Парторг 5

Глава 13

Тем, что «представителем» гороно, которому следует завтра с утра срочно представить в Наркомат просвещения какие-то списки для аттестации будущих учителей начальных классов, оказалась Маша, я, честно скажу, нисколько не расстроился и не удивился. В конце концов, дело надо делать в любом случае, и почему, собственно, документы в Москву не может она отвезти? Девушка уже взрослая, самостоятельная, и наверняка с таким ответственным поручением справится без особых затруднений.

Я, как воспитанный молодой человек, помог Маше устроиться поудобнее на заднем сиденье нашей «эмки». Кошевой в это время аккуратно уложил в багажник её дорожную сумку с важными документами, и мы не спеша, размеренно поехали в сторону Гумрака.

Машина плавно тронулась с места, и я краем глаза заметил, как моя юная спутница счастливо, почти по-детски, улыбнулась. Видимо, перспектива поездки в столицу её радовала.

Какое-то время мы ехали в полном молчании, лишь шум мотора да редкие окрики встречных военных нарушали ночную тишину. Потом Маша, словно решившись, негромко спросила:

— Георгий Васильевич, а вы бывали в Москве раньше?

Я немного задумался, вспоминая.

— Два раза. Первый раз в начале сорок второго года лежал в столичном госпитале после ранения, и второй раз уже совсем недавно, когда сюда, в Сталинград, приехал работать. Вызывали однажды по служебным делам.

Сергей Михайлович в Москве не просто бывал когда-то, а много лет жил в ней, работал, учился в институте, и его жизненный путь в том, допопаданческом времени, закончился именно там, в столице. Но это я, конечно же, Маше никогда не расскажу, да и нынешняя военная Москва совсем не похожа на ту, мирную, 21 века, которую помнил Сергей Михайлович.

— А я ни разу не была, — в голосе Маши послышались грустные нотки. — Папа обещал, что мы обязательно поедем вместе, когда я закончу учиться. Вот учиться я закончила, и в Москву действительно еду, только…

Машин голос внезапно дрогнул и оборвался.

— Только без папы, — едва слышно закончила она.

Девушка торопливо закусила губу, пытаясь сдержать подступившие слёзы, и быстро отвернулась к окну, чтобы я не заметил её расстроенного лица. Я физически ощутил всем своим существом, как ей сейчас стало горько и тяжело при невольном воспоминании о погибшем отце, который так и не успел выполнить своё обещание.

Дальше до аэродрома мы ехали молча, погруженные каждый в свои невеселые мысли. Я старался не нарушать это молчание, понимая, что Маше сейчас нужно время, чтобы совладать со своими чувствами.

В Гумраке, непосредственно перед посадкой на самолет, у трапа нас встретили два офицера: майор и капитан. Оба были в армейской полевой форме, со всеми знаками различия и при оружии. Позади них, на некотором отдалении, стояли два автоматчика с оружием наготове, внимательно наблюдающие за всем происходящим.

Когда мы вышли из машины, майор, высокий сухощавый мужчина лет сорока, быстро подошел к нам решительным военным шагом и официально представился:

— Майор Ивановцов, представитель Наркомата обороны.

Он тут же, без малейшей задержки, достал свою красную книжицу удостоверения. На мгновение задержал её в полуоткрытом положении, давая мне возможность разглядеть надпись на обложке: «НКО Главное управление контрразведки 'СМЕРШ», затем полностью развернул документ и приблизил ко мне так, чтобы я мог без труда прочитать все данные.

«Майор Ивановцов Василий Макарович», успеваю я прочитать фамилию, имя и отчество, прежде чем красная книжица стремительно закрывается профессиональным отработанным жестом и моментально убирается обратно в карман.

— Предъявите, товарищи, ваши документы для проверки, — совершенно бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций голосом попросил майор, протягивая руку.

Я первым достал своё удостоверение и передал ему.

— Хабаров Георгий Васильевич, — негромко, но отчетливо произнес майор, внимательно изучая документ, затем поднял на меня взгляд, словно сверяя фотографию с оригиналом, и вернул мне удостоверение.

