Парторг 5

Глава 17

Что такое топинамбур, я знал очень хорошо. Знал не понаслышке и не по книгам. Сергей Михайлович когда-то, серьезно интересовался этим вопросом. Несколько послевоенных кампаний по выращиванию этой культуры тоже не прошли мимо моего, то есть его, внимания. Но я знал и о трагическом «вкладе» этого поистине удивительного растения в несчастную судьбу академика Вавилова.

Сколько же имен дали этому необычному творению природы! Топинамбур, иерусалимский артишок, подсолнечник клубненосный, земляная груша, польская репа, канадский картофель, перуанская астра — все это названия одного и того же удивительного растения, пришедшего к нам из Северной Америки. Его верхушка, высокая и раскидистая, напоминает подсолнечник, те же желтые цветы, похожие на маленькие солнышки. А вот клубни, прячущиеся в земле, внешне похожи на картофельные, только мельче и по форме скорее напоминают грушу, отсюда и одно из народных названий. Природа словно соединила в этом растении лучшие качества разных культур, создав нечто уникальное.

В 1921 году, когда молодую Советскую республику терзал страшный голод, по специальному поручению Совета труда и обороны в Соединенные Штаты Америки отправилась правительственная делегация. Задача была конкретная и неотложная: закупить семена для голодающей России, спасти миллионы людей от голодной смерти. Возглавлял эту ответственейшую миссию молодой, но уже известный в научных кругах Николай Иванович Вавилов, который уже тогда работал над своей революционной теорией центров происхождения культурных растений.

Во время путешествия по Америке Вавилов с почти маниакальной страстью коллекционера изучал флору огромного континента. Он объездил множество штатов, посетил десятки экспериментальных станций и ферм, встречался с индейцами и тщательно собирал семена для своей уникальной коллекции растений со всего мира. Эта коллекция впоследствии станет основой Всесоюзного института растениеводства.

Из той поездки в Америку Вавилов привез то, что искренне считал настоящим спасением, истинным сокровищем для голодной России, иерусалимский артишок, топинамбур. Он был глубоко убежден, что нашел дешевый второй хлеб для своей страны, культуру, которая раз и навсегда решит продовольственную проблему. Неприхотливость этого растения поражала воображение, а его способность расти практически на любых почвах казалась фантастической. А поразительная урожайность, не меньше чем два раза выше, чем у картофеля! все это вместе сулило быстрое избавление многомиллионной страны от страшного голода, терзавшего ее после изнурительной гражданской войны и разрухи.

Надо сказать, что в начале 1920-х годов Вавилов совершенно не обращал внимания на удивительные целебные свойства новой культуры, о которых с благоговением и каким-то особым почтением рассказывали старики из индейского племени ирокезов. Они говорили, что это растение придает сил, помогает при многих болезнях, что их предки выращивали его сотни лет. Но для Вавилова все это было второстепенным, почти несущественным. На повестке дня стояла одна-единственная задача, затмевавшая все остальное, накормить Россию, накормить голодающий народ во что бы то ни стало. Именно поэтому он назвал топинамбур пищей будущего, возможно искренне, всем сердцем веря в эти слова.

После возвращения на родину развернулась активная деятельность по пропаганде заморского чудо-растения. Вавилов с энтузиазмом продвигал идею повсеместного внедрения топинамбура в сельское хозяйство страны. Он выступал на конференциях, писал статьи, убеждал руководителей наркоматов, заражал своей верой коллег и учеников.

В 1933 году состоялась Первая Всесоюзная конференция по подсолнечнику клубненосному, именно так официально, по-научному, называли топинамбур в документах и постановлениях. Конференция прошла с большим размахом и собрала ведущих специалистов со всего Союза. В 1937 году было принято специальное постановление Наркомзема об обязательном выращивании топинамбура колхозами по всей стране. Началась широкая, поистине всенародная пропагандистская кампания. Газеты пестрели статьями о чудо-картошке, в клубах и красных уголках читались лекции о новой культуре, организовывалось даже специальное пионерское движение по сбору и распространению клубней топинамбура. Школьники выращивали его на пришкольных участках, комсомольцы соревновались, кто больше соберет посадочного материала.

