Парторг 5

Глава 10

Железнодорожное сообщение через Сталинград уже полностью восстановлено. Раз в сутки, около полудня, приходит состав из Москвы. К моменту сдачи наших объектов этот поезд уже не единственный, курсирующий через разрушенный город, но только в нем предусмотрены пассажирские вагоны. Остальные составы исключительно грузовые, они везут строительные материалы, оборудование, продовольствие.

Сегодня на этом московском поезде к нам прибудет правительственная комиссия, которой предстоит принять первые панельные дома нашего производства. К приемке мы подготовили не один, а сразу два здания. Оба стоят на одной стороне улицы, словно близнецы, демонстрируя преимущества типового строительства. А на противоположной стороне уже начата подготовка площадки для монтажа первого пятиэтажного пятиподъездного дома. Я надеюсь, что такая конфигурация в ближайшее время станет стандартом нашего домостроения.

Мы пока не афишируем свои планы широко, но в них заложено не только увеличение этажности и количества подъездов. Главное сроки: всего месяц от начала монтажа до полной готовности дома к заселению. Это революция в строительстве, и я готов доказать, что мы способны на такие темпы.

Московскую комиссию возглавляет сам нарком Гинзбург. Это стало неожиданностью для всех нас, до последнего момента речь шла об одном из его заместителей. Почему так изменились планы, я могу только догадываться. Вернее сказать, это точно знает Виктор Семёнович Андреев.

После визита к товарищу Сталину с Виктором Семёновичем внезапно восстановили отношения его старые партийные «друзья». Один из них умудрился каким-то образом передать якобы конфиденциальную информацию о том, что наверху недовольны нашими обращениями за помощью с кадрами. Особенно раздражение вызвали обращения в ЦК комсомола.

Обращение в военкоматы — это наше внутреннее дело, и к нему претензий нет. Парторгов из ЦК товарищ Андреев передумал собирать. Также он больше не просит дополнительные партии военнопленных и спецконтингент.

А вот к комсомольцам товарищ Пиксин всё-таки обратился, и это вызвало именно то недовольство, о котором мы с Виктором Семёновичем говорили заранее. «Опора только на собственные силы», а сами просят помощи.

Как Виктор Семёнович удержался от открытой ругани в адрес своих старых партийных «друзей», мне осталось непонятным. Всё было шито белыми нитками: кто-то из них явно организовывал подставу для него, пытаясь столкнуть лбами с московским начальством. По крайней мере, в таком гневе я видел товарища Андреева впервые. Лицо его было бледным, скулы желваками ходили, а глаза метали молнии.

Но я лично никаких вопросов комиссии на эту тему не боюсь. Более того, я уверен в нашей правоте. Считаю, что нам есть что показать московским товарищам. Причём такое, после чего всякие вопросы о привлечении комсомольцев отпадут сами собой.

Коллектив ремонтно-механического завода товарища Кошелева творит настоящие чудеса, большие и маленькие. Работники трудятся без выходных, практически не уходя с территории завода. Они отдыхают по нескольку часов прямо на рабочих местах, подстелив под голову ватники, делая только два перерыва по полчаса для приёма пищи. Энтузиазм там невероятный, люди понимают важность момента.

Главный сюрприз для комиссии — это наши экскаваторы. Их два: «Комсомолец» работает вторые сутки без серьёзных поломок, показывая отличную производительность, а один из «Костромичей» успешно восстанавливается в цехах завода и через пару дней выйдет на линию.

Кроме экскаваторов у нас три, целых три! бульдозера на базе трофейного танка Т-III. Сейчас они работают в центре города, на строительстве нового корпуса мединститута. Работы по расчистке квартала сразу же пошли стахановскими темпами. То, что раньше заняло бы месяцы ручного труда сотен людей, теперь делается за дни силами нескольких машин.