Затем свои документы по очереди предъявляют Кошевой и Маша. Кошевой, как я заметил, предъявляет только своё обычное служебное удостоверение, а не тот секретный приказ, подписанный самим Берией, который, я знал точно, лежал у него в кармане.

Закончив тщательную проверку всех наших документов и что-то пометив в своём блокноте, майор наконец сделал приглашающий жест в сторону трапа самолета:

— Проходите на борт, товарищи. Рейс вылетает точно по расписанию.

Двигатели самолета Ли-2 сразу же угрожающе взревели, едва только мы поднялись по трапу и расположились в тесноватых креслах небольшого пассажирского салона. Кроме нас троих, в Москву на этом рейсе летят еще двое молчаливых, хмурых товарищей в штатском, которые даже не поздоровались с нами при посадке.

Пять долгих часов полета до Москвы пролетели так незаметно и быстро, что я даже этого толком и не заметил. Мы с Машей всё это время непрерывно разговаривали, обсуждая самые разные темы. Получилось так, что говорили обо всем понемногу: о жизни, о войне, о надеждах на будущее.

Маша охотно и подробно рассказала мне о своем довоенном детстве в мирном Сталинграде, о счастливых школьных годах, о чувстве почти абсолютного, безоблачного счастья, которое она постоянно испытывала до рокового момента начала войны. А потом рассказала и об ужасах, которые ей пришлось увидеть своими глазами за эти два страшных военных года.

Учительский техникум, в котором она училась на педагога начальных классов, из Сталинграда успели эвакуировать заблаговременно, еще до начала ожесточенных боев в городе. На железнодорожном вокзале, когда она в спешке уезжала из родного города вместе с другими учащимися, Маша в последний раз увидела своего любимого отца. Он уже успел вступить в ряды народного ополчения и пришел её проводить в военной форме.

Когда их, педагогов начальных классов, ускоренно выпускали из эвакуированного техникума с сокращенным курсом обучения, Маша уже точно знала страшную правду о том, что отец погиб при обороне города, и без малейших колебаний сразу же вернулась в разрушенный, полумертвый Сталинград к своей маме. Мать всю долгую битву оставалась в осажденном городе, в Кировском районе.

У Маши есть еще младшие брат и сестра, школьники, но их в начале лета сорок второго года, сразу после окончания учебного года, забрала к себе на воспитание старшая сестра отца, их родная тетя. Она вместе с мужем жила тогда в Ленинграде и работала инженером-конструктором на Ленинградском танковом заводе. В марте сорок второго года завод начали в срочном порядке эвакуировать из блокадного города в далекий Омск. Машина тетя в осажденном Ленинграде оставалась до самой последней минуты эвакуации предприятия, голодала вместе со всеми ленинградцами, и из блокадного города на военном транспортном самолете улетела только в мае.

По дороге в Омск, она специально заехала к своим родным в Сталинград и забрала с собой малолетних племянников, чтобы спасти их от надвигающейся войны. Так говорится в народе: как в воду глядела. Тетя с мужем приезжали на Тракторный завод уже в конце февраля этого года, когда только-только началось восстановление разрушенного производства. Они своими глазами увидели все сталинградские ужасы, весь этот кошмар руин и пепелищ, и категорически отказываются отпускать ребят домой, считая, что детям здесь пока не место.

Машина мама, конечно же, очень сильно хочет, чтобы младшие дети скорее вернулись в родной дом, скучает по ним, но Маша её в этом желании совершенно не поддерживает, считая решение тети абсолютно правильным. Младшая сестренка, девочка хрупкая и болезненная от природы, и ей без всякого сомнения пока определенно лучше и безопаснее жить у заботливой тети в более-менее сытом и однозначно спокойном тылу. У тети своих собственных детей нет, и Машина младшая сестра стала у неё настоящей любимицей, балованным ребенком.

