Патриот. Смута. Том 13

Глава 22

Живая! Хоть кто-то выжил в этой бойне. Невероятно.

Я перекрестился. Инстинктивно как-то это вышло. Вроде никогда я не был человеком религиозным, но время, то время, в котором я пребывал, все больше накладывало на мои действия относительно религии свои отпечатки

— Хвала небесам, хоть кто-то жив в этом царстве смерти.

Девочку вынес на руках один из бойцов, поставил на землю.

— В подполе хоронилась, господарь. Но когда нас услышала, родную речь, позвала. — Но улыбки на его лице не было. — Вытащили, накормить бы.

Да, радовался парень, как и я, что хоть кто-то жив. К тому же ребенок не пострадал от этих упырей, что отлично. Но понимал я, что там, за порогом дома, внутри, трупы. Ее семья погибла от рук шляхты. Никого в своем диком разгуле не пощадили эти фуражиры. Для них, панов и свои — то крестьяне, холопы, не всегда имели ценность. Недаром столько восстаний в восточный части Речи Посполитой происходило. И все они поддерживались самыми низами. А уж на чужой земле, какое здесь человеческое отношение.

Я уставился на девочку, та на удивление, не плакала.

Грязная одежда, чумазое лицо и руки. Что на ней вообще накинуто? Как понять то… Вроде платье, только замаранное все, да и до этого видимо не сильно богатое из дерюги сделанное. Или рубашка родительская, что часто делалось еще и как оберег. Сколько лет ей? Тоже сложно сказать. Слишком худая, изможденная, бледная. Волосы в косу заплетены, русые, наши.

Смотрела она на меня глазами своими большими, голубыми, глубокими. Но столько в них боли было, что… Потом за спину глянула, потом снова на меня.

А я словно обмер.

И в душе просыпалось что-то древнее.

Что сказать ей? Она в свои… Да черт знает сколько ей… Она в эти свои столь малые годы уже столько повидала. Судя по худобе, голод. По мозолям на руках, тяжелый труд в поле, помощь родителям. Лишения, тяготы, все ужасы войны, когда все бьются против всех. И крестьянская семья просто выжить пытается.

Все видел этот ребенок. Смута, чтобы ее черти разорвали, лишила сотни, тысячи, десятки тысяч детей всего, что они имели. У многих отобрала жизнь.

Какова была бы ее судьба?

Не приди мы, может она тоже выжила бы. Может кто-то из местных вернулся бы. Скрывался в лесу, пришел, нашел. Кто-то смог приглядеть. Или умерла бы она с голоду? Ведь ляхи забрали все. А урожай собирать, это же время еще. Может и прожила бы на подножном корме. Да только долго ли. Или нашли ее и…

Думать о таком мне не хотелось. Жива, слава богу!

Смотрел я на нее и слезы наворачивались.

Мне, человеку века иного, было невероятно, безмерно тяжело видеть тот ужас, который отражался в ее глазах. Холодных и почти безжизненных. И понимал я, припоминал, когда с отцом, прошедшим Великую Отечественную, говорил, что о многом не рассказывал он. Спросишь, молчит, только в глазах такая печаль и грусть, что словами не передать.

Видел он все тогда. Видел такое. А мне хоть и приходилось, но все же меньше.

— Дядь… — Прошептала она тихо, обращаясь как-то по — наивному к тому, кто вытащил ее. — А это кто? Кто такой… Красивый?

Служилый человек опешил. На меня уставился, молчал.

А я сделал шаг вперед, присел на одно колено, обнял ее. Каким-то порывом душевным понял, что не могу я иначе. Не в силах видеть это. Должен пожалеть, прижать к себе, сберечь, схоронить девочку эту. И… Может быть в ее лице еще сотни и тысячи таких же детей, которые от Смуты, что в стране моей страдают. Сберечь.

Прижимая ее, я услышал тихий шепот.

— Они же всех нас… Всех… Мама плакала… Кричала, просила. И дед… Дед…

Слезы затмили мне глаза. Злость дикая нахлынула так, что аж дыхание встало. Сердце забилось, запылало жаром. Упыри чертовы! Я прижал ее еще сильнее. А она задала мне еще один вопрос, от которого казалось, сердце в груди моей сжалось и резануло так, что, пожалуй, и саблей не так уж и больно и кнутом терпимо.

— А за что?.. За что нас?

И что сказать ей? Как ответить мне? Человеку, что живет вторую жизнь? За что эти твари пришли и посекли всех здесь. За еду? Просто так? Слова не подбирались. Не мог я из себя этого выдавить.

— Все… Все кончилось. — Только и смог произнести.

Черт. Для нее — то да. А для остальных? Что, когда? Сколько еще? Только зубы скрипнули.

— Спа… Спасибо. — Она дернулась, и я ощутил, как трясет ее. Захныкала.

