Патриот. Смута. Том 13

Глава 21

Утро встретило нас туманом, поднявшимся от речушки Малая Гжать и от болот окрест. Мрачное марево, словно смог или пороховой дым, окутывало коней, людей, костры. Ветра почти не было. Видимость резко ухудшилась.

Кони нервничали. Бойцы просыпались и начинали готовиться к очередному дню марша.

Все они знали, дозоры сторожат. Лагерю вряд ли что-то угрожает. Но туман действовал на более глубоком, психологическом уровне, давил, внушал чувство тревоги.

Я, как и все воинство, проснулся от холода. Сырое выдалось утро, промозглое. Но солнце, первые лучи которого пробивались через чащу, а также отсутствие облаков на голубеющем небе, предвещали отличный день.

Письмо Сапеге было подготовлено загодя, но гонца раньше срока я отправлять не собирался.

Пусть понервничает шляхтич, пусть ощутит все нарастающее на него давление наших сил. Все же не может он не заметить, что русские дальние разъезды появились за рекой Гжать. Тут должны быть его люди, никак не могут они отсутствовать в дне пути от Вязьмы. А раз мы здесь, то не все так хорошо у Жолкевского, как хотелось бы. Это и должно давить и наводить на массу вопросов, по которым ответов у ляхов, стоящих в Вязьме, нет. Пока нет.

Понятно, что могучее конное войско Речи Посполитой прошло на восток и мощью своей кануло в туман войны. Только редкими вестовыми была налажена связь. Не могло же оно испариться? Даже после поражения, хотя уверен, вряд ли Сапега смог бы в такое поверить, кто-то бы отступал, сообщил, требовал помощи.

А тут ничего.

У меня созрел вопрос, а сколько их после битвы добралось до Вязьмы? Что сообщали и были ли послы в процессе или после разгрома? Просочился ли кто-то через отряды казаков Заруцкого, зашедших по лесам в тыл войску Жолкевского и отрезавших основной тракт, Смоленский.

Я до сих пор не мог понять выжил ли хоть кто-то в той бойне, которую устроил Прокопий Петрович, царство ему небесное и вечный покой за такие деяния.

Сапега опытный полководец. Не может он просто сидеть без дела. Какие-то действия он же предпринимает. Возможно, фуражировка и точно дозоры. Иначе — то никак невозможно сидеть в крупном городе. Если враг, в нашем лице, или какие-то озверевшие от разгула войск Жигмонта нагрянет, ввиду отсутствия стен, можно и приличным числом не отбиться. Ночной рейд — дело опасное.

Гонец от нас ушел с первыми лучами солнца.

Это был человек Заруцкого, надежный и известный самому Сапеге. Еще по Тушинскому лагерю, старый боец и старый казак. И вез он письмо с очень витиеватыми намеками на то, что с Сапегой хотели бы говорить некие силы царства Русского.

Почему так?

Вначале я мыслил, что лучше послать четкий ультиматум — или ты с нами или ты против нас и мы тебя, чертов лях, как и собратьев твоих… Но. Посидев, подумал, пораскинув мозгами, принял решение, что в таком жестком давлении нет смысла. Обозлится, напряжется, еще отступит к Жигмонту под Смоленск и мне его ловить, ведя авангардные бои с его силами прикрытия арьергарда.

А так, письмо заставит его задуматься, посеет дополнительную неуверенность, панику. Заставит потратить время. Ну а мы уже подступим. И как… Может и не ударим, но всей силой встанем. Их же там у Сапеги от силы полк, тысяча, может две. Вряд ли больше. Скорее всего многие заняты фуражировкой по селам. Или еще какими делами. Собрать их в кулак или даже подготовить быстро к отходу — время и проявление воли.

Если мне письмом удастся посеять еще больше вопросов, только лучше будет.

Ведь воинство мое конное неумолимо приближается к Вязьме. Сейчас, после ночлега, оно построилось в походные колонны и шагом, изредка срываясь на совсем уж легкую рысь, пошло на запад.

Солнце, вставшее за нашими спинами из-за вековых елей и сосен, освещало наш путь. Сырость уходила. Туман кое — где еще оставался в низинах, и непролазных чащобах, но в массе своей отступил, осел, опал росой. Погода радовала. Пока что вообще нам с ней сопутствовала удача. Не было проливных дождей, что могли остановить продвижение войска. Ни от Воронежа до Москвы, ни от столицы на запад.