Я тоже в свою очередь рассказал Маше кое-что важное о своей непростой жизни. Не все, конечно, далеко не все, а только то, что действительно было реальной жизнью Георгия Хабарова до того самого попадания. О прежней жизни Сергея Михайловича в другом времени я не расскажу никогда и никому, это моя тайна, которую я унесу с собой в могилу.

Разговаривая с Машей откровенно и доверительно, я впервые за все это время без обычного уже почти парализующего ужаса в душе вспомнил начало войны, страшный, кровавый день двадцать четвертого июня сорок первого года и то, как я, контуженный, выбирался из охваченного паникой и горящего Минска. Конечно же, рассказал девушке и кое-что из своей фронтовой военной жизни, о товарищах, о боях.

Она не то чтобы настойчиво настаивала, но сумела как-то так деликатно и мягко попросить рассказать подробнее о моих боевых наградах, что я, не желая её расстраивать отказом, выполнил эту просьбу, хотя обычно не люблю говорить на эту тему.

Как-то совершенно незаметно для нас обоих, естественно и легко, мы перешли на дружеское «ты», и в какой-то момент беседы Маша с любопытством спросила:

— А какое обращение ты предпочитаешь: Егор, Гоша или, может быть, Жора?

Я серьезно задумался над этим неожиданным вопросом. Жора мне определенно и категорически не нравился, это было точно. Егором меня иногда, довольно редко, называет Виктор Семёнович и добрая тетя Маша, Гошей меня ласково звали когда-то в детском доме воспитатели и старшие ребята. И у меня на самом деле не было никаких особых предпочтений в этом вопросе, я как-то раньше над этим не задумывался.

Я неопределенно пожал плечами и после некоторого недолгого раздумья честно ответил:

— Только не Жора, это точно. Честно говоря, даже толком не знаю почему, но только не Жора.

Я задумчиво помолчал еще несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Вообще-то, если честно, больше всего мне, пожалуй, нравится, когда ко мне обращаются полным именем: Георгий. Так как-то более уважительно что ли.

Маша несколько озадаченно посмотрела на меня своими большими глазами и как-то растерянно, даже немного неуверенно спросила, слегка покраснев:

— А ты не будешь против, если я буду называть тебя Гошей? Просто Георгий звучит как-то уж очень официально, казенно, и не во всех жизненных ситуациях подходит для обращения.

Я почему-то сразу подумал, что Маша имеет в виду какие-то возможные интимные ситуации между нами в будущем, потому что она при этих словах заметно смутилась, порозовела и быстро отвернулась в сторону. При этом девушка украдкой бросила осторожный взгляд на Кошевого, который мирно дремал позади нас в кресле наискосок, прикрыв глаза фуражкой.

— Наверное, ты совершенно права в своих рассуждениях, — поспешил я охотно согласиться с ней, чувствуя, как и сам начинаю смущаться. — Я не возражаю, зови меня Гошей.

Маша тут же радостно, по-девичьи заулыбалась, доверчиво прижалась к моему плечу всем телом и тихо, едва слышно прошептала мне на ухо:

— Спасибо тебе, Гоша.

В Москву мы благополучно прилетели около шести часов утра. Комендантский час в столице уже закончился, и вполне можно было, никуда не торопясь, спокойно заняться теми делами, ради которых мы, собственно, здесь и оказались.

Но сначала нам предстояло решить две небольшие, но важные бытовые проблемы с багажом и питанием. Надолго задерживаться в Москве мы не планировали изначально, и с ночным обратным рейсом этого же самолета твердо предполагали вернуться домой в Сталинград.

У нас с Кошевым личный багаж совершенно минимален, всё жизненно необходимое для короткой командировки лежит с собой в армейских полевых сумках. Всё что потребуется для важного собеседования в МИСИ у меня надежно хранится в голове, в памяти. У Маши с собой дорожная сумка, в которой аккуратно уложена папка со списками будущих учителей, которые совершенно необходимо в обязательном порядке представить в Наркомат просвещения, и все сопроводительные официальные документы к ним. Но она всё-таки молодая девушка, и в её сумке лежат некоторые необходимые личные вещи.