Сам прижимал ее, чувствовал, как солоно стало на губах. Как по щекам слезы текут. Солоно и очень… По-настоящему зло. Так зло, что хочется рукой одной взять весь мир и вверх дном перевернуть. Праведная ярость, дикая, но такая человеческая.

И мысли в голове.

Как вот с этими людьми мне говорить? С этими… Договариваться? Как? Да. Черт возьми, это жизнь. И война, если мы ее продолжим, она же приведет к смертям и с нашей стороны, и с их. Разорение будет и здесь, и там. И веры они тоже нашей, православные. Сапега этот вроде бы как, по крайней мере.

Но, девочка эта заронила в душу мою такую злость, такие чувства и эмоции, что засомневался я. Крепко задумался.

Стоит ли оно того? Или… Или как Ляпунов?

Крепко сжал ее, поднялся вместе с ней, удерживая за спину, прижимая к себе, согревая теплом своим. Разделял я с ней всю боль ее и скорбь. Все ужасы, через что она пришла. Чувствовал, слышал, что ревет она взахлеб. Все то, что было, перетерпела, но сейчас, сейчас чувствуя безопасность, исходящую от меня, дала волю чувствам.

Уткнулась в плечо и всхлипывала, заливалась, стенала. И я плакал вместе с ней.

Служилые люди, что вокруг стояли, видели все это, глаза их расширялись. Крестились они.

Казалось, прошло… Да черт знает, сколько времени прошло, пока держал я ее на руках и слезы девочки впитывались в мой кафтан. Успокаивал ее теплыми словами, покачивал. Проговорил, обращаясь к бойцам.

— Вестового в войско. — Тихо, спокойно выдал. Все же поток эмоций я смог остановить. Страшно и тяжело видеть такое. Но, опыт давал о себе знать. — Десяток сюда чтобы прислали. Дозор организовали. Наших всех… — Я стиснул зубы. — Всех наших похоронить, а ляхов отдельно, в лог свалить. Пусть воронье их жрет, упырей чертовых.

Бойцы, что слушали, кивали, а я продолжал.

— Ее тут оставим. С ней двух наших. Пока десяток ждать будете, накормить, только немного, чтобы живот ее выдержал. — Пристально посмотрел. — Головой отвечаете за нее.

— Сделаем все, сделаем господарь. — Закивал стоявший вблизи Афанасий. — Самых толковых оставлю.

— Как десяток придет, пусть ее им передадут. А потом уже и войску основному, в обоз. Там Войскому. — Я прочистил горло, кашлянул. — Скажете, лично от меня. Чтобы осмотрел и при нем она была. До приказа

Опустил девочку, поставил на землю, вновь на колено перед ней встал.

— Мне ехать надо. Милая. — Проговорил спокойно, улыбнулся. Погладил по волосам ладонью нежно.

Увидел в ее глазах нарастающий страх и сразу же добавил.

— Не бойся. С тобой мои люди останутся, накормят, напоят. А потом лекарь тебя осмотрит. Все с тобой хорошо будет. Обещаю.

Она помолчала, кивнула, выдавила с трудом.

— Спасибо… — Видно было, что с радостью бы поехала она со мной, а не оставалась здесь. Но так нельзя. Ей нужен уход, а не скачка к Вязьме.

Поднялся, погладил ее по голове еще раз и словно само собой как-то родился вопрос у меня.

— Как звать тебя, милая?

— Надей… Надеждой мамка… — Она всхлипнула.

— Надежда значит. — К горлу словно ком подступил. Надежду значит я спас. Мы спасли. Как после такого в знаки и символы не поверишь.

Отошел на шаг, повернулся, взлетел в седло.

— Не бойся ничего. — Молвил ей, а потом уже громко и зычно своим собратьям — По коням!

Бойцы медленно поднимались в седла, и мы всем отрядом двинулись обратно к дороге.

Ехали молча. Я обдумывал произошедшее.

Вся вылазка заняла у нас не больше получаса. Вернувшись к Смоленской дороге, мы оказались где-то в центре моего конного воинства. Стройные колонны двигались вперед, на запад. Мы, построившись узким строем по двое и чуть ускорившись, стали обгонять.

Служилые люди, видя меня, привставали в стременах, кланялись.

А я думал.

Выходило, что по всей земле русской от Смоленска досюда. На север и на юг на несколько дней пути, растянулись фуражиры короля Жигмонта. И все дальше и дальше эта зараза, гниение это проникает внутрь нашей земли. Все больше банд, отрядов, лиходеев под знаменами Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского.

Надо кончать с этой гидрой. Отсечь головы, сжечь.

Понимал я это давно, а вот здесь воочию увидел. И ох как не по — нраву мне оно все это пришлось.

