Патриот. Смута. Том 13

Глава 6

Бебутом много не повоюешь.

Но передо мной умирающий конь гусара, седло и сабля к нему притороченная в ножнах. Наклонился, схватил рукоять, рванул клинок на свободу. К нему тянулся добитый мною гусар, не успел. Ну а мне послужит. Баторовка, оно и понятно. Ну, хоть что-то.

Взялся левой рукой, кинжал перебросил в правую.

Всадник заорал что-то на своем, польском. Ткнул еще раз копьем, вонзил в труп, меня там уже не было. Я рубанул древко, но с левой было непривычно, да еще и не отошел до конца от падения и всех прочих приключений последних мгновений. Зарубку оставил, не срубил.

Он дернул обратно. Ощерился.

— Пес! — Выкрикнул на ломанном русском.

Повел скакуна вперед, вновь нацелился бить копьем издали. И тут стрела угодила ему в плечо. Скривился, дернулся, пальцы разжались. Выронил свое оружие. Левой потянулся к рукояти палаша у седла, начал поворачиваться.

Еще стрела, на этот раз в спину, между кольчужных колец. Не сбила его, только разозлила.

Из дыма вылетели три казака, двое с короткими копьями и один с аркебузой наперевес.

— Давай! Братцы! — Закричал стрелок. Сам он начал спешно перезаряжать свое оружие, а товарищи атаковали раненого всадника. Пытались уколоть, но тот гарцевал, уворачивался и отмахивался. Целился в новоявленных противников.

Я рванулся на помощь.

Шляхтич пытался отбиться, отмахнуться, но нас было больше. Пока я заходил с другой от казаков стороны, он ловко сбил резкий выпад копьем ему в грудь. Но людей не достал. Стрела в спине явно мешала ему уверенно работать левой рукой, причиняла боль.

Правая вообще висела плетью.

И тут уже рядом, на удобную позицию выбрался я. Подгадал момент.

— На! — Выкрикнул и вонзил клинок в выпаде снизу вверх. Прямо в бок.

— А! — Заорал он.

Ладная польская сталь пробила кольчужные кольца и вошла на всю длину выпада, где-то на треть клинка. Хлынула кровь. Он начал заваливаться. А я отскочил. Казаки тут же атаковали и свалили, стащили ляха.

Конь замер, дрожал, шевелил ушами.

— Господарь! Сюда! — Из дымки появился Абдулла с луком. — Сюда!

Я рванулся к нему. Пока бежал, он спустил тетиву, пустил стрелу куда-то в дымку. Выругался зло и непонятно. Лицо его было грязным, весь перепачкан кровью, халат порван в паре мест. Явно посечен саблею. Глаз подбит, синяк будет знатный. Губы в кровь, шапка набекрень. Но довольный, улыбается.

Живой и рад этому.

Вблизи запели рога. Наши, я признал звук сигнала своих легкий рейтар. Раздались сотни выстрелов из аркебуз.

— Сюда! — Орал Абдулла. — Идти!

Мы отступали обратно к храму. В дыму, среди трупов и сражающихся бойцов.

Тут же появился Богдан. Помятый, хромающий, припадающий к земле с двумя саблями. Уставился на меня. Выпалил:

— Живой!

Отвечать смысла не было. Факт налицо.

Еще несколько шагов и мы оказались у каменной опаленной стены. Тут было много наших. В основном раненые. Это тыл. Бой где-то вокруг, а сюда стекаются те, кто уже свое отвоевал и стоит пара десятков человек — прикрытия.

Битва продолжалась. Все в дымке. Звучали выстрелы, звенела сталь. Но здесь она как-то, за несколько минут моего отсутствия, сошла на нет.

Пантелей стоял, словно камень. Возглавлял силы прикрывающие раненых.

Их вносили в храм, укладывали. Кто-то отступал сам, сотоварищи перевязывали его и если были силы у бойца, он становился рядом в строй, сжимал оружие, готовился, если надо, защищать импровизированный лазарет. Возможности переправить их к Войскому, на подножие холма, за озерцо, никаких не было. Слишком много и рискованно. Битва еще не закончена.