Маша достает из сумки свои служебные списки с документами, и я бережно убираю их в свою вместительную полевую сумку для надежности, а её дорожную сумку предусмотрительный Кошевой сразу же отдает на временное хранение своим коллегам по службе на аэродроме. Они же нам любезно организуют сытный ранний завтрак в одной из летных столовых, к которой они по долгу службы приписаны.

По нашим командировочным удостоверениям у нас было законное право на полноценное трёхразовое питание в какой-нибудь ведомственной армейской столовой прямо на территории аэродрома. Но на всякий непредвиденный случай у нас с собой есть неприкосновенный запас провизии: сахар, сухари и две драгоценные банки отличной американской тушёнки по ленд-лизу.

Наркомат просвещения РСФСР расположен на Чистопрудном бульваре в центре города, а Московский инженерно-строительный институт на Шлюзовой набережной в районе Павелецкого вокзала.

Систематических разрушительных немецких авианалетов на Москву уже давно нет. Правда, иногда они всё еще пробуют по ночам единичными самолетами прорываться к нашей столице, но это уже редкие эпизоды, не наносящие серьезного ущерба. Поэтому никаких сбоев в четкой работе городского транспорта нет, и мы решаем с удобством воспользоваться знаменитым московским метрополитеном.

Гостеприимную, радушную столовую мы покинули около семи часов утра, сытые и довольные. Не знаю, честно говоря, всех ли командированных с мест здесь так радушно встречают и кормят почти до отвала, но нас, во всяком случае, встретили и накормили именно так, по-царски. Весь персонал столовой, почти сплошь одни мужчины средних лет, явно все как один обратили пристальное внимание на хорошенькую Машу, засматривались на нее. И, конечно же, немалую свою роль в таком внимательном отношении сыграла и моя Золотая Звезда Героя.

Несмотря на достаточно ранний утренний час, Ходынский аэродром уже вовсю дышит теплым, жарким летним воздухом: взлетно-посадочные полосы еще пустынны и безлюдны, военные и гражданские самолеты стоят ровными рядами на стоянках, готовые к вылету.

Война еще совсем рядом с нами, но уже не висит дамокловым мечом над Москвой так угрожающе, как, например, год назад в это же самое время, хотя немецкая армия, прочно закопавшись в землю, стоит всего-навсего в трёхстах километрах к западу от столицы. Просто появилась у людей и как бы витает в воздухе твердая уверенность в том, что со дня на день врага окончательно погонят на запад здесь.

На территории аэродрома относительно тихо и спокойно, слышны только деловые негромкие разговоры авиамехаников, старательно готовящих самолеты к продолжению их трудной, опасной работы в военном небе. Кругом очень много военных самых разных родов войск, и не только одних летчиков.

На всех входах и выходах с территории аэродрома стоят усиленные военные патрули, которые предельно тщательно проверяют документы у абсолютно всех без исключения, ни одну машину не впускают внутрь и не выпускают наружу без обязательной остановки и детальной проверки.

Нас тоже весьма тщательно проверили на выходе, задав несколько стандартных вопросов о цели нашего прибытия в Москву и месте дальнейшего следования. Все наши ответы были аккуратно записаны дежурным сержантом в специальный журнал, и потом нами самими внимательно проверены и завизированы подписями. Маша предъявила привезенные ею служебные списки, а я показал официальное распоряжение Всесоюзного комитета по делам высшей школы о моей персоне.

Пока мы тщательно проверяли абсолютную правильность записи наших ответов в журнале, начальник КПП, пожилой майор, куда-то настойчиво звонил по полевому телефону, что-то уточняя. Когда наконец закончилась вся эта процедура проверки, он официально напомнил мне:

— Товарищ старший лейтенант, вы и ваши товарищи командированы в столицу ровно на одни сутки.

Когда ранее проверяли наши документы, Кошевой предъявил офицеру охраны не тот секретный приказ, подписанный лично самим Берией, а совершенно обычное стандартное командировочное удостоверение, подписанное всего лишь комиссаром госбезопасности Ворониным.