Помимо крупной техники начато, можно смело сказать, среднесерийное производство ведёр и строительных тачек. Правда, у тачек есть один существенный недостаток, деревянные колёса вместо резиновых. Но что поделаешь, резину взять негде. Зато темпы изготовления вёдер набираются такие, что недели через две их дефицита у нас в городе не будет вообще. Металлолома для переплавки хватает, его в разрушенном Сталинграде более чем достаточно. На «Красном Октябре» ещё не скоро дадут прокат требуемого качества, завод только начинает восстанавливать свои мощности.

Кроме того, отремонтированы все имеющиеся бетономешалки, включая те, что казались безнадёжными. И уже начато производство новых мешалок собственной конструкции. А у Гольдмана закончены испытания вибростенда для уплотнения бетона, инновационной установки, которая позволяет делать панели без ручного труда более прочными и качественными. Сейчас они ломают головы над тем, как организовать его серийное производство при нашем дефиците всего и вся.

Так что я думаю, всё это снимет любые вопросы к нам. Московские товарищи увидят не просто планы и обещания, а реальные результаты.

Но сейчас, ожидая прибытия поезда на перроне полуразрушенного вокзала, встречаем комиссию мы вдвоём с товарищем Андреевым, без лишней помпы и делегаций, наши думы совсем не об этом.

Сейчас пятое июля, без нескольких минут двенадцать дня. Несколько часов назад, ранним утром, вермахт перешёл в наступление на Курской дуге, ударив, как я и предполагал, с двух направлений, одновременно с севера и с юга. Началось крупнейшее танковое сражение войны.

Кроме экстренного сообщения по спецсвязи, ничего нового не поступало. Я знаю, что где-то там, находится и моя 13-я гвардейская дивизия. Возможно, она уже приняла первый бой, а может быть, сделает это в ближайшие часы. Иначе и быть не может, такие дивизии всегда первые, не важно в обороне или в наступлении.

Я не знаю точно, кто ещё тут, кроме нас с Виктором Семёновичем, в курсе этой новости. Но мне кажется, что все окружающие нас люди очень взволнованы. Что-то витает в воздухе, какая-то тревожная напряжённость. Даже те, кто не получил официального извещения, чувствуют, что-то происходит на фронте.

Нарком Гинзбург ехал в Сталинград в отвратительном настроении. Причиной тому было именно то, чего опасались Андреев и Хабаров. Ему перед самым отъездом прямым текстом сказали на совещании у заместителя Председателя СНК, что в Сталинграде поступают неправильно.

Вместо обещанной опоры на собственные силы, только бесконечные просьбы: дай людей, дай технику, дай материалы. Причём это было сформулировано в гораздо более резких выражениях, с намёком на то, что сталинградское руководство не справляется с задачей. Гинзбург чувствовал, что едет не столько проверять, сколько делать внушение.

Вдобавок ко всему на каком-то полустанке, когда состав стоял для дозаправки паровоза, в вагон наркома поднялись чекисты. Они вручили ему срочную телефонограмму из Москвы о начале немецкого наступления на Курской дуге. Гинзбург читал шифровку дважды, хмурясь всё больше. Он понимал масштабы немецкого наступления, и очень злился, ему надо быть в Москве, а не…

Поэтому, выйдя из вагона на сталинградский перрон и увидев встречающих, только Андреева и Хабарова, он в ответ на их приветствие буркнул что-то нечленораздельное и поспешил сесть в поданный автобус. Со стороны это выглядело так, будто он опасается не успеть занять удобное сидячее место, хотя весь автобус был в его распоряжении.

Члены комиссии недоуменно переглянулись, но последовали за наркомом молча. Настроение у всех и так было неважное из-за непланового выезда наркома, а ту еще его нескрываемое раздражение.

Недовольство наркома было написано у него на лице крупными буквами: нахмуренные брови, поджатые губы, колючий взгляд. Я даже мысленно усмехнулся, представив его скорое удивление при виде нашей «новой» техники в деле. Посмотрим, как быстро изменится эта кислая мина.

Я садился в автобус предпоследним, пропустил вперёд Виктора Семёновича и всех членов комиссии. Последним был естественно Кошевой. Как только я поднялся на ступеньку и дверь за мной закрылась, Гинзбург раздражённо бросил водителю:

— Едем на стройплощадку, и побыстрее, времени в обрез.

