Парторг 5

Глава 7

После визита Билла прошло три недели. В тот же вечер в Москву ушла моя подробнейшая докладная и…… Ти-ши-на.

Через неделю я получил письмо от Билла с просьбой расшифровать мой список, что сразу же сделал. Мы успели посоветоваться со всеми заинтересованными лицами, каждая позиция была обсуждена, и на моём рабочем столе лежал отпечатанный на машинке экземпляр. Печатала, естественно, Вера Афанасьевна. Она оказалась машинисткой от Бога и вдобавок ко всему неплохо разбиралась в строительном деле.

Чуянов из поездки по области вернулся через три дня. Я ему, естественно, всё подробно доложил. Он меня похвалил и поздравил с продвижением по партийной служебной линии, а потом сам целых два часа рассказывал нам с Виктором Семёновичем о своей поездке.

Особенно подробным был рассказ о Михайловке и Урюпинске, ещё одном небольшом городке на северо-западе области, который тоже избежал страшной участи немецкой оккупации.

Ценность Урюпинска только в одном. До войны одним из его основных промышленных предприятий был крановый завод. Когда военная гроза стала приближаться к городу, предприятие эвакуировали на восток. И вот теперь его экстренно возвращают и требуют сделать это очень быстро. Завод должен освоить производство нового типа кранов, которые уже получили название: башенные краны строительные монтажные, БКСМ.

Отечественных кранов такого типа ещё нет, но сами краны есть, немного правда, и все они немецкие, купленные в Германии в тридцатые годы. Уже есть концепция создания отечественного производства, воплощение в жизнь которой было намечено на конец третьей пятилетки, прерванной войной. И вот теперь перед поредевшим коллективом Урюпинского завода поставлена амбициозная задача: к началу 1944 года начать выпуск отечественных башенных кранов, причём с индексом не меньше трёх, то есть грузоподъёмностью не меньше трёх тонн.

В Михайловке практически построены цементный и кирпичный заводы. Они с каждым днём наращивают выпуск своей продукции и гарантированно месяца через три-четыре полностью обеспечат все потребности Сталинграда и области в этих строительных материалах и даже начнут их поставки в другие пострадавшие от войны области.

Абвер, структура по-прежнему серьёзная, похоже, не оставляет меня своими «заботами». Об этом свидетельствуют две попытки налёта люфтваффе на Михайловку и Урюпинск. Они даже почти долетели и сумели отбомбиться, правда, в чистом поле. Весь ущерб был в разгоне одного из стад коров под Урюпинском. Испуганных животных потом полдня собирали по окрестностям.

Кроме этих двух районов области, дела в которых у Алексея Семёновича на первом месте, есть ещё и третий. Это расположенный выше по Волге Камышин. Сто сорок километров от линии фронта для авиации не расстояние, и этому небольшому волжскому городу одно время люфтваффе отсыпало полной чашей. Разрушений в нём тоже хватает, конечно, они не идут ни в какое сравнение со Сталинградом.

Камышин восстанавливается, и, как и Сталинград, во многом силами городских черкасовских бригад. Уже можно сказать, вернулись к жизни все его предприятия. Конечно, не везде достигнут довоенный уровень, но очень многое, крайне необходимое нам, поступает именно из Камышина.

Начавшимся разделением полномочий, а самое главное, ответственности, Чуянов очень доволен. Не знаю, что у него в душе, но чисто внешне складывающееся положение дел его устраивает. Номинально он остаётся первым секретарём горкома партии, но спрос за всё происходящее в самом Сталинграде не с него. Прежние заслуги остаются при нём, и отблески наших успехов мимо него не пролетают. Хоть по факту и свадебный генерал, но всё равно штаны с красными лампасами.

Такой вывод я сделал после разговора об опытной станции. Полнейшее по сути равнодушие, просто принял к сведению и всё. И даже более того, Чуянов спросил меня, не забыл ли я о своих подшефных во втором районе области.

Я, естественно, не забыл и, если всё сложится на опытной станции, сразу же займусь и ими.