Через некоторое время сотня Якова вновь вышла в авангард. Мы вновь пересекли какую-то речушку, название которой я не знал. Уверен, на картах она была отмечена. Но не до них мне было. Идем да идем по тракту к Вязьме.

Через водную преграду имелся мост. Новый, недавно срубленный.

Каркали вороны. Много их было и вились они, садились чуть поодаль в камыши.

Там, когда переправлялись, я приметил пару сваленных подвод, а еще трупы. Послал разведать. Дозорный вернулся бледный, доложил, что с виду на ляхов похожи, но разобрать трудно. Подойти, смердят сильно. Убиты давно, стрелами. Возы явно пытались оттащить к лесу, чуть поодаль, как-то спрятать, но не вышло. Опрокинули там, где они окончательно встали. Разломали. Сделали так, что ремонту они практически не подлежат.

А мертвецы, числом до десятка раздетые, разутые, полностью нагие. Тоже валяются.

Дозорный был напряжен, говорил поглядывая по сторонам.

— Там дальше, господарь, там в лесу… Я глянул. Мертвые висят, покачиваются, несколько.

Странно, почему ляхи не похоронили своих?

— Давно, значит, говоришь. — Протянул я задумчиво, уставился туда, куда указывал дозорный.

— Давно. Неделю или даже больше. Там… — Он кашлянул. — Уже и зверье, и птицы постарались.

Понятно.

Махнул рукой и мы двинулись дальше. Приказал по сторонам смотреть. А то мало ли что. Если на обоз с парой десятков человек напали, то… Да черт знает, вдруг этим разбойникам в голову взбредет на нас налететь. Примут за врагов.

Тут же как, если пораскинуть мозгами, у них, у тех, кто здесь остался, все враги. Кому им верить? Чья информация для них истинная? Кто для них царь? Все бросили их, ушли и оставили на произвол судьбы перед ликом сильного и страшного врага, шляхты короля Жигмонта. Там, ближе к Москве, какие-то непонятные разборки. Знают ли они, что Лжедмитрий второй уже не правит ничем и сил у него нет? Знают ли, что Шуйский отправлен в Монастырь? Или для них все, это враги?

Сложно будет с ними говорить. Если связь всякая нарушилась давно, то не понимают они что творится.

Из раздумий меня выбил явившийся вестовой. Лицо его было напряженным.

— Господарь. — Поклонился он. — Я с севера. Далеко заехал. Наверное на версту, может даже две. С отрядом небольшим. И… Как возвращались из леска… Следили там. За нами.

— Кто? — Поднял бровь.

— Да… В том и дело. Не ясно. Тут же леса да болота. Много этого. Мы подошли, а их уже и след простыл. Вот к тебе с докладом.

— Ясно. — Я взглянул на небо.

Солнце уже почти достигло зенита.

До Вязьмы всего несколько часов. Это могут быть как бойцы Сапеги, так и те, кто бил фуражиров.

Мы двигались дальше и то здесь, то там на обочине дороги, все чаще видели сломанные, обожженные повозки. Недавние и уже поросшие травой холмики с покосившимися крестами. В траве иногда поблескивали кости. Пятницы, установленные развилках, кое где были покорежены. Где-то прямо вывернуты и брошены.

То здесь, то там на деревьях висели трупы.

Воронье кружилось, гомонило.

— Мда… — Протянул Богдан, поглядывая по сторонам. — Чем дальше на закат, тем… — Он кашлянул. — Тем паршивей.

— Здесь жизнь не мед и не сахар. — Пожал я плечами.

— Так на Поле тоже. — Он вздохнул.

— На Поле людей не так, чтобы много было. А здесь… Здесь — то населения прилично жило. Кто разбежался, кто в леса ушел, а кто вот… — Лицо мое стало суровым, а в голосе послышались стальные нотки. — А кто-то вот как та деревенька. Жили, молились, что обойдет их лихо. Но… Не срослось.

— Господарь. Смута и война. — Кивнул казак. — Оно всегда же так. А девочка… Ты ее прямо… Как родную.

Я уставился на него.

— А чего? Ты же… Господарь, а там девчушка какая-то. — Он явно не понимал отчего и почему сделал я то, что сделал.

— Богдан. Девочка эта натерпелась такого… — Я договаривать не стал. — Как же не родная она мне? Мне все люди русские родичи. И она… Она же без нас пропадет. Я ее защитить должен. Кто же еще? Кто еще, как не я и не мы все? А?

Казак посерьезнел, перекрестился.

— Господарь. Дивлюсь я. Такой лютый ты в бою, а благодати в тебе и… И христолюбия столько… Хоть в храм редко ходишь, и молишься редко, а дела делаешь… Кажется, что и не каждый святой такое все и делать смог бы. — Он похлопал себя по груди. — Вижу оно все в тебе не напоказ, как у многих. А вот тут. В груди. Так как-то.