До ближайшей станции метро «Сокол» идти пешком совсем недалеко, всего минут пятнадцать неспешным шагом, но даже по дороге туда нас еще дважды останавливали бдительные патрули и опять скрупулезно проверяли документы, правда, уже не так тщательно и долго, как на выходе с территории аэродрома. На входе непосредственно в метро нас ожидала еще одна обязательная проверка документов и удостоверений.

Вход на станцию метро «Сокол» встречает нас привычной приятной прохладой подземелья, спасительной от жары. Станция и пути ещё явственно ощущаются как надежное убежище от бомбежек: строгие массивные бетонные своды, тусклое экономное электрическое освещение, тихие, размеренные объявления диктора. Поезда идут четко, точно по расписанию, с идеальной пунктуальностью.

Московское метро ни на одну минуту за все долгие месяцы войны не прекращало исправно выполнять свою основную важнейшую функцию, оставаясь главной транспортной артерией огромной столицы. Но кроме этого своего прямого назначения, во время самых жестоких и разрушительных вражеских авианалетов метрополитен служил основным бомбоубежищем для сотен тысяч москвичей. Не знаю, как именно выглядело довоенное мирное метро, но сейчас оно совершенно определенно воспринимается как уютный уголок нормальной мирной жизни, который внушает людям твердую веру в её неизбежное скорое возвращение.

Несмотря на достаточно ранний утренний час, в вагонах метро уже довольно много пассажиров самого разного вида. Очень много военных в форме всех родов войск, но на удивление немало и молодых студентов. Они одеты совершенно по-разному, многие в военной форме со снятыми погонами и знаками различия, но какое-то особое, характерное «студенческое» поведение и манеры сразу же безошибочно выделяют их среди остальных пассажиров. Почти у всех какие-то потрепанные сумки, старые портфели и прочее, в которых сразу же угадываются тяжелые учебники и толстые тетради. Многие студенты пытаются урывками что-то читать прямо на ходу. Сейчас в столичных институтах нет как таковых летних каникул, большинство вузов еще продолжают интенсивно готовить нужных стране специалистов по особым ускоренным военным программам.

Станции «Горьковской» линии метро пролетают одна за другой, словно в калейдоскопе, особенно сильно впечатляет своей красотой «Маяковская». На ней еще отчетливо видны следы её активного использования в качестве главного бомбоубежища столицы во время налетов. Большая глубина её заложения сделала практически невозможным поражение вражеской авиацией вестибюлей и переходов станции, и она долгое время была местом надежного укрытия многих тысяч простых москвичей и высшего руководства страны. Здесь в самые тяжелые дни проходили важные партийные собрания и даже концерты для поднятия духа москвичей.

Удобного подземного перехода между станциями «Площадь Свердлова» Горьковского радиуса и «Охотный ряд» Покровского радиуса пока еще нет. Он, несмотря на войну и нехватку рабочих рук, активно строится, а пока для перехода пассажиры вынуждены использовать общие наземные вестибюли.

Здесь очень оживленно и многолюдно, всё вокруг наполнено характерным мягким шумом метро, будто огромный город живёт своей особой размеренной подземной жизнью, абсолютно безопасной от страшных боёв, идущих далеко на фронте. От станции «Охотный ряд» нам надо проехать всего одну остановку на восток, до «Дзержинской», и на следующей станции, «Кировской», выходить на поверхность.

Машу столичное метро, наверное, основательно потрясло своим великолепием и масштабом. Она едет, крепко-крепко держа меня за руку, и периодически сжимает её неожиданно с какой-то совсем не женской, почти мужской силой, когда поезд резко тормозит или ускоряется.

Выход на поверхность на Чистопрудном бульваре буквально поразил нас ярким летним солнечным светом после подземной прохлады. Воздух снаружи тёплый, приятный, пахнет городскими тенистыми садами и мелкой пылью от улиц, по которым осторожно, со звоном движутся старые трамваи и проезжают редкие легковые машины. На выходе из метро опять стоят бдительные усиленные патрули, которые выборочно проверяют документы и удостоверения у пассажиров. Никакой особой тревоги или паники в воздухе не ощущается.