Забот и хлопот за эти три недели у меня прибавилось. Я кручусь, как белка в колесе, по факту практически занимаясь в Сталинграде абсолютно всем и стараясь организовывать всех вокруг меня также.

Мои коллеги по отделу в партийном доме не сидят. Трое из них работают на область, и я с ними почти не знаком. Общаемся мы исключительно через Веру Афанасьевну, и, наверное, это было неправильное решение, создание объединённого отдела. Хорошо, что это в компетенции Чуянова, и он склоняется к этому же мнению. С остальными коллегами я иногда пересекаюсь на объектах в городе, но основное общение тоже с помощью единственной нашей дамы.

Совершенно неожиданно мне пришлось спасать один из полностью проваленных участков работы в Сталинграде. Сразу же после окончания боёв было принято решение о самом настоящем спасении детей и подростков, оказавшихся на улице. Их было очень много. Были выделены необходимые силы и средства, созданы специальные реальные училища отдельно для девочек и мальчиков, в которых детям-воспитанникам с первого дня постарались создать очень хорошие условия. Выполнение многих задач в этом деле было поручено армии, в частности организация снабжения и обеспечения кадрами.

А вот с созданием обычных ремесленных училищ в самом Сталинграде произошёл полный провал. К первому июня не было создано ни одного, и претензии некоторые были готовы предъявить и мне.

Всё дело в том, что все шансы возродить одно из ремесленных училищ планировалось в Сарепте. Для этого судоверфь, или завод № 264, от государства получила всё: кадры, материалы и деньги. А я, такой красивый, получается, пришёл и отжал для своих целей создание политехнического института.

Если очень захотеть, то здесь можно нарисовать и нецелевое использование выделенных государственных средств. Это в нынешних реалиях сорок третьего серьёзнейшее обвинение. При более внимательном рассмотрении вопроса абсурдность этого обвинения видна невооружённым глазом.

На базе старого реального училища № 4 новое открыть нельзя по одной маленькой причине. Использовать для этого можно только учебный корпус, но исключительно для учёбы. Жить там воспитанникам, конечно, можно, но с такими нарушениями требований, что точно можно пойти по расстрельной статье. Там, например, спать продется на полу. Столовой и кухни нет. Туалеты, правда, в здании есть, но их откровенно мало. Утром там будет столпотворение. И это только то, что сразу бросается в глаза. Спальный корпус есть, но работ на нём не велось, и лишь появление нашей бригады сдвинуло дело с мертвой точки.

Мне претензии не предъявляются по нескольким причинам. Первой задачей ремесленных училищ является обеспечение квалифицированными рабочими кадрами предприятий города, но через два года. В ремесленные училища должен быть организован призыв с четырнадцати-пятнадцати лет, и обучаться там должны два года.

Мне удаётся эту задачу эффективно решать уже сейчас. Ремесленные училища должны создаваться силами заводов и предприятий, и рабочих на это дело надо отвлекать немало. А их и так не хватает, поэтому помещений для ремесленных училищ просто нет физически. И организовать их строительство к началу нового учебного года смогу только я. Кроме этого, во всех школах, где были хоть какие-то пригодные помещения, организованы пионерские лагеря, а в Блиндажном в новую школу набрали полторы тысячи учеников.

В Спартановке строительство новой школы идёт вообще фантастическими темпами. Там уже поднялись стены первого этажа выше окон. И всё это благодаря только одному человеку, Василию Матросову.

За три недели к нам прибыло ещё полторы тысячи пленных и спецконтингента почти две тысячи человек. На этот раз среди них не было ни одного человека, кто мог помочь нам в организации наших вузов.

Пленные немцы направлены в Спартановку, на строительство мединститута и на усиление тех объектов, где они уже работают. Мост через Мечётку скоро будет отремонтирован полностью, и по нему будет открыто полноценное движение. Его грузоподъёмность будет до семи тонн, а это значит, что он выдержит гружённый под завязку «Студебеккер».