Я плюнул через левое плечо. Не хватало еще сглазить.

Шли вперед и постепенно леса, бескрайние и густые, расступались, оставались позади. Дорога петляла, огибала взгорки и заболоченные участки, а также непролазные заросли бурелома.

Внезапно впереди я услышал стук копыт. Вестовой!

Сотня Якова напряглась. Если так быстро идет, то что-то не так. Руки легли на аркебузы, кто-то начал их даже заряжать. Но большинство переглядывались и просто держали руку на рукояти сабель. Все же всадник один, опасность невелика.

Он явился из-за поворота дороги, из дымки, словно призрак, всклокоченный, глаза ошалелые, злые, оскал поблескивает. Одна рука на узде, вторая инстинктивно к оружию тянется. Неладно что-то. Его остановили, ко мне — то теперь просто так и не подпускали никого. Мало ли что и кто. Проверка требовалась.

Но парень был из наших. Верные служилые люди его знали в лицо.

— Там… Там! — Выпалил он злобно.

Я толкнул коня пятками, быстро поравнялся с дозорным

— Говори.

— Там хутор и… — Лицо его перекосила неистовая злоба. — Ляхи там. Разбой.

— Много?

— Нет, господарь. — Но понял, что не обратился и не поклонился, на лице его злобная гримаса сменилась испуганной и напряженной миной. — Нет, господарь, не гневись, помилуй мя, я с вестями. Десятка полтора там, может два, но… Там…

Он был молодым парнем, скорее всего ужасов войны еще в полной мере не хлебнул. Бой, это одно, а вот разбой и сотворение всяческих непотребств с мирными жителями, совсем иное. А я, имея приличный опыт, вполне понимал что два неполных десятка бойцов в разгуле диком могли сделать, при желании, с поселком в три-пять дворов. Они же здесь ради поживы, а не чтобы защищать и оберегать, как мы.

— Вперед. Веди. — Слова как — то сами вылетели, резко и холодно.

Он кивнул, нахмурился, указал направление.

— По основной дороге пол версты и еще столько же чуть на север. Там балка, овражек, по ней лучше обойти. Наших двое остались, следят, мы бы… — Он скривился. — Мы бы может и втроем, но решили доложить.

— Все верно, собрат. Поведешь нас.

Я тут же отправил вестового к основным силам с информацией. Все же мы шли самой передовой сотней воинства конной рати. Дальше впереди только разъезды и дозоры. А воинство знать должно что впереди и куда унеслась сотня и сам господарь.

Махнул рукой.

Коней с медленного шага почти сразу перевели в рысь, поспешали. Видно было, что парень нервничает, ярится. Но понимал он, сорвись в галоп и к хутору животные придут усталыми. А нам нужен яростный, резкий удар. Внезапный и смертоносный.

Пронеслись по тракту, свернули в месте довольно приметном, у развилки, которую отмечала покосившаяся, но довольно высокая пятница.

Вестовой почти сразу повел не по дороге, а по овражку, по изгибам местности.

— Там еще двое наших, следят. Тут ближе всего подойти… Мы сами хотели. — Повторял он уже сказанное. — Но… Но там коней больше десятка. Охрана вроде спит, но нас — то трое. И мы… — Он добавил это с невероятной гордостью — Мы же дозор. Вестовые. Глаза и уши воинства.

— Все верно сделал. — Подбодрил я его вновь.

Не стоило разъездам рисковать. Их задача сообщать основным силам, а там уже решение принято будет. К тому же войско вел я сам, лично. Уж кому, как не мне приказ отдать.

За перелеском показались засеянные поля. Колосилась рожь, подступала слева к краю той балки, по которой мы шли. А за ними небольшой, примыкающий к лесу, сад, несколько огородов, плетни местами завалившиеся и домишки. Я насчитал шесть.

Дымок тянул только из одной избушки. Все такой же, уже привычной мне, высокой, топящейся по-черному.

У околицы паслись кони. Действительно больше десятка. Вроде бы двенадцать.

— Вестовые там… Там следят за ними, господарь. — Дозорный махнул рукой, показывая дальше. — Но там подъем хуже. Там на конях…

А я видел уже, что так взволновало и разозлило паренька.

