Парторг 5

Глава 18

Почему для приезда американцев был выбран такой странный маршрут через Иран, стало понятно лишь тогда, когда они наконец доберутся до нас. В Астрахань делегация прибыла пятого сентября, а к нам попала только десятого. Пять дней на дорогу от Астрахани до Сталинграда — это конечно очень много и не понятно почему.

Вся эта декада у меня выдалась невероятно насыщенной: буквально ни одной свободной минуты. Требования бюро горкома об учёбе я выполнял неукоснительно, и отсутствие этих часов в рабочем графике давало себя знать самым ощутимым образом. День был расписан по минутам, а бумаги всё равно оставались невычитанными.

Моя учёба была, по существу, откровенной профанацией. Сергей Михайлович в своё время занимался по нормальной пятилетней программе, был круглым отличником, в дипломе имел одни пятёрки и заслуженно получил диплом с отличием. Теперь же в технических вузах СССР четырёхлетнее обучение, а в условиях войны сроки и вовсе сокращались. Основной упор делался на прикладные дисциплины и производственные навыки. Я сразу понял, что знаний Сергея Михайловича более чем достаточно, чтобы без труда экстерном сдать за третий и четвёртый курс строительного вуза.

Но делать этого быстро было нельзя: слишком уж непонятно как я сумел за такой короткий срок приобрести такие обширные профессиональные знания. Поэтому я принял решение разыграв очень ответственное отношение к занятиям, к Новому году сдать экстерном за третий курс, а весной за четвёртый. Постепенно, без спешки, как и должно быть у прилежного студента.

Тратить каждый день по нескольку часов на одну лишь имитацию учёбы было непозволительным расточительством. Я быстро придумал выход: во время этих часов буду сидеть дома и разбираться со служебными бумагами, объём которых рос с каждой неделей. Решение оказалось воистину мудрым — я убедился в этом буквально через четыре дня работы в таком режиме. Почти весь рабочий день уходил на горком и трест. Всю бумажную работу я выполнял дома, за исключением той её части, которая требовала обращения с секретными документами или документами для служебного пользования. С ними приходилось работать исключительно в секретной части горкома или в спецчасти треста.

Утром шестого сентября мне позвонил комиссар Воронин и попросил срочно приехать.

Никаких неприятностей я не ожидал и спокойно поехал в областное управление. Воронин ждал меня и принял немедленно, несмотря на добрый десяток сотрудников в приёмной, терпеливо дожидавшихся своей очереди. Когда я вошёл, он поднял глаза от бумаг, жестом указал на стул и сразу взял деловой тон.

— Георгий Васильевич, у меня сегодня полная запарка, ничего не успеваю. Поэтому сразу к делу и без долгих предисловий.

Он придвинул к себе папку и открыл её.

— Сегодня утром пришла телефонограмма из Москвы. Приказ о снятии с вас усиленной персональной охраны. Абверу стало не до вас, и Канарис лично принял решение о прекращении всех операций, направленных против вашей персоны.

Воронин ухмыльнулся и взял в руки бумагу с таблицей. Он подержал её несколько секунд перед собой, внимательно пробежал взглядом по строкам, потом с явным удовольствием вернул в папку и захлопнул её.

— Надо сказать, эта идиотская охота, которую абвер устроил на вас, обошлась им весьма дорого. Они потеряли пять оставленных на нашей территории групп, почти два десятка агентов, притом великолепно подготовленных. Не каждый раз им удаётся так бездарно спустить такие ресурсы. Достоверность сведений о решении Канариса подтверждена по нескольким каналам, поэтому уйдёте от меня сегодня уже без сопровождения. Кошевой и Блинов сегодня же отбывают на фронт, рапорты о переводе удовлетворены. Они ждут вас в приёмной, хотят проститься. Приказ о постоянном ношении личного оружия остаётся в силе.

Комиссар достал из другой папки лист бумаги и протянул мне.

— Ознакомьтесь и распишитесь.

Я взял отпечатанный лист и быстро пробежал его глазами. Стандартная формулировка: ознакомлен с приказом о снятии персональной охраны, претензий не имею. Я расписался. Воронин убрал бумагу, вышел из-за стола и протянул руку.

— До свидания, Георгий Васильевич. И берегите себя, — добавил он, пожимая руку, — не потому что приказано, а по-человечески говорю.

В приёмной меня ждали Кошевой и Блинов. Оба стояли у окна и оживлённо разговаривали вполголоса, но при моём появлении сразу замолчали. Вид у обоих был несколько смущённым: судя по всему, такое резкое изменение в судьбе оказалось для них полной неожиданностью. На погонах у каждого прибавилось по звёздочке, значит, их служба здесь получила отличную оценку.