Почти пятьсот человек из прибывшего контингента приступили к строительству нового водозабора почти напротив Спартановки, а другая, такая же по численности группа, начала ремонт важнейшей составляющей системы водоснабжения Сталинграда: водо-заборно-фильтровальной станции на вершине Мамаева кургана.

Это два огромных железобетонных резервуара для воды, насосное оборудование, система фильтров и распределения воды, построенные перед войной. Она снабжала чистой питьевой водой большую часть Сталинграда, в том числе его центр и заводы-гиганты. Очень ценным было то, что из них вода шла самотёком и её хватало почти на двое суток.

Во время боёв за неё шли упорные бои, в которых мне пришлось участвовать, и несколько раз она переходила из рук в руки. Станция сильно пострадала, особенно резервуары, а оборудование было полностью выведено из строя.

И вот теперь поставлена задача восстановить станцию и включить в создаваемую новую систему водоснабжения, главным отличием которой является другое расположение главных водозаборов: выше по течению, наискосок от Спартановки. Работ там не на один месяц.

Хотя я отвечаю за восстановление всего и вся в городе, но за жилищное строительство, школы, больницы, возобновление институтов напрямую, без прокладки в виде инструктора отдела. Кроме этого, на мне опытная сельхозстанция.

Её немногочисленный персонал на добровольной основе, без раскачки, включился в работы, начатые тремя нашими учёными, и результат уже есть, особенно у Левандовского. Он уже наладил учёт всего поголовья станции и в один из моих приездов продемонстрировал мне составленную картотеку.

Теперь на станции в любой момент могут ответить какие удои у каждой коровы, жирность её молока, как прибавляют в весе поросята и какая яйценоскость несушек. Кроме этого, им взяты на учёт немногочисленные уцелевшие гуси и утки. Думаю, что Левандовский планирует начать работать и с этими птицами.

Причём Левандовский взял на учёт всё сплошняком, и частное, и государственное поголовье.

Жена Самсонова в процессе переезда, а дама Антонова не только уже успела приехать, но и вступить с ним в законный брак.

Когда я её впервые увидел, то был потрясён, что в этом тонком, звонком и прозрачном создании ещё держится жизнь. Она стояла у окна, и солнечный свет, пронизывая её насквозь, делал почти невесомой. Кожа на руках натянута так, что проступала каждая косточка. Глаза огромные, словно выжженные изнутри. И эта пугающая худоба тех, кто познал настоящий голод.

Сразу видно, что она очень хорошо знает, что такое голод. Для этого надо один раз увидеть, как она берёт, держит в руках и ест хлеб. Вероника Юрьевна, так её звали, взяла ломтик обеими руками, поднесла к лицу, на мгновение замерла, вдыхая запах, а потом осторожно, маленькими кусочками, словно боясь, что это исчезнет, начала есть. Каждую крошку, упавшую на стол, она подбирала пальцем и отправляла в рот.

Я сразу распорядился её освидетельствовать, и Вероника Юрьевна в качестве свадебного подарка получила усиленное диетическое питание: вместе с детьми станции получать дополнительно наш белый хлеб, тридцать граммов масла и изюм. Антонову она помогать стала на следующий день после приезда.

Работа по восстановлению институтов идёт успешно. Все приказы подписаны, но по одной кандидатуре был отказ. Со дня на день возможно даже начнутся вечерние подготовительные занятия в одной из групп политеха. Набрано уже больше тридцати человек.

Некоторые преподаватели уже оформили вызов своим семьям и даже со дня на день ожидают их приезда.

Преподавательский дом ещё далёк от завершения ремонта, но люди готовы жить в спартанских условиях, но в своих семьях. И у меня, естественно, не повернулся язык сказать «нет».

Разыскать семью Сорокина труда не составило. Чекисты быстро выяснили, куда эвакуировались харьковские институты, а дальше было дело техники разыскать его семью в Ташкенте. Он, кстати, тоже уже оформляет разрешение на переезд.

