

Пули ударили по стенам. Мы скрывались, ждали, готовились отражать удар. Я слушал, как они продвигаются вперед, крадутся. Стрелявшие перезаряжались наощупь, пропустили вперед вторую линию.

Их больше. Сотня, может даже полторы. А нас тут… Тридцать с боярином и меньше десятка со мной. У них аркебузы, готовые стрелять. А у нас что? Преимущественно луки, а дальше на саблях.

Жаль гранат нет. Или пулемета.

Мечты-мечты.

— Заманим их. Не дадим стрелять. И саблями. — Прошептал одними губами Богдан.

Они знали, мы здесь, слышали крики и топот. Мы понимали, они приближаются. Хоть и пытались жолнеры двигаться тихо, все же это было очень и очень тяжелой задачей. Внезапно один из них взревел. Раздался звук падающего тела и брань. Следом последовал громкий кашель. Таиться уже смысла не было никакого.

— Давай!

Скрывающиеся в притворе храма так, чтобы их было не видно, лучники высунулись, пустили по стреле в это марево. Скрылись обратно.

В ответ раздались крики и стенания.

Мы же с Богданом и малым отрядом людей огненного боя, хоронились у входа. На остатках паперти разместились. Кто за стеной, как я, а кто стоя на коленях и просматривая вперед.

Один из людей Якова приводил в чувства вестовых.

Выжило их, всего, как оказалось, четверо из шестерых тут находившихся. Лошади были целы, только сорвались и чуть отбежали. Но поймать не беда, если надо. Внутрь храма, даже пожженного, никакое из животных не допускалось, конечно же. Но сами парни. Те, кто был внутри и после моего разноса следил сверху, погибли. Тот, что стоял у входа, как раз оказался контуженным и ему было хуже всего. Еще трое более-менее приходили в себя и, вооруженные пистолями и саблями, сейчас вливались в наш отряд.

Из мглы раздался яростный вопль. Это был польский приказ к атаке.

Знал бы я их речь…

Стук каблуков по полу и вот, первые из них появились из дымки с аркебузами наперевес. Они знали, что мы ждем их и готовились стрелять на бегу. Другого шанса у них не было.

— Давай! — Заорал Шереметев.

Стрелы ударили хорошо, но и жолнеры были не лыком шиты. Они палили почти впритык, не особо целясь. Народу в стенах выжженного храма было много. Пуля вполне могла найти свою жертву.

Поначалу казалось, что наша берет. Стрелы скосили самых прытких. Кто-то не успевал стрелять, вскидывать свои карабины, падал. Но за спинами их появлялись все новые и новые бойцы с призывным грозным кличем, рвущиеся вперед. Аркебузы разряжались все чаще.

Борин выжидал, и я понимал чего.

— В просвет! — Заорал я. — Пали!

Кое-как, мы все шустро разместились в входа, и дали залп.

— Перезаряжать! — Выкрикнул приказ. — Назад!

Готовые уже ринуться в бой, мои аркебузиры откатились, а там, внутри храма, боярин взревел словно медведь.

— Вперед! Руби!

— Ура! Бей ляха! — Вторили ему служилые люди.

Он повел своих людей в дымку. Завязалась там ожесточенная рукопашная, зазвенела сталь. Но хлопки выстрелов все продолжались.

— В притвор! Вперед!

Я повел бойцов, которые спешно перезаряжали свое оружие, внутрь.

Нам надо дождаться Голицына. Надо! Удержаться, устоять, отбросить этих ляхов каким-то чудом.