Капитан, начальник патруля, проверивший внимательно Машины документы, приветливо, по-доброму улыбнулся молодой девушке и показал рукой на внушительное здание Наркомпроса, массивное, строгих классических линий, с высокими окнами, от которых ярко отражается утреннее солнце.

— Вам сюда, товарищ, — он еще раз дружелюбно улыбается Маше, но сразу же становится подчеркнуто строгим и официальным, как только переводит внимательный взгляд на меня.

Хотя он формально старше меня по воинскому званию на одну ступень, но моя Золотая Звезда Героя и многочисленные орденские планки на гимнастерке, в значении которых он безусловно прекрасно разбирается, заметно возвышают меня над ним в негласной фронтовой иерархии. Капитан почтительно и уважительно козыряет мне по всей форме и торопливо отходит от нас в сторону.

В здании Наркомпроса царит приятная прохлада и одновременно невероятная суета, почти как на шумном восточном базаре. Как и многие другие советские учреждения и ведомства, этот наркомат сейчас находится в активной стадии возвращения из далекой эвакуации. Я сразу же высоко оценил практическую мудрость нашего решения поехать сначала именно по Машиным служебным делам, благо драгоценное время нам это вполне позволяло сделать.

Думаю, что Маша, окажись она здесь совершенно в одиночестве, долго бы сначала терялась и искала нужный кабинет в лабиринте коридоров, а потом бы еще нудно и долго сдавала свои важные документы замордованным огромным объемом работы чиновникам.

Моя Золотая Звезда Героя и угрюмый, суровый вид немногословного Кошевого на сотрудников наркомата произвели какое-то совершенно ошеломляющее, почти магическое впечатление. Наверное, к ним командированные представители с далеких мест не каждый день приезжают с таким внушительным и серьезным сопровождением.

Первая же пожилая дама в очках, к которой я вежливо обратился с просьбой помочь нам сориентироваться, сразу же властно остановила какое-то молодое реактивное создание, стремительно летящее мимо с двумя толстыми папками в руках, и совершенно безапелляционным, не терпящим возражений тоном распорядилась немедленно проводить нас к товарищу Сухову.

Им оказался худощавый мужчина совершенно неопределенных лет, чей внешний вид полностью соответствовал его говорящей фамилии. Он производил странное впечатление когда-то могучего, крепкого дерева, сильно усохшего по какой-то непонятной причине.

Когда реактивное создание скороговоркой, буквально в одной сбивчивой фразе доложило ему о нас и цели нашего срочного приезда в столицу, он медленно поднял на нас свой усталый взгляд, и мне сразу же стала абсолютно понятна истинная причина его внешней болезненной сухости.

У него на выцветшей гимнастерке не было вообще никаких орденских планок, зато целых восемь, восемь! нашивок за тяжелые ранения красноречиво говорили сами за себя лучше любых слов.

Товарищ Сухов молча взял протянутые ему Машей списки будущих учителей, быстро и профессионально просмотрел их опытным глазом, внимательно прочитал приложенную сопроводительную официальную записку и совершенно неожиданно для нас улыбнулся доброй, какой-то застенчивой, почти детской улыбкой.

— Очень хорошо, товарищи, — он придвинул к себе какой-то потрепанный учетный журнал и открыл его на нужной странице. — Ваши списки, это настоящий луч яркого света в темном царстве. Я уже совсем забыл, когда последний раз ко мне в кабинет заходили командированные люди с подобными документами. Обычно все без исключения приходят сюда и твердят только одно и то же: дайте нам готовых учителей, побольше и поскорее. И никто предварительно даже не удосужится спросить, а есть ли вообще у меня хоть какой-то минимальный кадровый резерв для распределения.

Он сосредоточенно заполнил что-то в своем журнале и тут же удовлетворенно продолжил:

— Сесть не предлагаю, сами прекрасно видите обстановку.