Повешенные, убитые, замученные из местных. Уверен, ни в чем неповинные люди, у которых отобрали последнее, а потом еще и сами жизни. Двое повешены на деревьях, отсюда сложно разобрать, но вроде женщины. Больно одежды длинные. И еще один человек растянут, словно на дыбе. На всеобщее обозрение вблизи колодца.

Сволочи!

В душе моей словно огонь полыхнул.

— Идем. — Процедил я. — Пару пленных оставить. На разговор.

Уверен, по моей интонации телохранители и бойцы сотни Якова, что были рядом, поняли, после разговора и допроса пленных не ждет ничего хорошего. И это верно. По законам военного времени со всеми вытекающими. А как еще можно относиться к военным преступникам? Они тут что, твари такие устроили?

Пару мгновений потратил. Раздал приказы и сам толкнул коня пятками.

Сотня моя, чуть потоптавшись на подъеме из овражка, вырвалась на простор, рванулась вперед. Часть огибала поселок слева, часть справа, а основная масса шла по центру. Я с трудом подавил желание рвануться первым, возглавить атаку и лично порешить парочку упырей, истязающих мирное население. Но все же решил, что риск не оправдан.

Справятся мои парни со всем этим, подготовят. А я уже поговорю.

Скрипнул злобно зубами.

— Абдулла, по сторонам смотри, а то вдруг в поле кто-то скрывается. — Проговорил я и не торопя своего скакуна, повел его вперед, вслед ушедшей к поселку полусотне.

Оставшиеся бойцы прикрывали меня. Мало ли. Вдруг какая-то засада. Вряд ли, но береженого бог бережет.

Сам осматривался, но больше вперед устремлял взор. Там творилось самое важное.

Видел как всадники, ушедшие вперед, ловко окружают поселение. Вражеские кони занервничали, зафыркали. Они почувствовали и увидели наше приближение быстрее, чем враги.

А вот и первый лиходей!

Среди стреноженных скакунов вскочил человек. Уставился, замер, засуетился. Расстояние было большим, но думалось мне, в глазах его сейчас ужас стоял. Проснулся, а тут такие гости.

— А! — Заорал он что есть мочи, буквально через миг. Видимо столько ему понадобилось, чтобы мозг поверил в увиденное и накативший страх позволил произнести хоть что-то.

Тревога. Но, в целом — то было уже поздно.

Рейтары мои легкие, кто с аркебузой наперевес, кто с саблей, были уже у околицы. Миг и ворвались в поселок. Вряд ли кто-то из разбойников будет готов оказать хоть какое-то сопротивление. Да и запереться в домах идея глупая. Они же не знают, что жечь строения мы не планируем.

Кто-то выбежал из дома, метнулся к лесу. Еще кто-то схватил копье. Они оказывались на улице, выкатывались, выпрыгивали полуголые, в исподнем, подпоясанные только перевязями с оружием. Пытались хоть как-то организовать сопротивление. Понимали — их не простят, не пощадят. Инстинктивно чувствовали это, а помирать явно не хотели. Убегать, вот реальный план, но вокруг уже были мои люди.

Грохнуло несколько выстрелов.

Клубы дыма потянулись к небу, слегка заволокли дворы.

Но, все же до крепкого боя этому налету было далеко. Когда мы неспешно подъехали к околице, все уже было кончено. Их кони захвачены, стоят подергиваются, рядом гарцуют мои бойцы. Трое разбойничков стоят на коленях у колодца. Как раз там, где был привязан, растянут человек. Его снимали мои люди. На улице гарцуют рейтары, врываются в дома, проверяют не спрятался ли кто из врагов.

Хлопнул выстрел, еще один. В саду слышался звон стали и крики. Но почти сразу все стихло.

Подъехал, встретил оставшиеся при мне силы, Афанасий Крюков. Лицо его было мрачным. Привстал в стременах, поклонился. Начал доклад. Говорил холодно.

— Двенадцать человек, господарь. Трое вот здесь. — Кивнул в сторону жмущихся друг к другу испуганных пленников. — Еще девять убиты. Местные… — Он скривился. — Наши все… Потерь нет, но здесь… — Он собрался, подобрал слова. — Здесь в поселке все мертвы.

Я смотрел на него и видел, как холодная ярость пылает в глазах этого молодого служилого человека.

— Убиты?

— Замучены. — Скрипнул он.