Меня так и подмывало сказать: «А вот побыстрее, товарищ нарком, не получится, парадом здесь командую я». Но сдержался, только обменялся понимающим взглядом с Виктором Семёновичем.

Я был уверен, что члены комиссии не очень хорошо разбираются в послевоенной географии Сталинграда, город изменился до неузнаваемости после боёв. И наверняка они не поймут моей маленькой хитрости. Заранее, ещё вчера вечером, я распорядился, чтобы водитель автобуса провёз делегацию по такому маршруту, который пройдёт мимо стройки мединститута. Не прямо к нашим панельным домам, а с небольшим крюком.

Мой расчёт полностью оправдался. Члены комиссии ничего не заподозрили, разглядывая в окна разрушенные кварталы, обсуждая масштабы разрушений. А Виктор Семёнович наградил меня таким выразительным взглядом, смесью одобрения и лёгкого укора за самоуправство, что я даже почувствовал какую-то зябкость в организме. Он понял мой манёвр мгновенно.

На подъезде к строительству мединститута я сделал вид, что дремлю, удобно устроившись на сиденье, опершись подбородком на набалдашник трости. Реакция комиссии превзошла мои самые смелые ожидания и стала для меня огромнейшей неожиданностью по своей силе.

Автобус выехал на уже прилично расчищенную часть дороги перед зданием обкома партии и неторопливо, со скоростью не больше двадцати километров в час, направился вдоль неё к месту будущего строительства корпуса медицинского института.

И вдруг в салоне автобуса раздался громкий вопль:

— Это что такое⁈ Товарищ нарком, смотрите!

Я от неожиданности вздрогнул и даже выронил трость и она с грохотом упала на пол. Водитель, видать, инстинктивно утопил педаль тормоза в пол. Скорость была небольшая, и автобус сразу же встал как вкопанный, слегка качнув всех пассажиров вперёд.

Один из членов комиссии, пожилой инженер в очках, вскочил со своего места и, не обращая внимания ни на что, показывал дрожащей рукой на внезапно открывшуюся в левом окне картину.

Два бульдозера методично расчищали от груд битого кирпича и искорёженного металла строительную площадку будущего института. Их отвалы двигались в унисон, как у хорошо отлаженного механизма, сдвигая завалы в стороны. А экскаватор «Комсомолец» с характерным грохотом тут же грузил всё, что бульдозеры нагребали, в кузова самосвалов. Самосвалы эти были оборудованы на базе восстановленных немецких трофейных большегрузов. Угловатые кабины выдавали происхождение.

Достаточно большая часть территории квартала была уже расчищена, можно было даже разглядеть контуры будущего фундамента. А то место, где по плану должен располагаться угол учебного корпуса, готовилось под метёлочку для начала работ по фундаменту. Мы ещё не знали точно, можно ли привести в порядок старые фундаменты довоенного здания или придётся всё выковыривать и заливать заново.

Но главное, техника работала! Настоящая, стальная, ревущая моторами техника посреди руин Сталинграда.

Гинзбург молча, а это было красноречивее любых слов, поднялся со своего места, вышел из автобуса и направился к ограждению стройплощадки. Я незаметно засёк время по своим часам и спокойно стал ждать его возвращения, не делая попыток следовать за ним. Этой картиной я успел налюбоваться ещё вчера, когда наша техника начала первый полноценный рабочий день после испытаний.

Остальные члены комиссии высыпали следом за наркомом, столпились у ограждения, о чём-то оживлённо переговариваясь между собой. Слышались возгласы удивления, восхищения, недоверия.

В автобус нарком вернулся ровно через двадцать минут. Лицо его изменилось, вместо кислого недовольства на нём появилась смесь изумления и задумчивости. Он тяжело опустился на сиденье и недовольным, но уже без прежней злости, тоном спросил меня:

— Почему об этом не было доложено заранее в Москву? Мы ведь должны были знать о таких успехах.