Казалось, у этого растения одни достоинства, и о них можно было бы говорить часами. Оно превосходило обычный картофель по множеству важнейших параметров. Урожайность в полтора-два раза выше, и это при меньших трудозатратах! Морозо- и засухоустойчивость просто поразительная, растение переносило заморозки чуть ли до минус сорока градусов, и клубни зимовали прямо в земле. Эта кормовая культура была уникальна своей универсальностью: ею можно было кормить и крупный рогатый скот, и свиней, и птицу, и даже людям клубни приходились по вкусу, напоминая сладковатый орех или артишок. Зеленую массу, достигавшую трех-четырех метров в высоту, охотно поедали коровы, которые после такого корма давали больше молока более высокой жирности. Казалось, найдена настоящая панацея от всех бед сельского хозяйства, решение продовольственной проблемы.

Но, к великому сожалению, и к огромному разочарованию тысяч энтузиастов, грандиозный план Вавилова накормить всю огромную страну ирокезской картошкой потерпел полный и сокрушительный крах. И случилось это по причине совершенно банальной, но изначально никому даже в голову не пришедшей. Оказалось, что кожица клубней топинамбура намного нежнее, тоньше и ранимее, чем у обыкновенного привычного картофеля. Сохранить урожай в погребе или подвале, как это делалось с картофелем веками, оказалось совершенно невозможным. Буквально через месяц, максимум полтора после уборки, клубни начинали портиться, покрываться плесенью, загнивать, превращаться в неприятную склизкую массу. Весь труд по выращиванию шел насмарку.

Выяснилось также, что механизированная уборка урожая по той же самой причине абсолютно невозможна. Обычные картофелекопалки, которыми начали оснащать МТС, наносили нежным клубням топинамбура такие серьезные повреждения, царапины, вмятины, разрывы кожицы, что они не хранились даже три недели, начинали гнить еще быстрее. А ручная уборка на больших площадях, на сотнях и тысячах гектаров, требовала невероятных, фантастических трудозатрат, делала всю затею экономически совершенно нецелесообразной.

Один из критиков Вавилова тогда справедливо и весьма едко заметил: «Потратить более десяти лет на внедрение и пропихивание своих идей в Наркомат земледелия время нашлось, а проверить элементарный, простейший срок хранения клубней — вот на это времени не нашлось». Это замечание било точно в цель, попадало в самую болевую точку, и возразить на него было абсолютно нечего. Действительно, казалось бы, что стоило в самом начале провести простейший эксперимент: положить клубни в погреб и посмотреть, сколько они пролежат?

Проект потихоньку, без лишнего шума и огласки свернули. Постановление Наркомата так и осталось на бумаге, посевные площади под топинамбуром по всей стране быстро сократились до минимума, до нескольких опытных делянок. Энтузиазм угас, пионеры переключились на другие культуры, газеты перестали писать о чудо-картошке. А неудача с этой культурой, это фиаско с топинамбуром, потом всплыла на следствии по делу академика Вавилова, став одним из многочисленных обвинений против ученого. Следователи представили это как сознательное вредительство, как попытку подорвать социалистическое сельское хозяйство. На факт был налицо, не выполнение поручения правительства и нецелевое расходование выделенной валюты. Закеупать посылали зерно, а не топинамбур.

Вавилов умер в саратовской тюрьме совсем недавно, несколько месяцев назад, в начале сорок третьего года. А вот его бывший сотрудник и ученик Антонов, Владимир Андреевич, чудом оставшийся в живых после всех чисток, арестов и репрессий, которые прокатились по институту, еще недавно ожидавший приведение в исполнения своего проговора, сидит сейчас напротив меня в своем кабинете на опытной станции и предлагает опять, снова заняться выращиванием топинамбура.