Я по мере возможности уже как студент политеха тружусь в составе одной из черкасовских бригад как раз на восстановлении преподавательского дома. И во время моей работы появляется Маша. Она, оказывается, живёт рядом и тоже работает в черкасовской бригаде, и всегда в те же часы, что и я.

Мы работали бок о бок, передавая друг другу кирпичи, размешивая раствор. Маша закатывала рукава выше локтей, повязывала голову платком и работала не хуже любого мужчины. Иногда наши руки касались, и я чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

На третий день нашей совместной работы, как из-под земли, выросло несколько мелких сорванцов. Они, как вкопанные, замерли, увидев нас, переглянулись между собой, и вдруг самый маленький, черноглазый мальчишка лет семи, задрал голову и громко запел:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Остальные дружно его поддержали, повторили это несколько раз, приплясывая и хлопая в ладоши, а потом с хохотом разбежались по развалинам.

В этот момент я понял, что ничего против этого не имею. Маша вся стала пунцовая, опустила голову, уткнувшись взглядом в кирпич, который держала в руках. Но промолчала. Только метнула в меня быстрый взгляд из-под ресниц, и в этом взгляде я прочёл что-то, от чего сердце забилось сильнее.

В нашем панельном домостроении дела идут блестяще. Испытания первого дома почти закончены, вовсю идут на втором и готовятся на третьем. Завод успешно превращается в настоящее опытное производство. У меня душа поёт, когда я туда прихожу и вижу уже настоящий завод, а не полукустарную мастерскую.

Уже видны производственные линии, появляется механизация производственных процессов, на заводе стоит ровный гул работающего оборудования. Пахнет бетоном, работающими машинами и множество различных деревянных запахов. Их почему-то очень.

Илья Борисович руководит всем этим как настоящий дирижёр. Он везде успевает, всё видит, всё контролирует.

Мы прошли с ним на склад готовой продукции, здесь скоро яблоку не где будет упасть. Завод каждый день наращивает производство, готовясь к началу серийного строительства домов.

— Георгий Васильевич! — Гольдман с гордостью показывает на готовые плиты. — Гляди, какая красота получается!

И правда, панели выходят ровные, гладкие. Сразу же видно качество, тщательность и аккуратность их изготовления. На каждой мелом поставлена дата изготовления и правом нижнем углу серийный номер. Они конечо почти везде уйдут под штукатуку, но найти его принеобходимости труда не составит.

А на чётной стороне улицы Дзержинского начался монтаж первого башенного крана, созданного для нас умельцами судоверфи. Кран уже возвышался над развалинами, как гигантский журавль. Металлическая башня, собранная из секций, уходила вверх метров на двадцать. Наверху стрела, способная поднимать тонны груза.

Если всё сложится, он будет передвигаться по рельсам, обеспечивая монтаж сразу трёх панельных домов, и они будут пятиэтажными и, возможно, даже не трёхподъездными.

Из наркомата строительства нам уже сообщили, что правительственная комиссия принимать наш первый экспериментальный дом приедет поездом утром пятого июля 1943 года.

Когда я узнал об этом, у меня заныло в груди. Пятое июля 1943 года, день начала Курской битвы. Интересно что произойдет раньше: приезд комиссии и получение известия об этом?

Вечером двадцать седьмого июня я ехал в партийный дом с восстановления медицинского института. Машина тряслась на разбитых дорогах. За окном мелькали всё те же развалины, но уже с признаками жизни. Где-то горел костёр, у которого грелись рабочие. Где-то уже светилось окно в наполовину восстановленном доме. Город оживал.

Там, на мединституте, наконец-то удалось расчистить необходимую площадку. и во второй половине дня начать работы с возведением фундамента.

Основная ударная рабочая сила пленные немцы. Их всех решено временно снять с обкомовского здания и направить сюда. Лица серые от усталости и пыли. Но работают хорошо, старательно. За ударный труд им обещаны не только дополнительные пайки хлеба, но и, наконец-то, самое главное: приём писем домой, которые будут доставляться каким-то образом в Испанию, с которой у СССР сейчас нет никаких отношений, а затем уже непосредственно в нацистскую Германию.