Я спешился. Говорить, в целом, было не о чем. Мы налетели на вражеский отряд, занимающийся бесчинствами. Осталось выяснить, кто они такие, что здесь делают. А потом… Потом оставить их здесь мертвыми.

Медленной походкой подошел, взглянул на троих.

Один, средних лет, со сломанным носом. Гордый орлиный профиль ему прилично так помяли при захвате. Еще двое помоложе, но уже с усами вислыми, похожие друг на друга, явно родственники. У одного стреляная рана в плече. Он рукой прижимал то место, из которого струилась кровь. Второй совершенно осоловевшего вида. Все трое в нижних рубахах, бледные, одуревшие от страха.

— Ну что, кто такие будете?

— Мы, мы шляхтичи полка Яна Сапеги. — Попытался сесть поудобнее и набычиться тот, что был постарше. — А вы кто?

Черт! В голове моей весь план начал рушиться. Как можно договариваться с тем, люди которого творят всяческие бесчинства. Да, война. Все понимаю. В это время о таком слове, как гуманизм, мало кто слышал. Но это же православные христиане? Или все же нет.

— Ты веры какой, пан? — Процедил я сквозь зубы.

Он уставился на меня, прищурился.

— А тебе — то что? — Смотрел зло, вину свою явно не признавал. Чувствовалось, что считает, даже сейчас, стоя на коленях, что прав был. И люди, убитые им, это никто. Просто грязь под сапогами.

Абдулла заворчав, сделал шаг вперед. Он стоял рядом и был готов хлестко ударить пана по лицу. Но я вскинул руку, остановил своего татарина.

— Погоди. Поговорим пока.

— Поговорим. Что? Русские. Не наговорились еще с Жолкевским. — Он ощерился. — Что, побил он вас уже, по лесам разбежались, как жуки.

Какой наглый. Ну да ничего.

— Пан, это вы здесь всех? — Спросил я холодно.

— А коли так, то что? Ты меня и так и так бить можешь. — Усмехнулся мне в лицо. — Только смотрю я, беден ты русский, и отряд твой беден. Я тебе денег…

Пока он говорил, рука моя легла на рукоять кинжала, медленно оружие вышло из ножен, а пан не видя этого, продолжал.

— Ты меня к Сапеге веди, на поклон к нему иди и глядишь, он тебе денег заплатит. — Он взревел громко. — Слышите! Пан Сапега всем заплатит! За меня, за нас. А помилует вас, обор…

Договорить он не успел, клинок рассек ему горло. Слишком наглый, слишком глупый, слишком самонадеянный. Шляхтич захрипел, кровь пошла ртом и хлебнув раз, другой, выпучив глаза, он завалился набок.

На лице своих людей я видел вполне довольные мины. То, что сотворили здесь эти люди, зло. Но еще большее зло, это оскорбление. Такое нельзя спускать.

— Сколько сил у Сапеги? — Я уставился на одного из молодых родственничков.

— Я… Я… — Заикаясь выдал тот, что сжимал рану на руке.

— Сколько?

— Полк… Нас… Чуть больше тысячи. — Промямлил он.

— Сколько в Вязьме?

— Так это… Так… Половина, примерно.

— Сколько вы тут убили?

— Так тут это…

— Сколько?

— Да не считали мы! Не считали! — Сорвался он на крик.

Говорить смысла никакого не было. Все что нужно, я в целом узнал. Дальше у людей Сапеги мы спросим за весь тот ужас, что они здесь сотворили. Пан мне пояснит, расскажет и… Ответит.

— Убить обоих. — Холодно проговорил я.

Повернулся, двинулся к домам, которые сейчас осматривали мои люди.

За спиной раздались звуки сабельных ударов и стоны умирающих. Все было кончено быстро. Мы не звери, чтобы мучить и пытать. Но этих гадов оставлять в живых никак нельзя.

На душе было тяжело. Но, что поделать, это война, и это ее истинный лик. Чертовы рыцари, только с виду рыцари без страха и упрека. А когда дело доходит до фуражировки, превращаются в сущих упырей.

Вздохнул. И натерпелась же земля наша.

— Господарь! Господарь! — Выкрикнул один из рейтар, высовываясь из дверного проема.

Он вырвал меня из раздумий, и я уставился в его сторону.

— Тут живая девочка. Наша.