Сухов выразительно обвел уставшим жестом свой тесный кабинет, буквально заваленный кипами бумаг и папок.

— Я вам прямо сейчас выпишу официальную справку о том, что ваши списки приняты к рассмотрению и утверждению. Дней через десять, максимум самое большее через две недели, ваше гороно обязательно получит все необходимые официальные документы с печатями, но вы можете уже сейчас спокойно начинать с этими людьми полноценно работать как уже с дипломированными учителями начальных классов.

Такой удивительной оперативности и быстроты решения важного Машиного вопроса я, честно признаюсь, даже близко не ожидал и вышел из здания Наркомпроса слегка удивленный и приятно пораженный эффективностью советской бюрократической машины.

Маша, безмерно довольная таким на редкость удачным и быстрым выполнением ответственного поручения, готова, наверное, от радости плясать прямо здесь, на улице. Вся её прежняя робость и неуверенность мгновенно прошли, словно и не бывало, и она в искреннем порыве чувств даже звонко расцеловала меня в обе щеки, но тут же страшно смутилась своей смелостью и по своей милой привычке, я уже давно заметил эту особенность, что она всегда именно так делает, когда смущается, быстро отвернулась в сторону.

Я же был очень, очень доволен её спонтанным порывом и с огромным трудом сдержался, чтобы не ответить ей совершенно тем же самым. Но вовремя благоразумно передумал, здраво рассудив, что это будет явный перебор и может её смутить еще больше.

Времени у нас впереди более чем достаточно для всех дел. Мы решаем опять с комфортом воспользоваться удобным московским метро. Для этого нам необходимо вернуться на уже знакомую станцию «Охотный ряд», а затем проехать две остановки строго на юг: сначала «Новокузнецкая», потом «Павелецкая». На входе в метро нас, как и следовало ожидать, опять встречает бдительный патруль и очередная рутинная проверка документов.

На станции «Павелецкая» военные патрули заметно усиленные по составу, и их здесь намного, в разы больше, чем в других местах. От выхода из метро мы неторопливо идем пешком по Садовому кольцу до Малого Краснохолмского моста и непосредственно перед ним поворачиваем направо на Шлюзовую набережную Москвы-реки. По ней идти совсем недалеко, метров пятьсот. Нужный нам дом номер восемь расположен не на самой набережной, а как бы в глубине, во дворе дома номер шесть.

Пока мы неспешно дошли до здания института, нас по дороге еще целых три раза останавливали настороженные военные патрули и проверяли документы. Я этому обстоятельству совершенно не удивлялся и не возмущался.

Военных патрулей в этом стратегически важном районе столицы действительно намного, в несколько раз больше, чем, например, на относительно спокойных Чистых Прудах. Что совершенно не удивительно и вполне объяснимо. Здесь рядом расположен огромный автозавод имени Сталина, будущий знаменитый ЗИЛ, выпускающий военную технику. Павелецкий вокзал, с которого, кстати говоря, регулярно идут поезда к нам в разрушенный Сталинград. Этот густонаселенный промышленный район подвергался в свое время очень ожесточенным систематическим бомбардировкам немецких люфтваффе, многочисленные следы которых до сих пор отчетливо видны во многих местах.

Шлюзовая набережная, дом номер восемь, можно без преувеличения сказать, один из по-настоящему исторических адресов Московского инженерно-строительного института. Это место довоенного расположения института, и в далеком двадцать первом веке здесь обязательно появится его мемориальный музей. Война, конечно же, не обошла это замечательное здание стороной, не пощадила его.

После срочной эвакуации основной части института в далекий Новосибирск в опустевшем здании последовательно размещались военный госпиталь, какие-то склады и различные учреждения Наркомата обороны. Институт частично всё же остался в Москве, полноценного учебного процесса со студентами как такового, конечно, не было, но исправно работали специальные курсы повышения квалификации, курсантами которых в большинстве своем были, естественно, военные строители и инженеры.