Сжимая развевающееся знамя, мой богатырь улыбнулся мне. На удивление, хоть и был он грязен, но из всех троих выглядел самым непострадавшим. Он своим присутствием здесь обозначал некое место нашей «ставки». Хотя вряд ли его было видно в этой мгле. Но, люди знали, у храма был господарь и его охрана, продвигались сюда.

Я замер, осматривался. Дымка и не ясно ни черта. Что и как. Где какие силы.

Откуда-то сверху послышалась возня. Задрал голову. В шлеме видно было плохо, но снимать его — лишний риск. Там, в организованном без моей указки наблюдательном пункте, сидел человек. Он осматривал окрестности над дымом и видел, что творится. Отлично!

Внезапно он радостно уставился вниз, на нас, начал выкрикивать:

— Бьем! Пало знамя! Пало синее! — Чувствовалось, что аж трясет сидящего там от избытка чувств. — И алое тоже! Вот-вот! Бьем ляха! Братцы!

Этот громкий вопль поддержала тут же сотня, две, три глоток. Яростный воодушевляющий клич поднялся над полем боя.

— Бьем! Ура! Давай! Наша берет! Бьем! — Заорал, казалось весь дым.

А я понял, что до конца битвы есть у меня некоторое время на отдых. Скоро будут гонцы приезжать, докладывать что да как. Нужно будет с пленными что-то решать. Хотя до боя я уже, признаться, решил многое.

А пока, несколько минут отдыха.

Зашел внутрь храма, где было много наших раненых, привалился к стене, выдохнул. Аккуратно опустился, сел. Уперся спиной и затылком в холодный камень. Вздохнул. Здесь я более-менее в безопасности, а раз победа близка. Раз пали знамена шляхты, можно… Можно и…

Организм сам собой отключился.

Слишком велико было напряжение, слишком многое он сегодня прошел, сделал, и требовалась ему некая перезагрузка.

— Господарь. Господарь. — Этот голос принадлежал Богдану. — Ты как? Ты…

— Жив. — Я открыл глаза.

Сколько проспал? Вряд ли больше четверти часа.

Безумие, вокруг битва, стрельба, порох, крики, стоны, а меня просто-напросто вырубило в этой невероятной суете. Тело болело. Рука, скорее всего она вылетела из сустава, нужно вправлять. В остальном — спину потянул, это быстро пройдет. Ребра помял, бока оцарапал, колени сбил.

Ерунда.

Надо конечно все это осмотреть, где надо обработать, запускать нельзя. Но, ближе к вечеру, после боя. Точно не сейчас.

— Господарь, ты как?

— Что битва? Что ляхи?

Я начал медленно подниматься, опираясь спиной о стену. Богдан стал кратко докладывать.

— Знамя пало. Жолкевского с его хоругвью окружили, добивают. Они… Они черти отбиваются зло. Тут, недалеко. Рейтары наши их зажали. — Он криво улыбнулся. — Пробиться не вышло, лошадей положили. Так они пешими отбиваются. Пистолями стреляют, сами держатся. Наши тут… — Он еще шире улыбнулся, зубы показал. — Наши за пушкой отряд послали. Там же тоже, между возами бой еще идет. В дыму все. Кто, что куда, плохо понятно. Фряги…

— За пушкой? — Я хмыкнул, порадовался идее.

— Да. Сейчас вначале пару возов горящих на их строй скатят. Они же тут чуть ниже. По склону. Шагов сто. Грузят вон несколько бочонков с порохом. Подожгут все и оно прямо на них покатится.

— Толково.

— Вот и я про то. Даже без Филко надумали.

— Что дальше?

— На холме ляхи побежали. Бились с фрягами нашими, но как увидели, что по дороге им в тыл наши сотни пошли. Дрогнули. Кто еще строй держал, отступать начали. Но тут как… — Он плечами пожал, сморщился от боли. Видно, тоже ему досталось. — Кто-то побежал, кто-то не понял ничего. Сломались они, господарь, наша берет.

— Что у редутов?

— Там дыма много. Но… — Он смешался. — Гонца туда пока не послать, да и оттуда не придет. Боя слишком много. Но… Вроде отходят всадники. Не пробили они, не сломили. А как отходить для нового удара начали, поняли, в лагере беда. Часть туда, часть отступать. Неразбериха опять же.