Мне наконец-то удалось более-менее нормально пообщаться с женой Виктора Семёновича. Мы, конечно, уже знакомы, но самое длительное наше общение длилось до этого максимум минут пять. А тут мы общались целых полчаса!

Когда я собрался уезжать в горком, а Ксения Андреевна в какую-то больницу, она неожиданно призналась мне:

— Вы знаете, Георгий, я сплю и вижу сны, как мы начинаем строить бараки для жилья, как студенты и преподаватели начинают в них заселяться, а мне, как директору института, выделяют отдельную комнату, и у нас с Виктором наконец-то появляется своё жильё. Ведь он же здесь с первого дня живёт фактически в своём кабинете. Как солдат на передовой на своем боевом посту.

Я ехал и думал, что на этом сейчас держится авторитет огромного количества наших руководителей, которые вместе со всем народом несут все тяготы и лишения, обрушившиеся на всех нас. Ведь взять того же товарища Сталина, у которого трое сыновей: двое родных и приёмный Артём Сергеев. Все они ушли на фронт. Двое попали в плен, Яков уже погиб, а Артём сумел бежать, вернулся и опять воюет. Василий, лётчик-истребитель, лично сбивший несколько немецких самолётов. И Виктор Семёнович тоже из таких руководителей.

Зайдя к нему в кабинет, я сразу же обратил внимание на его возбуждение. Вместо приветствия он сунул мне в руки какую-то бумагу и скомандовал:

— Читай!

Я развернул лист бумаги и оторопел от прочитанного. Это было сообщение Наркоминдела. В США группой американских инвалидов войны создан какой-то благотворительный фонд, главной задачей которого является оказание помощи нашему героическому городу. По всей Америке идёт сбор средств, и в Москву уже отправлено два транспортных самолёта. Один со школьными тетрадями, а другой с шоколадом. Предназначено это детям Сталинграда. Одним из организаторов этого дела является Билл, который сейчас находится в Америке, но с одним из следующих самолётов вернётся в Москву.

— Егор, ты даже не представляешь, насколько это отличная новость, — с воодушевлением начал говорить Виктор Семёнович. — Я уверен, что ты получишь добро на сотрудничество с этим самым Генри Эвансом. И что-то мне подсказывает, что сегодня могут быть и ещё какие-нибудь новости из Москвы ближе к ночи. Ты где, кстати, собираешься спать?

— Да могу остаться и в своём кабинете, если это необходимо, — пожал я плечами.

— Останься, — попросил Виктор Семёнович. — Вот сердцем чую, сегодня ещё что-нибудь будет из Москвы. Ты же знаешь, когда все решения там принимаются.

— А где Алексей Семёнович? — Чуянов, как ясно солнышко, я его после того памятного разговора видел только однажды, чуть ли не на бегу. Он каждый день в разъездах по области.

Почему это происходит, я отлично понимаю. Чуянову нужен результат, такой, чтобы его оценил Сталин. От городских дел его практически отстранили, он стремится проявить себя на восстановлении области, и это у Алексея Семёновича получается. Он нашёл тот рычаг, который помогает ему переворачивать то, что надо. Это черкасовское движение, которое ему удалось развернуть в области.

— Товарищ Чуянов в области. Правда, сейчас он занимается не хозяйственными делами, а военными. Ему поручено, учитывая его военный опыт члена Военного совета фронта, проинспектировать наше ПВО на западе области. Что-то последние дни немецкая авиация проявляет на Донбассе непонятную активность. А там рукой подать и до нас.

Ожидание какого-то важного известия с подачи Виктора Семёновича захлестнуло и меня. В итоге в своём кабинете я просидел возле телефона почти до двух часов ночи, изучая накопившиеся различные сводки, справки и прочее.