Институт сейчас тоже находится в активном процессе возвращения из эвакуации, который в настоящий момент в самом разгаре. Ему недавно передано одно из исторических старинных зданий Москвы: роскошный дворец Мусина-Пушкина на Спартаковской улице. Это красивое здание мне, Георгию Хабарову, практически совершенно не знакомо, для Сергея Михайловича оно было родным и привычным. Он учился уже почти полностью на Спартаковской улице. А на Шлюзовой набережной, во второй половине пятидесятых годов, располагался уже совсем другой строительный институт, объединенный значительно потом с МИСИ в единое целое.

Но сейчас, в сорок третьем году, МИСИ еще находится здесь, по крайней мере нужная мне строительная кафедра пока расположена именно в этом здании на Шлюзовой набережной.

Само старое здание института и прилегающая территория вокруг него, похоже, серьезно пострадали во время многочисленных налетов немецкой авиации на столицу. Справа от главного учебного корпуса зияла внушительная воронка от тяжелой авиабомбы. Она была сразу видно достаточно старая, образовавшаяся давно, но до сих пор так и не засыпанная землей, только установлено предупреждающее ограждение. Асфальт вокруг был весь изрыт многочисленными осколками, кое-где лишь наспех заштопан свежим серым бетоном. Значительная часть окон первого и второго этажей была наглухо заколочена листами фанеры, выбитые взрывной волной стёкла ещё не успели вставить. Фасад здания сильно, в множестве мест посечен острыми осколками.

Центральный парадный вход в здание наглухо закрыт, его широкое крыльцо было очень сильно повреждено при бомбежке. У дальнего крыла здания, где имеется еще один запасной вход, стояли в ряд три грузовика. На один из них методично грузили какие-то деревянные ящики, которые постоянно выносили из здания, с другого грузовика в свою очередь старательно заносили обратно почти такие же ящики, а третий грузовик терпеливо ожидал своей очереди, вероятно, на разгрузку привезенного. Между сосредоточенными грузчиками постоянно заходят внутрь и выходят наружу разные люди.

Покосившись с уважением на мою Золотую Звезду Героя и трость, на которую я при ходьбе уже тяжело, с трудом опирался, поскольку нога почему-то вдруг начала сильно ныть и болеть с каждым новым шагом всё сильнее и невыносимее, занятые работой грузчики почтительно и молча пропустили нас троих в здание института.

В просторном вестибюле ощутимо пахло едкой карболкой и свежей, еще не высохшей штукатуркой. У голой стены стояло беспорядочное нагромождение больших ящиков с какими-то техническими приборами, старательно обмотанными промасленной оберточной бумагой для защиты. На ящиках яркой красной краской был четко написан московский адрес получателя груза. Возвращение института из далекой эвакуации шло полным ходом.

— Экзаменационная комиссия находится на третьем этаже, товарищ старший лейтенант, — немногословно пояснил вахтёр, пожилой седой инвалид войны с одной рукой, внимательно изучив мое командировочное предписание.

На лестничной площадке второго этажа ещё явственно виднелись многочисленные следы недавнего присутствия военного госпиталя: широкая выцветшая красная полоса на облупившейся стене, старый указатель «Перевязочная» со стрелкой, нарисованной прямо на стене. В длинном коридоре устойчиво пахло резкой хлоркой и больничной невкусной кашей. Где-то далеко внизу громко скрипели тележки, санитары грузили оставшиеся медицинские койки для вывоза.

Третий этаж здания был почти совершенно пуст и безлюден. В длинном, казавшемся бесконечным коридоре с повсеместно облупившейся старой краской стояла какая-то мёртвая, гнетущая тишина. Только из одной дальней аудитории еле-еле доносились какие-то приглушённые мужские голоса.

Я решительно подошел к нужной двери с табличкой «Экзаменационная комиссия», вежливо постучал в неё и, не дожидаясь ответа, уверенно открыл дверь.

— Здравствуйте, товарищи. Я Хабаров Георгий Васильевич, старший лейтенант. У меня имеется официальное распоряжение Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.