Отлично, я так и предполагал, что атака Заруцкого на лагерь создаст в рядах врага панику. Когда ты начинаешь понимать, что слуги, шатер и имущество под угрозой — есть о чем подумать и прикинуть, что защищать в первую очередь. Панам без всего этого воевать ох как тяжело. Это мы, народ непритязательный. Даже бояре наши, из самых знатных, все же попроще будут, чем шляхта.

Да они, рыцари, дело воинское знают. Живут войной, но все же многие из них не мыслят войну хотя бы без минимального уровня комфорта.

— Голицын? Шереметев? Кто еще здесь? Кто ранен, кто пал? Из наших кто?

— Сложно, господарь. Тут не знаю. Шереметева раненого мы же там, в том храме, где ляхи стену обвалили, видели. И потом все. То ли к Войскому его успели отправить, то ли нет. Не ведаю. Шереметева старшего вообще не видел. — Богдан помедлил. — Он, как говорят его люди, а они тут есть несколько. Вроде как повел основные силы против фланга панского войска, против Жигмунта. Ударил туда.

— Батька твой что?

— Так его к Войскому… — Посуровел казак. — Надеюсь жив. Казак, он же крепкий, тертый, богом заговоренный, потом просоленный, ветром овеянный. Нас так просто саблей и пулей не взять.

— Ага. Вижу помяло тебя хорошо, знатно помяло. — Я улыбнулся ему. — Рад что ты жив, Богдан.

— А я — то как… — Он вновь расплылся в ухмылке. Чувствовалось что по — настоящему доволен происходящим, счастлив. — Я когда увидел что второй этот гусар с пикой на вас идет, а вы с первым — то сцепились еле — еле… Душа в пятки. Я коня то своего.

— Так это ты был? — Я припомнил, как какой-то всадник в дыму протаранил несущегося на меня гусара.

— А то. — Он помрачнел. — Коня жалко. Ногу сломал. Твой — то, господарь, где?

— Чего не знаю… — Вздохнул. Верного скакуна терять мне не хотелось.

Да, здесь будут у нас несколько трофейных. Хотя и били мы преимущественно по ним, кто-то из коней все же выжил. И, естественно, все что будет после битвы, мы себе заберем, как трофеи. Всех ляхов разденем, разуем, до исподнего, это уж точно. Мы их сюда не звали. Кто не повинен ни в чем…

Черт, а как понять — то?

Опять меня стали посещать мысли, а что со шляхтой делать. Одно, в бою их перебить многих, посечь, пострелять, хитростью извести людей и коней. А другое, уже пленных казнить. Да, все они интервенты. Мы их сюда не звали, приперлись сами, по хорошему каждый смерти достоин. Уверен, каждый замешан в военных преступлениях… Да, до самого такого понятия еще годы и годы. Но по факту — если грабили, убивали, жгли, пытали, насильничали… А все это оно налицо же, то и ответить должны.

Как? Самое простое, смерть.

Но, просто перебить всех этих панов? Сколько? Почти десять тысяч сюда привел Жолкевский, насколько я помнил данные разведки. А еще? Еще же есть раненые. Их тоже перебить? Будут те, кого в лагере в плен возьмут — слуги, охрана лагеря, пехота. И как быть? По справедливости… Только мы, русские, все же не народ убийц, мы народ воинов. В бою врага одолеть, это одно. Там и убить и ранить можно. А вот после боя как?

Скрипнул я зубами, крепко задумался. Пока не решалось у меня в голове это уравнение. Не встали все составные на свои места.

Тут же как.

С одной стороны — перерезать всю эту заразу и дело с концом. Но с иной — так мстить будут. А мне как-то так надо их всех запугать, чтобы и в штаны наложили, но и не переборщить, чтобы дети их и братья, двоюродные, троюродные, вся эта шляхта, сейм, да вся Речь Посполитая, не пошла на нас. Пока что получается, насколько я понимаю, войско, что стоит под Смоленском, это люди Жигмонта, им нанятые, им снаряженные. Личное его воинство. Это раз. Дальше всякие наемники, добровольцы и прочие граждане ляхи, жаждущие до добычи и магнаты, которые на нашей земле свои дела решают, политические. Кто-то одного Лжедмитрия поддерживал, кто-то другого. И вся эта зараза здесь у нас, как это по молодежному будет, «тусит».