Я, напустив на себя вид самой простоты и невинности, развёл руками и, стараясь быть максимально равнодушным в интонациях, ответил:

— Так нечего было докладывать особенного, товарищ нарком. Техника фактически только сегодня начала полноценную работу. Вчера, Семён Захарович, была всего лишь проба пера, испытательный выход. Мы не хотели рапортовать о несделанном.

Гинзбург прищурился, внимательно посмотрел на меня, словно оценивая степень моей искренности, и неожиданно скорчил какую-то совсем мальчишескую рожицу.

— Шутник вы, однако, товарищ Хабаров, — в его голосе послышались почти тёплые нотки. — А это единственная ваша проба пера? Или есть и другие сюрпризы, о которых Москва не в курсе?

— Так это смотря что именно как расценивать, — я снова развёл руками, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Определения разные бывают.

— Хорошо, — Гинзбург кивнул, и в его глазах мелькнул живой интерес. — Тогда действуем так: сначала едем на вашу стройплощадку с панельными домами, смотрим основной объект. А потом вы покажете мне все свои пробы пера по полной программе. Без утайки.

Наклоняясь, чтобы поднять упавшую трость, я бросил быстрый взгляд на Виктора Семёновича. Он, естественно, всё понял с полуслова и, отвернувшись к окну, пытался спрятать свою довольную улыбку. Плечи его мелко вздрагивали от еле сдерживаемого смеха.

На строительной площадке с панельными домами Гинзбург молча зашёл в один из подъездов первого здания. Минут через десять он вышел обратно и, не говоря ни слова, направился сразу же во второй дом.

Когда он вышел и из второго дома, то произнёс первую оценку:

— Чисто внешне работа выполнена неплохо. Качество панелей на первый взгляд приемлемое, — он помолчал, а потом добавил: — А на вашем панельном заводе, товарищ Хабаров, есть свои пробы пера? Что там ещё интересного творится?

— Думаю, что есть, — я сделал вид, что припоминаю. — Хотя, честно говоря, дня два или три я у них не был. Работы по подготовке к вашему приезду здесь отнимали всё время.

— Вы, молодой человек, — неожиданно взвизгнул один из сопровождающих наркома, тощий тип в штатском с папкой под мышкой, — хотите сказать, что за какие-то два или три дня на заводе можно сделать что-то такое, что способно поразить товарища наркома? Это же несерьёзно!

Я просто опешил от такого обращения. Этот тип явно был из московских аппаратчиков, из тех, кто войны не нюхал. На него, похоже, никакого впечатления не произвела Золотая Звезда Героя Советского Союза на моей груди, он даже не удостоил её взглядом. Надо же так умудриться обратиться к фронтовику, да ещё и к инвалиду с тростью: «молодой человек»!

Гинзбург, похоже, тоже такой наглости не ожидал от своего подчинённого. Он даже от удивления коротко крякнул, потом поморщился и с нескрываемым раздражением отрезал:

— Давайте-ка, товарищи, делом заниматься, а не сотрясать воздух, — он повернулся к членам комиссии. — Приступайте к детальному осмотру и обмерам.

Затем, подойдя к стоящему поодаль Соколову, спросил его:

— Надо полагать, вы и есть товарищ Соколов, который руководил предварительными испытаниями конструкций?

— Так точно, товарищ нарком, — подтянулся Соколов.

— Ну тогда приступайте к работе, докладывайте комиссии все технические детали.

Когда члены комиссии с Соколовым дружно направились к первому панельному дому, вооружившись рулетками и блокнотами, Гинзбург обратился к нам, к Виктору Семёновичу и ко мне.

— Ну что, товарищи, — в его голосе звучало любопытство, — пойдёмте смотреть пробы пера вашего товарища Гольдмана. Интересно, что там ещё придумали сталинградские умельцы.

Осматривая завод, Гинзбург не проронил ни единого слова. Он молча ходил по цехам, внимательно рассматривал станки, оборудование, заготовки. Задавал короткие вопросы мастерам, кивал на ответы. Его лицо оставалось непроницаемым.