Без чего-то два я почувствовал, что сон начинает обуревать меня. Бумаги расплывались перед глазами, а цифры путались., Встал из-за стола, потянулся, размял затёкшие плечи и решил всё-таки прилечь. Подошёл к углу, где стояла раскладушка. Но не успел даже разобрать её.

На столе зазвонил телефон, резко, требовательно, разрывая ночную тишину…

«Наверняка Андреев», — промелькнула мысль, и я не ошибся.

— Георгий Васильевич, проходи, — необычайно сухо прозвучал голос Виктора Семёновича.

Когда я зашёл, он сосредоточенно что-то читал и, не посмотрев на меня, проговорил:

— Садись.

Я почему-то очень осторожно опустился на стул и замер, ожидая продолжения. Через некоторое время Виктор Семёнович отложил в сторону своё чтение, поднял на меня глаза и спокойно и буднично сообщил:

— Меня срочно вызывают в Москву, сейчас. К товарищу Сталину.

28 июня 1943 года. 01:45 по московскому времени. Москва. Кремль. Кабинет Председателя Государственного комитета обороны, Верховного главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР, Маршала Советского Союза Сталина Иосифа Виссарионовича.

Только что закончилось очередное и очень напряжённое заседание Ставки Верховного главнокомандования. Все последние дни, все заседания и совещания посвящены одному: ожидаемому летнему наступлению вермахта.

О планах немецкой летней кампании было известно почти всё. Наша разведка не дремала, да и союзники на этот раз были на высоте. Англичане постоянно передавали всю полученную ими информацию о планах Гитлера.

Точно не было известно только одно: когда это произойдёт. Сталин внимательно выслушал доклад начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза Василевского и мнение своего заместителя Маршала Советского Союза Жукова. Они оба присутствовали на этом заседании Ставки и выступали лично. Василевский говорил спокойно, методично, приводя цифры и факты. Жуков более резко, уверенно. Потом по телефону свои мнения высказали командующие фронтами генералы Ватутин и Рокоссовский.

Все они в один голос говорили одно: ждать, немцы скоро ударят первыми. Наши войска полностью готовы остановить их наступление, измотать и максимально обескровить в оборонительных боях на заранее подготовленных для этого позициях, а потом разгромить, перейдя в наступление на обоих фасах Курской дуги.

О готовности к оборонительным или наступательным боям доложил, конечно тоже по телефону командующий Степным военным округом генерал-полковник Конев. Три полноценные полевые армии уже развернулись в тылу наших фронтов и готовы в любой момент принять участие в будущем сражении. Это первый стратегический резерв Ставки, который может задействовать в течении нескольких часов.

Но небольшие сомнения в правильности этого решения всё равно были, и заключались они по большому счёту только в одном: а что, если мы ошиблись, и немцы вдруг решат также занять стратегическую оборону?

Эта мысль в очередной раз пришла в голову товарищу Сталину во время разговора с командующим Воронежским фронтом генералом армии Ватутиным. Николай Фёдорович докладывал о готовности своих войск, и в его голосе звучала уверенность. Но что, если немцы не пойдут в наступление?

«Не хотелось бы», — подумал Сталин и усилием воли прогнал эту мысль. Он снова посмотрел на карту. Нет, немцы ударят. Им нужна победа, им нужен реванш за Сталинград.

Никаких новых решений принято в итоге не было, подтвердили ранее принятое: ждать. И Маршал Жуков тут же убыл на фронт, где он должен будет координировать действия всех фронтов в ходе предстоящего решающего сражения сорок третьего.

Так как никаких новых решений принято не было, то заседание закончилось непривычно рано, ещё до часа ночи. На обычный поздний ужин Сталин в этот раз никого не пригласил, решив в одиночестве решить наконец-то решить ещё один вопрос, не имеющий отношения к предстоящим военным делам.

Сталин медленно прошёлся по кабинету, остановился у карты, прикурил трубку. Дым поднимался к потолку ровными струйками. На карте красными и синими флажками были отмечены позиции наших и немецких войск. Курская дуга выступала на запад, словно огромный балкон.