Мы вышли в коридор. Кошевой как старший по званию заговорил первым. Голос у него был ровный, но в глазах читалось что-то похожее на сдержанную тревогу.

— Прощайте, Георгий Васильевич. Оперативники СМЕРШа на фронте тоже несут потери. А мы едем в самое пекло.

— И когда вы уезжаете? — спросил я, удивлённый такой стремительностью.

— Да почти прямо сейчас. Блинов только к своим заскочит, и вперед на самолёт.

Я повернулся к Блинову. Тот без слов понял, что меня интересует.

— Мои, конечно, здесь остаются. Жена у меня местная. Георгий Васильевич, я скажу жене, чтобы обращалась к вам при необходимости, если вы не против.

— Само собой, какие вопросы, — ответил я. — Обращайтесь без стеснения.

— У меня семьи нет, — коротко произнёс Кошевой, предвосхищая мой следующий вопрос. Он взглянул на вышедшего из приёмной незнакомого майора и коротко кивнул ему. — Ну, давайте прощаться. Нам уже пора.

Мы обнялись крепко, по-мужски. Они втроём направились к выходу почти бегом, на ходу переговариваясь. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за тяжёлой входной дверью. Дай Бог им живыми вернуться.

Михаил, похоже, был изрядно ошарашен всем произошедшим. Когда я сел на переднее сиденье, он несколько секунд молчал, барабаня пальцами по рулю, потом проговорил:

— Неожиданно как всё вышло. Непривычно будет поначалу. Раньше рядом с нами всегда ребята ехали, а теперь только мы двое.

— Ничего, привыкай, — сказал я. — Это же к лучшему. Охрану не просто так сняли, а потому что нет в ней нужды. Комиссар сказал, что у абвера руки теперь покороче стали.

— Дай Бог, дай Бог, — тихо повторил Михаил, закончил эту тему и принялся заводить машину.

Но сразу попасть на панельный завод не получилось. Не успели мы тронуться с места, как из подъезда областного управления НКВД пулей вылетел молодой лейтенант и, едва не поскользнувшись на крыльце, бросился к нашей машине.

— Как хорошо, что вы не уехали, товарищ Хабаров! Вас разыскивают кадровики группы войск. Просят приехать немедленно.

Начальник кадрового управления группы войск, измотанный подполковник с тёмными кругами под глазами и складками усталости у рта, бросил короткий взгляд на моё удостоверение личности, без лишних слов протянул бумагу и коротко произнёс:

— Ознакомьтесь и распишитесь.

Это был приказ Наркомата обороны. С нуля часов седьмого сентября я становился гражданским человеком. Напоследок мне присваивалось очередное воинское звание капитан. Увольняют меня с правом ношения военной формы. Я внимательно прочитал, расписался и вернул бумагу подполковнику. Тот убрал её в папку с таким видом, словно только что закрыл скучный отчёт.

В штабе группы войск я задержался ещё на некоторое время: нужно было оформить все необходимы е документы, чтобы не тратить потом время на них в военкомате.

Когда я наконец вышел из штаба, солнце уже поднялось достаточно высоко и начало по-сентябрьски припекать. Я стоял на крыльце, смотрел на прохожих и впервые за долгое время чувствовал себя просто человеком без погон.

Строители с опережением графика выполнили свои обязательства, и два дня назад комната в машином доме, которую занимали соседи-учителя, освободилась. Я сразу туда переехал, пока на правах квартиранта и жениха. Весь переезд занял от силы час: личных вещей у меня было ничтожно мало, едва набиралось на небольшой чемодан, который дала мне Маша. Купленные накануне на толкучке два костюма, три рубашки и два галстука мы сразу отнесли к ней. В платяном шкафу они присоединились к сиротливо висящему двум комплектам военной формы старого образца, от которого отказались насколько месяцев назад.

Я это решение понимал и одобрял, но просто носить прежнюю форму естественно без знаков различия как повседневную одежду в самый раз, мне лично очень удобно.

По причине изменения правового статуса поездку на панельный завод пришлось перенести. Я решил сначала заехать домой и переодеться в гражданское: ходить в военной форме, будучи уже демобилизованным, на мой взгляд странно.

Вера Александровна естественно была дома. Она в кровати и что-то читала, отложив книгу при моём появлении. Когда я рассказал ей об изменениях в своей жизни, у неё на глазах выступили слёзы.

— Это ведь так замечательно, Георгий Васильевич. Вы теперь гражданский человек. На фронт вас, конечно, никто бы не послал и раньше, но согласитесь: это свидетельство того, что проклятая война наконец идёт к концу. По-настоящему к концу.

Она помолчала, вытерла слёзы и виновато улыбнулась.

— Вот ведь угораздило меня упасть именно сейчас. Нет никакой возможности достойно отметить такое событие.