Только когда ему в испытательном цехе продемонстрировали работающий вибростенд, Гольдман лично показывал, как панель уплотняется под вибрацией, нарком наконец-то нарушил молчание. Он долго смотрел на работу установки, потом повернулся к Гольдману:

— Илья Борисович, — распорядился он, — немедленно подготовьте все документы на это изобретение. Полное техническое описание, чертежи, расчёты. Это нужно будет ставить на производство в масштабах страны.

Гольдман облегчённо выдохнул и кивнул. Я видел, как у него заблестели глаза, признание такого уровня дорогого стоило.

Вернувшись на стройплощадку, где комиссия продолжала работу, Гинзбург прошёлся по участку подготовки фундаментов для будущих домов. Остановившись возле одной из бетономешалок, он внимательно её осмотрел и спросил:

— Я вижу, что это что-то новое, а не отремонтированное старое? Конструкция незнакомая.

— Да, совершенно верно, — подтвердил я.

— И каково происхождение этого механизма? Кто изготовил его для вас?

— Мы сами изготовили её на нашем ремонтно-механическом заводе, — ответил я не без гордости. — Там налажен их мелкосерийный выпуск. Старые неисправные мешалки мы тоже все отремонтировали, ни одна не пропала.

— И каковы масштабы вашего производства? — тут же поинтересовался нарком, прищурившись. — Сколько единиц в месяц можете дать?

— Думаю, недели через две потребности города в таких производительных агрегатах будут полностью закрыты, — ответил я. — А дальше сможем помогать соседним областям.

— Ваши слова, товарищ Хабаров, надо понимать так, что у вас выпускается ещё и другой тип бетономешалок? — уточнил Гинзбург.

— Да, товарищ нарком, — подтвердил я, едва сдерживая довольную улыбку. — Мы начали ещё и производство менее мощных мешалок, на двести литров. Они идеальны для работы на небольших объектах, например, при строительстве частных домов, когда стены возводятся каменщиками вручную.

— А кто вам поставляет вёдра и тачки? — Гинзбург продолжил допрос, указав на аккуратную стопку новых вёдер и целую стоянку тачек у склада. — Я такого нигде раньше не видел. Это что, тоже ваше производство?

— Сталинградские артели делают по нашему заказу и из нашего металла, — объяснил я. — «Красный Октябрь» уже провёл несколько пробных плавок на восстанавливающихся линиях прокатного стана. Результат пока, правда, не очень, качество металла нестабильное. Дело это, сами понимаете, непростое, особенно сейчас, когда всего не хватает. Металлолом для переплавки берём с нашего же завода, с разборки немецкой техники. Вот завод нам и передает свой пока ещё брак. Красота, в данном случае, дело десятое. Главное, работать этими вёдрами и тачками можно, они функциональны, а это самое важное.

— А излишки вёдер у вас появятся? — заинтересованно спросил нарком. — Или всё уходит на внутренние нужды?

— Конечно, появятся, и очень скоро, — заверил я. — Да только, — я сокрушённо развёл руками, — их уже товарищ Чуянов, первый секретарь обкома, застолбил за собой. Мы же, сами понимаете, не можем отказать областному руководству. Алексей Семёнович хочет распределить излишки по предприятиям области, там тоже дефицит жуткий.

— Ну, а это что такое? — Гинзбург показал рукой на противоположную сторону улицы, где возвышалась металлическая конструкция монтируемого башенного крана. — Какие планы?

— Собираемся начать пробный монтаж пятиэтажного пятиподъездного дома, — ответил я. — Сто квартир в одном здании. Это будет принципиально новый масштаб для нас.

Гинзбург молча кивнул, на мгновение задумался, затем решительно направился обратно в один из подъездов первого дома, видимо, хотел ещё раз что-то проверить.

Виктор Семёнович, который всё это время молча ходил рядом с нами, дожидаясь, пока нарком уйдёт в подъезд, тихо сказал мне:

— Да, Георгий Васильевич, ты, я смотрю, настоящий стратег. Наркома поразил прямо в самое сердце. И как всё обставил, сначала техника на стройке института, потом наши дома, потом завод. Театральная постановка, не иначе.