Да так, что дым столбом стоит.

Но, это не вся сила Речи Посполитой. И если я в ярости своей всех этих панов перережу может быть уймутся их собратья, скажут. Ну, сами дураки, и начнут делить места освободившиеся. А могут решить, что уж больно зол я и всей силой навалиться. А такого мне вот совсем не нужно.

Задачка не простая.

Но из раздумий меня вывел грохот и вопли.

— Рвут… — Усмехнулся Богдан. — Вот и конец им всем.

Грохнуло еще раз и еще. Ага, значит телеги все же наши на остатки хоругви Жолкевского спустили. Ясно. Ну, видимо на этом почти все. Оставшиеся попытаются укрыться в лагере, а там уже мы им уйти не дадим. Может только ночью кто просочится. Что там Заруцкий интересно, вломился, пожег, отступил или закрепился.

Мы с ним обсуждали что рисковать не надо. Важно панику навести, посеять раздрай и если тяжело станет, если сил там много, опять в леса отходить. Его вояки в поле — то не очень стойкие. Как стоять им, коли пик нет. А вот в таких делах, рейдах, атаках и отхода, вполне толковые. Я думал, выбирал слать туда Межакова или Заруцкого. Но как-то решил, что Межаков более стойкий будет. А у Заруцкого есть кое-какие счеты к панам.

Раздумывая я неспешно двинулся к выходу.

Мечтал о том, чтобы доспех стянуть. Все же нужно было, чтобы хотя бы Ванька меня осмотрел. Промыть все ссадины, обработать. К Войскому идти с такими синяками не стоит. У него там работы будет… Дня на три.

Вышел из дверей храма на паперть. Раненых тут поприбавилось, а вот дыма стало поменьше. Людей было прилично. Но многие уже более собранно ходили окрест, собирали брошенное оружие, снаряжение. Многие стояли, опираясь на оружие, озирались, осматривались. Пока что просто сесть, отдохнуть не решались. Мало ли, вдруг враг налетит. Но видно было, что понимали — победа за нами, и сейчас ждали приказа от десятников, а те от сотников, а те в свою очередь от вышестоящего руководства.

Победа! Надо добивать отступающих, только… Сил — то нет, да и не видать. И пехоте — то как?

Явился вестовой, выбежал из дымки, подошел. Усталый, побитый, всклокоченный боец, примчался, уставился на меня. Вроде рейтар.

— Господарь… — Попытался вытянуться, но перекосило его немного. Видимо рана какая-то была или ушиб сбоку. Зубы скривил.

— Откуда ты? — Снизу раздавались вопли. Слышались звуки выстрелов и звон сабель. А также зарево видно было даже через дымку. И к небу поднимался приличный такой грибок от взрыва.

Что-то там мои парни подорвали прилично пороха.

Мимо, в этот момент десяток казаков под руководством пары пушкарей, тащили пушку. Установили ее на самой вершине за остатками гуляй-города.

— Как скатывать то, а? Как? — Выкрикнул один из казаков. — Не удержим.

— Так, ща подумаем! Коней бы. Коней…

Но я отвлекся и вновь устаился на выпрямившегося вестового.

— С чем к нам?

— Да подорвали мы ляхов. — Он улыбнулся довольной улыбкой. — Они гады на нас как налетели, но мы постреляли их. Коней много. И окружили. А они… Они не сдавались никак. Мы били, били… А у них же латы эти…

— Короче. — Уставился на него.

Он кивнул, собрал мысли воедино.

— Господарь. Жолкевский пленен.

— Сам пан гетман? Неужто.

А куда ему было деваться-то. Он же вроде как повел лично свою хоругвь на прорыв. Убивать меня или… Или переломить чашу весов, сместить ее в пользу славы Речи Посполитой. Не вышло.

— Сам. Жив, ранен… Точнее и ранен и обожжен еще несколько. Там же полыхнуло… Ох как сильно. Он правда в атаку повел… но…

— Веди, боец. — Я хлопнул его по плечу. — Враг повержен?

— Да, сдаются. Мы их там здорово.