— Почему же нет? — возразил я, придвигая к её постели стул и садясь. — Вечером мы с Машей накроем стол прямо здесь, рядом с вашей кроватью, и отпразднуем как следует. Шиковать, конечно, не получится, но бутылку приличного вина на толкучке я найду. Мясного чего-нибудь хорошего куплю, там сейчас появилось кое-что приличное. Масло есть, сахар есть, варенья свежего там же купим. Вот и выйдет настоящий праздничный стол.

Вера Александровна слушала, и лицо у неё постепенно светлело.

— Ну вот и хорошо, — сказала она наконец. — Вы умеете убеждать, Георгий.

Я переоделся в гражданское, не без труда повязал галстук и подошёл к зеркалу. В принципе ничего. Непривычно, но вполне терпимо. Потом снял галстук, посмотрел ещё раз и решил, что хорошего понемножку. Без галстука лучше.

В итоге я остановился на френче довоенного образца. Не потому что мне не понравилось в костюме: причина была проще некуда. Протеза с ботинком у меня не было, только с сапогами.

Золотую Звезду, ордена, медали, нашивки за ранения и знак «Гвардия», как и орденские планки постоянно носить я не собирался. В приказе об увольнении имелся пункт о праве ношения военной формы, и я намеревался воспользоваться им в определённых случаях: в дни государственных и военных праздников, на торжественных мероприятиях, когда это будет уместно.

На парадном мундире, который я непременно закажу, будут все ордена и медали, нагрудный знак «Гвардия» и нашивки за ранения. На повседневном только орденские планки и Золотая Звезда. У меня есть право заказать её дубликат, и я непременно это сделаю в ближайшее время.

Когда я переодетый вышел из своей комнаты, Вера Александровна оглядела меня с нескрываемым удовольствием и покачала головой.

— Мне, как всякой женщине, всегда нравились мужчины в военной форме. Но сейчас я искренне рада видеть вас в штатском, хотя, конечно, старый военный френч с большой натяжкой можно назвать штатской одеждой. Вам он очень к лицу, Георгий.

Михаил на моё переодевание никак не отреагировал, по крайней мере внешне. Он сам ещё в мае перестал носить свои медали и перешёл на гражданскую одежду: видимо, тоже чувствовал, что город потихоньку возвращается к мирной жизни и незачем лишний раз напоминать людям о войне.

Монтаж первой пятиэтажки закончился с опережением графика. Мы были полностью готовы к первым испытаниям её коробки. Из Наркомата пришли все необходимые бумаги, и теперь мы были единственной организацией в стране, имеющей юридическое право на проведение подобных испытаний. То, что мы делали, становилось государственным регламентом в этой совершенно новой области строительства. Мы шли впереди планеты всей, и это накладывало особую ответственность на каждый шаг.

Несколько дней назад из Москвы поступило государственное задание об увеличении производственных мощностей завода. К Первому Мая сорок четвёртого года нам предстояло выйти на производство двадцати комплектов стоквартирных пятиэтажных домов в месяц, а к концу сорок четвёртого не менее сорока. Цифры внушительные.

Свободных площадей для расширения практически не существовало. Тракторный завод немного потеснился и передал нам кое-какие территории на севере своей площадки, но этого для решения задачи явно не хватало. Радикальный выход, перенос завода целиком на другую площадку, в нынешних условиях был нереален: ни времени, ни ресурсов. Поэтому расширение решили вести на пустырях севернее Тракторного, на правом берегу Мокрой Мечётки. Там изначально планировалось разбить парк и возвести проектный и лабораторный корпуса завода.

Проектный и лабораторный корпуса мы там построим — это решение оставалось в силе. А вот парка не будет. Никаких строений там уже не сохранилось: в ходе боёв всё было уничтожено до основания. Территорию нам очистили от взрывоопасных предметов, завалы почти разобраны. Делалось здесь это достаточно просто: всё сгребалось в многочисленные воронки и овраги вдоль берега, трамбовалось, разравнивалось и засыпалось землёй. Непосредственно на берегу Мечётки уже работали озеленители. Они высаживали саженцы различных деревьев, которые через несколько лет подрастут и удержат берег реки. После окончания строительства школы в Спартановке все освободившиеся бригады перебрасывались на расширение панельного завода, в том числе и пленные немцы.

Следующей строительной площадкой для панельного домостроения должна была стать Спартановка. Василий, построив там добротный палаточный городок со всей необходимой инфраструктурой и настоящую капитальную школу, сделал это решение логичным и практически неизбежным. Где есть школа и временный жилой городок, там рано или поздно появится и постоянное жильё.

Тем более что там же, на берегу Волги, уже велось строительство нового мощного водозабора. Его первая очередь была рассчитана на то, чтобы полностью покрыть все нынешние потребности Сталинграда в воде, задача неотложная и первостепенная.