Я внимательно смотрю на Владимира Андреевича, изучаю его лицо, пытаясь понять, что движет этим человеком. Худой, почти изможденный, с преждевременно поседевшими висками — седина, наверное, появилась в те страшные месяцы, следствия и ожидания смерти. Глубокие морщины прорезают лицо — это следы пережитого, отпечаток страха и горя. Руки чуть подрагивают, когда он раскладывает на столе свои бумаги, нервная система у него естественно не в порядке. Но глаза умные, пытливые, живые, горящие неугасимым энтузиазмом настоящего ученого-агронома, влюбленного в свое дело.

— Товарищ Антонов, — начинаю я осторожно, тщательно подбирая слова, стараясь не обидеть человека, но и выразить свои серьезные сомнения, — вы, надеюсь, прекрасно знаете и помните, что неудача с топинамбуром сыграла крайне отрицательную, можно сказать роковую роль в судьбе академика Вавилова? Это ведь было одно из обвинений на процессе.

Я произношу это медленно, четко, про себя недоумевая и даже возмущаясь. Зачем он вообще поднимает эту проклятую тему? Неужели не понимает, во что это может вылиться? Вероятность очередного провала, очередного фиаско почти стопроцентная, я в этом абсолютно уверен. Растение-то не изменилось, клубни его по-прежнему не хранятся. И спрашивается, зачем добровольно, по собственной воле лезть в петлю, навлекать на себя подозрения? Ведь любая, даже самая маленькая неудача с топинамбуром немедленно вызовет у определенных людей ассоциации с делом Вавилова, с вредительством, а это путь прямиком в подвалы НКВД, а это арест, допросы, лагеря или возможно на этот раз приведение приговора в исполнение.

Антонов выдерживает длинную паузу, смотрит мне прямо в глаза. Он явно обдумывал этот разговор заранее, готовился к нему, предвидел мои возражения и сомнения. Возможно, даже репетировал свои аргументы.

— Я, товарищ Хабаров, ваши опасения не только понимаю, но и полностью, целиком разделяю, — говорит он наконец спокойно и весомо, с той особенной убедительностью, которая появляется у человека, долго размышлявшего над проблемой. — Я отлично, во всех деталях помню всю ту страшную историю. Я ведь был рядом с Николаем Ивановичем, работал под его руководством, видел собственными глазами, как все рушилось, как из триумфа получилась катастрофа.

Он замолкает, и на мгновение в его глазах мелькает боль старой неудачи. Потом он встряхивается, словно отгоняя тяжелые воспоминания, и продолжает уже более энергично:

— Но при всем при этом, товарищ Хабаров, достоинства и потенциал этого растения действительно огромны. Просто огромны, колоссальны! — Он наклоняется вперед, и в голосе появляются страстные, почти взволнованные нотки. — И мы не имеем никакого права от него отказываться только из-за страха, из-за одной неудачи. За него надо бороться, надо продолжать работу, только делать это правильно, грамотно, научно, учитывая все ошибки прошлого. Вся беда Николая Ивановича была в том, что он бросился в массовое внедрение, не проработав технологию хранения и переработки.

Он достает из своего стол тонкую папку с бумагами и осторожно раскрывает ее на столе.

— Я предлагаю начать с малого, с самого минимума. В первый год отведем под топинамбур всего пять гектаров. Понимаете, всего пять гектаров! Это же смехотворно мало по сравнению с теми планами, что были в тридцатые годы. Такую небольшую, крошечную площадь мы без всяких проблем уберем вручную, силами специально подобранной, надежной бригады. И весь собранный урожай пустим в дело немедленно, максимум в течение месяца. Никакого длительного хранения, никаких погребов и подвалов. Часть скормим скоту и посмотрим на привесы. Часть попробуем переработать на спирт. Часть пустим на семена для следующего года. Эти технологию надо обязательно отработать. Все четко, все продумано.