Он достал из стола трёхнедельной давности доклад из Сталинграда о поездке туда в частном порядке американского представителя и ещё раз внимательно прочитал его.

Генри Эванс, молодой американский мультимиллионер, из чувства благодарности хочет сделать из опытной сельскохозяйственной станции Сталинградской области такое же преуспевающее хозяйство, причём один в один, как его ранчо в Канзасе. Для этого он готов его полностью финансировать из своих личных средств до конца своих дней, организовав для этого из США поставки абсолютно всего: семян, племенных животных и птиц, удобрений, кормов, техники и всего прочего, необходимого для функционирования хозяйства.

Сталин остановился на этом месте. Поставки из США. Бесплатно. На неопределённый срок. Это было щедро.

«Слишком щедро для капиталиста» — подумал Сталин.

Но её причина была ему известна: советский изобретатель нового протеза стопы, который сам в девятнадцать лет стал инвалидом войны. Эта уникальная конструкция, почти в буквальном смысле созданная на коленке в госпитале, вернула Эванса к жизни, причём в полном смысле этого слова, после ампутации стоп в результате полученных ранений.

Этот изобретатель, Хабаров Георгий Васильевич, сейчас работает в горкоме Сталинграда и лично курирует

Но это ещё не всё. Хабаров во время частного визита по этому поводу родственника Эванса попросил о помощи и городу Сталинграду, его возрождающимся институтам и школам. И в Америке создан фонд помощи, который уже начал сбор пожертвований. Первые два самолёта уже прилетели в Москву, привезя школьные тетради и шоколад для детей Сталинграда. А сейчас они собирают деньги на типографию, чтобы в самом Сталинграде начать печатать так необходимые учебники и различные пособия.

Предложения по опытной станции были столь неожиданны и фантастичны, что с трудом верилось в их реальность. Такое на самом деле просто невозможно, создание по сути капиталистического ранчо в Советском Союзе. Американец, капиталист, будет вкладывать свои деньги в советское сельское хозяйство. Бесплатно. Из благодарности.

Но оно было таким щедрым и перспективным, что как от него отказаться? И поэтому Сталин никак не мог принять решение. Три недели доклад лежал в столе, и каждый раз, перечитывая его, Сталин откладывал окончательный ответ. Но сейчас, ещё раз быстро всё прочитав, он принял положительное решение.

Может быть, усталость от ночного заседания Ставки сыграла свою роль. А может быть, известие о первых двух самолётах с гуманитарной помощью. Дети Сталинграда получат тетради и шоколад. Простые американцы, такие же труженики, как и советские люди, собирают деньги для героического города.

Сталин откинулся на спинку кресла, положил трубку на стол, встал и подошёл к окну. За стеклом ночная Москва, затемнённая, почти невидимая. Где-то там, за тысячу километров отсюда, Сталинград поднимается из руин. И там работают люди, которые заслуживают доверия.

Единственной причиной желания побыть в одиночестве при принятии решения, да и само положительное решение на самом деле была личность товарища Андреева.

С Андреевым Сталин знаком давно, они вместе воевали в Гражданскую. Он никогда не терял из виду своего старого товарища, который ни разу не попытался воспользоваться своим знакомством, даже когда в тридцать восьмом сидел на Лубянке.

Сталин это оценил и приказал несколько месяцев назад все-таки вернуть Андреева на руководящую партийную работу вторым секретарём сталинградского горкома. Хабаров у него инструктор горкома и фактический руководитель восстановления города. Этот тандем оказался очень эффективным, и Сталин решил двигать обоих по партийной линии, предполагая, что Андреев сменит Чуянова, а Хабаров, несмотря на свою молодость, возглавит горком партии.

Только личное доверие, и какое-то уважение, испытываемое к ним обоим, Андрееву и Хабарову, сподвигло сегодня всё-таки товарища Сталина принять положительное решение.

Приняв наконец-то решение, Сталин вызвал Поскрёбышева и приказал:

— Вызовите из Сталинграда Андреева. Срочно.