Задача была более чем амбициозной. В первой жизни Сергея Михайловича проблемы с водоснабжением давали о себе знать даже в двадцать первом веке, уже в Волгограде. Зная это и понимая причины, восстановленную городскую сеть водоснабжения в своё время проектировали без расчёта на значительный рост населения, я сделал всё возможное, чтобы новая система закладывалась с большим запасом прочности. В итоге потенциал новых сетей был рассчитан почти на миллион жителей, хотя первая очередь была рассчитана на триста пятьдесят тысяч.

Водозабор станет одним из ключевых промышленных узлов города, а значит, рядом с ним тоже понадобится жильё и инфраструктура. Тем более что в Москве уже задумались над проектами новой гидроэлектростанции в районе Сталинграда. Единственное разумное место для неё как раз здесь, перед устьем Мокрой Мечётки. Именно тут её и начнут строить в начале пятидесятых, хотя теперь, с теми изменениями, которые уже произошли, события могли развиваться совсем по-другому.

Десятое сентября началось с непростой дилеммы. Что поставить на первое место: приём американцев, которые наконец добрались из Астрахани до Сталинграда, или работу с правительственной комиссией, приехавшей принимать первый пятиэтажный пятиподъездный дом? И то и другое было важным. И то и другое требовало моего личного присутствия.

Дилемма, однако, разрешилась сама собой. Большая часть комиссии приехала поездом, а её председатель, один из заместителей наркома строительства Павел Александрович Юдин, с тремя ведущими специалистами прилетел в Сталинград самолётом. Вместе с ними прибыл и Джо Купер, которому Эванс поручил возглавить все работы на нашем опытном объекте. В Гумраке, на аэродроме, мы успели переговорить несколько минут.

Купер прилетел бодрый, явно довольный дорогой и полон впечатлений от иранского маршрута, о которых обещал рассказать подробно. По нему было видно, что он изрядно помотался последнее время: Сталинград, Москва, Иран, опять Москва и вот вновь город на Волге. Договорились быстро: он встречает своих на подъезде к Сталинграду и сразу везёт на место, а я подъеду, как только освобожусь.

Состав комиссии на этот раз был заметно скромнее. Почти все её члены, кроме председателя, входили и в первую. Руководствуясь полученными инструкциями, приехавшие поездом не стали ожидать начальства и сразу принялись за работу.

Поэтому, когда мы с Юдиным подъехали на стройплощадку, работа комиссии уже близилась к завершению. У первого подъезда стояло несколько человек с папками, оживлённо что-то обсуждавших. Константин Алексеевич Соколов, начальник нашего испытательного участка и по совместительству декан строительного факультета, стоял немного в стороне в полном одиночестве и с видом человека, уже знающего результат, наблюдал за происходящим. Я заметил на его лице ту особую сдержанную гордость, которая бывает у человека, сделавшего что-то трудное и сделавшего хорошо. К немалому моему удивлению, на площадке оказалась целая группа фото- и кинокорреспондентов, которые буквально летали по стройке, забираясь то в подъезды, то ложась на землю ради удачного кадра.

— Константин Алексеевич, — спросил я Соколова, подходя к нему, — а эти товарищи каким попутным ветром сюда занесены?

— Да налетели как саранча, — усмехнулся Соколов, кивая на потрёпанный трофейный автобус, стоявший поодаль с открытыми дверями. — Приехали из Урюпинска. У них поручение от товарища Чуянова: сделать большой репортаж о нашем строительстве. Для истории, — добавил он с удовольствием.

— Ну пусть делают, — сказал я, наблюдая, как один из корреспондентов карабкался на кран с фотоаппаратом на шее. — Для истории — это правильно. Здесь и вправду она матушка делается. Главное, чтобы шею никто не свернул.

— У них мандат из Москвы есть, я проверил, — пожал плечами Соколов. — Работа у них такая, Георгий Васильевич.

В это время к нам подошёл Владимир Фёдорович. Поздоровавшись за руку, он тут же спросил о самом главном для него в эту минуту:

— Какое решение принимаем, товарищи? — В голосе его сквозило нетерпение человека, который давно всё приготовил и ждёт только сигнала.

Речь шла о времени начала монтажа первого серийного пятиэтажного дома. Накануне, получив известие о приезде комиссии и не сомневаясь в положительном вердикте, Владимир Фёдорович предложил сразу после окончания работы комиссии, без промедления и в присутствии её членов, начать монтаж первого серийного дома. Символично и убедительно: одна пятиэтажка ещё не принята, а мы уже готова начать монтаж следующей.

— Вы, Владимир Фёдорович, к началу работ полностью готовы? — спросил я, заранее зная ответ.