— Веди. — Повернулся, выкрикнул. — Пантелей, Богдан, Абдулла! Афанасий Крюков, ты тоже! Собратья! Ко мне.

Первым явился Богдан. Он в целом — то рядом был. В паре шагов за спиной стоял. Всегда прикрывал меня, и из боя уже который раз вытаскивал, когда я в лихости своей своим примером прорыв закрывал. И там под Серпуховым, и тут сколько раз? Два, три?

Медаль бы ему. Да и остальным тоже.

Остальные явились чуть позднее. Лица утомленные, побитые, но с чувством радости в глазах. С Крюковым было еще трое. Выглядели они тоже не очень-то хорошо. На лицах замерли скорбные мины. Все же от десятка их осталось вот. Всего ничего.

Теряем, лучших людей теряем.

Вздохнул я, решил сказать слово вначале.

— Спасибо вам, собратья. Спасибо. Не раз сегодня вы меня от смерти спасли. Ход боя не раз помогли повернуть.

Они переглянулись и все, как один на колени пали. Я малость опешил, не знал даже что сказать.

— Господарь. — Начал Богдан — То… То служба наша такая. Мы же… Мы же тебя храним. Человека, что за всю Русь… За всех нас… Мы же видим как… — Он сбился. — Ты, если мы что и против воли твоей, то по глупости. Мы же за тебя, за жизнь твою… Кто мы без тебя?

— Так. — Проговорил я холодно. — Все понимаю. Благодарен вам, идемте.

— Мы же не за благодарность, мы по вере нашей. По службе. Мы… Должно так и будет так. Коли надо, каждый жизнь отдаст. — Все остальные кивали. — Братья аркебузиры отдали. Иван, Петр, Савелий…

Он начал перечислять.

Я вздохнул, перекрестился.

— Собратья. Ценю я ваши дела. Но дело наше не завершено. Вечером, как добьем гадину ляха, как перевяжем раны, как похороним павших, тогда… — Я вздохнул тяжело. — Тогда и слово скажу. И перед вами и перед войском всем. Перед полковниками. А они скажут слово мое всем людям своим.

Они стояли, крестились. Абдулла просто склонил голову вниз, молчал.

— Идем. — Проворчал. Махнул рукой. — Идем.

Наконец-то они поднялись и мы начали спускаться.

Всадников становилось все больше. Видя меня, все они подтягивались, поправляли снаряжение. Под ногами все чаще попадались убитые люди и кони. Наши и гусары. Правда соотношение меня не радовало. Потеряли мы в этом бою прилично хороших людей.

Но вот дальше, когда впереди все сильнее стало вонять паленым мясом, жженой тканью, сгоревшей кожей и порохом, конечно же им. Да так все это било в ноздри, что аж слезы на глаза наворачивались.

Увидел я сквозь дым позицию шляхты. Тут они встретили свой последний бой. Догорало два воза. Вокруг лежали кони. Часть из них была уложена довольно ровно. Видимо стояли они строем, и когда пали от выстрелов, то стали некой защитой для оставшихся в живых наездников. За ними оборонялась личная хоругвь гетмана, взять ее было нелегко, потому что доспехи были слишком крепки. Вот и… Подпалили. Подорвали.

Что-то горело, что-то дымило. Кто-то безумно орал там, внутри этого последнего оплота обороны шляхты.

Слышались стоны и мольбы о пощаде. В дыму возились люди. Скорее мои, чем враги. Искали выживших. Гусары бранились на польском, а наши на русском ругались зло, истошно. Видно, это были раненые, которые хотели жить, привлекали к себе внимание таким образом. Или наоборот пытались доказать, что их нельзя убивать, а надо взять в плен.

— Господарь! Сюда. — Махнул наш провожатый

Еще полминуты ходьбы по этому задымленному аду, и меня с телохранителями вывели чуть поодаль, где воняло не так сильно. Здесь несколько рейтар, спешившись, нависали над связанными шляхтичами. Было их около десятка. Но вроде бы сюда же тащили еще.

— Вот, господарь, гетман их. Жолкевский. Подле знамени нашел его. Доспехи — то…

Я уже не слушал вестового, смотрел в глаза своему врагу, а тот, стоя на коленях замер, гордо вскинул голову и уставился на меня.

— Царик. — Произнес он надменно.