Он усмехнулся и добавил:

— Думаю, что за вибростенд Гольдману с товарищами точно светит награда.

— Надеюсь на это, — искренне согласился я. — И это будет абсолютно заслуженно. Они действительно выложились на все сто процентов.

Минут двадцать мы наблюдали, как вокруг наших панельных домов деловито снуют члены комиссии с рулетками, блокнотами, измерительными приборами. Судя по всему, Гинзбург их подгоняет изнутри, чтобы быстрее работали и ничего не упустили.

Когда комиссия полностью переключилась на осмотр второго дома, Гинзбург вышел наружу и вернулся к нам. С ним был один из его сотрудников, молодой инженер с умным лицом, делавший какие-то пометки в толстой тетради.

— Как вы собираетесь распорядиться квартирами в новых домах? — спросил нарком.

Вопрос был задан в пространство, непонятно кому именно. Но я решил, что отвечать на него должен не я, а руководитель города. Я демонстративно сделал шаг назад, оказавшись за спиной Виктора Семёновича. Он правильно понял мой жест и тут же ответил:

— Склоняемся к варианту семейного общежития, товарищ нарком. Слишком остро стоит жилищная проблема в городе, люди живут в землянках, в подвалах разрушенных зданий. Планируем распределить треть квартир заводу и строителям, тем, кто непосредственно создавал эти дома. Ещё треть Тракторному заводу, он ведь помог нам с панельным заводом, да и строительные работы идут на их территории. А треть городу.

— Справедливо, — одобрительно кивнул Гинзбург. — Отопление, конечно, печное, но вы молодцы, что предусмотрели вариант быстрого перехода на центральное. Дымоходы так спроектированы?

— Так точно, — подтвердил я — Я надеюсь, дома дождутся подключения к центральному отоплению.

Гинзбург ничего не ответил на это и жестом подозвал своего молодого сотрудника, что-то коротко ему сказал на ухо. Тот кивнул и отошёл в сторону, продолжая делать записи.

— Виктор Семёнович, — обратился нарком к Андрееву, — у меня, сами понимаете, жёсткий цейтнот. График расписан по минутам. Не могли бы вы показать товарищу ваш ремонтно-механический завод более детально? Пусть зафиксирует все подробности, сделает чертежи некоторых узлов. А мы с товарищем Хабаровым тем временем обсудим перспективы будущего строительства пятиэтажных домов. Нужно согласовать некоторые моменты.

— Конечно покажу, не вопрос, — охотно согласился Виктор Семёнович и тут же направился к своей чёрной «эмке», которая послушно ехала следом за автобусом весь маршрут. — Пойдёмте, товарищ, покажу вам всё.

Когда они отъехали, Гинзбург повернулся ко мне:

— Какие будут реальные сроки строительства? — понятное дело, что речь шла о пятиэтажках.

— Месяц на монтаж и внутреннюю отделку, — чётко ответил я. — Плюс месяц на испытания первых домов под нагрузкой. Как только нам передадут башенный кран в работу, сразу же начнём. Думаю, строители крана через неделю закончат его сборку. Дней пять, максимум неделя уйдёт на проверку, испытания грузоподъёмности. Если не будет форс-мажорных обстоятельств, пятнадцатого-двадцатого июля начнём монтаж первой пятиэтажки.

— Хорошо, давайте так и решим, — кивнул Гинзбург. — Двадцатого октября к вам приезжает новая комиссия проверять первый пятиэтажный дом. Это будет уже государственная приёмка, так что готовьтесь серьёзно. Ваша испытательная лаборатория, такое, кажется, название у подразделения товарища Соколова, к первому августа должна подать все необходимые документы на аттестацию в Москву. Ему объяснят детально, какие именно документы требуются, какие формы заполнять.

Гинзбург замолчал и ещё раз окинул цепким взглядом всю нашу стройплощадку. Потом медленно повернулся ко мне.

— Поздравляю вас, товарищ Хабаров, — нарком протянул мне руку для рукопожатия, и в его глазах я увидел настоящую теплоту. — Вы делаете большое дело. Я вас конечно поддержу.