— Богдан. — Я усмехнулся невесело. — Время такое. Делаю то, что должно. И от вас требую.

— Так мы с радостью же… — Он понял, что сморозил несколько не то, замялся, продолжил. — Мы по твоему приказу все. Верно Абдулла?

— Господарь славен и чист душой, казак. — Проворчал Абдулла. — Мы служим ему по зову сердца. Не только по долгу. Так.

Повисла тишина. Казак явно обдумывал сказанное. Внезапно тряхнул головой, проговорил.

— Точно так, товарищ мой. Не думал, что скажу это. — Улыбнулся.

А мы тем временем двигались дальше.

То здесь, то там, все чаще виделись поля. Вестовые докладывали, что даже кое-где встречались ими совсем недавно покинутые дома, поселки, хутор. При виде людей разбегались все. У местных жителей давно в лесах, судя по всему, были оборудованы укрытия и тайные жилища. Поля — то жечь ляхам, а какой смысл? Они это все прибрать потом смогут. А не сажать… Можно и не сажать было, но тогда, обречь себя на верную смерть.

Видимо тот, кто стоял здесь за сельским населением, принял решение, что сажать надо. Почему? Как? Это сложный вопрос.

Может для Жигмонта они сговорились, чтобы войско его не померло под Смоленском. И все это должно достаться ляхам, а местное население пусть с голоду мрет. Страшный, неприятный, но вполне реалистичный вариант. Ну а второе — местное дворянство, не севшее в оборону Смоленска, а оставшееся окрест, надеется и верит, что придет из Москвы подмога и погонят они Жигмонта поганой метлой.

В таком случае не посадить хлеб, это подвергнуть всех, кто остался здесь, риску голодной смерти.

Видимо поэтому, найдя какой-то компромисс, во время гражданской войны бедное крестьянство трудилось, не покладая рук, снабжая и наших, и тех, кто постоянно приходил, требовал, грабил. Мучил и истязал.

Такова страшная судьба крестьянства во время войны. А какие варианты?

Бежать? На дорогах вооруженные разъезды, убьют. Лесами уходить. Можно заплутать так, что и света белого не увидишь. Не просто все. Ох, не просто.

Тем временем солнце клонилось все ближе к закату. Вестовой, отправленный к Сапеге, не вернулся. Но я, в целом, так и думал. Скорее всего Ян, получив чудное известие от своего старого знакомца Заруцкого, будет допрашивать вестового. Насколько серьезно? Кто знает. Будет ли прибегать к пыткам или просто поговорит? Да тоже не ясно.

Человек отправленный на дело был закален и опытен, но… Мой опыт говорил, что перед серьезными пытками еще никто устоять не смог. Так что при желании, Сапега смог бы получить прилично информации о нас. Сделал ли он это? Сложный вопрос.

Исходя из разговора с Иваном Мартыновичем была у нас надежда, что Сапега, не очень-то любимый королем, может быть хоть какой-то ниточкой к лояльности Великого Княжества Литовского. К тому же его родич, стоящий при короле канцлером, хоть и перекрестившийся в Латинскую веру, все же тоже Сапега. Для таких людей вероисповедание — политическое решение и сила. Откуда ветер дует, чье влияние сильнее, та и вера.

Если мне не изменяли исторические познания, многие князья и магнаты Великого Княжества Литовского прилично так раньше, на заре расцвета этой земли, когда она еще не была связана унией с Польшей, вообще были язычниками. А дальше? Есть плюс в перекрещивании в православие — не проблема, делаем. Нужно стать католиков — да пойдет и так. Конечно, со временем все это в плане традиций становилось все реже и все больше вызывало негатив и некое пренебрежение иных магнатов, более устойчивых в своей вере. Но некие представители значимых семей Великого княжества Литовского того времени не раз меняли в ходе жизни свою веру.

И вот с таким человеком мне придется в самое ближайшее время иметь дело.

С этакой сумой переметной.

Но. В данном случае как раз ставка и делается на это. Есть надежда, что некоторые предложения и преференции клану Сапеги, позволив ему ощутить свое могущество и, возможно, встать против короля. Совсем недавно по Речи Посполитой прокатился рокош Зибжидовского. Гражданская война, вызванная неудовольствием политики короля Жигмонта.

А раз так, то… Как говорится, «можем и повторить»

Все же лучше воевать с ляхами имея не просто стремление одержать военную победу. А заручиться помощью тех, кого можно противопоставить власти их короля. Некую оппозицию действиям Жигмонта и его иезуитам. И, как итог противостояния, вся она, партия противников, по идее, вполне могла отвалиться либо в отдельное государство, либо той же унией или чем-то схожим с ней, объединиться с Московским царством.

А это раскол в стане врага и это замечательно.

В таких раздумьях я провел вторую часть дня. Солнце клонилось к закату, Вязьма ждала нас.