Я качаю головой, все еще не убежденный его аргументами:

— Владимир Андреевич, давайте говорить откровенно. Из-за таких мизерных, просто ничтожных объемов затевать весь этот сыр-бор, поднимать шум, привлекать внимание, разумно ли это? Целесообразно ли? Пять гектаров — это же почти ничего в масштабах области, капля в море. Зачем вообще огород городить ради такой ерунды?

— Именно что разумно! — с внезапной горячностью возражает Антонов, и я вижу, как загораются его глаза. — Именно это и есть единственно правильный подход! Эти пять гектаров будут не производственными, а экспериментальными, опытными. На них мы развернем серьезную селекционную работу. Попробуем вывести новые сорта с более плотной, толстой кожицей клубней, ведь никто этим раньше не занимался! Будем разрабатывать новые, оригинальные агротехнические приемы. Изучим досконально, как лучше, эффективнее использовать зеленую массу в кормлении разных видов скота. Проведем опыты по силосованию. Это будет настоящая, серьезная научная работа, товарищ Хабаров, а не авантюра, не слепое повторение прошлых ошибок.

Он разворачивает перед собой лист с расчетами:

— Смотрите сами. Мы ведем селекционную работу официально, под грифом научного эксперимента. Документируем каждый этап. Никаких обязательств по валовым сборам, никаких производственных планов. Чистая наука. Если что-то пойдет не так — это всего лишь неудачный научный опыт, а не вредительство. Видите разницу?

Я задумываюсь. Логика в его словах есть, и немалая.

— Хорошо, допустим, — медленно киваю я. — Предположим, я соглашусь. Но возникает практический вопрос: а где вы вообще возьмете посадочный материал? Даже для пяти гектаров потребуется немало семенных клубней. Топинамбур ведь сейчас никто не выращивает.

Антонов заметно оживляется, довольная улыбка появляется на его изможденном лице:

— А вот тут, товарищ Хабаров, нам действительно повезло! Можно даже сказать, нам улыбнулась судьба. На наших землях сохранился дикорастущий топинамбур. В тридцать седьмом году здесь тоже, как и везде по стране, пытались его возделывать по указанию сверху. Выделили несколько участков, посадили с помпой. Потом все это дело забросили, когда проект свернули. Так вот, остались заброшенные делянки одичавшего топинамбура. Растение-то невероятно живучее, неприхотливое, вот и переждало оно все эти годы, все передряги, размножилось само собой. Я специально ездил осматривать те участки. Клубней там как раз хватит засеять наши пять гектаров. На большее, конечно, семенного материала пока не будет, но нам сейчас и не надо больше. Начнем с малого, докажем перспективность, потом расширим масштабы.

Я встаю и начинаю медленно прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину. Эта привычка у меня стала появляться недавно. Идея, конечно, заманчивая и соблазнительная. Если подойти к делу с умом, грамотно, с научной, академической точки зрения, действительно можно минимизировать риски, снизить их до приемлемого уровня. Оформить все как научный эксперимент, обставить соответствующими протоколами и отчетами.

С другой стороны, любое, даже вскользь упоминание проклятого топинамбура — это как красная тряпка для быка, для определенных людей в органах государственной безопасности. Они ведь сразу, немедленно вспомнят дело Вавилова, начнут искать параллели, копаться, вынюхивать вредительство. А там недалеко и до ареста. В наше время лучше десять раз перестраховаться, чем один раз попасться.

Но с третьей стороны, мы же не можем, не имеем права отказываться от перспективных, многообещающих культур только из-за страха, из-за опасений. Наука должна двигаться вперед, несмотря ни на что. Вот только все нужно продумать заранее, до мелочей, до последней запятой в документах.

— Хорошо, Владимир Андреевич, — останавливаюсь я наконец перед его столом и смотрю ему прямо в глаза. — Давайте попробуем. Но только на тех жестких условиях, которые вы сами обозначили, и даже жестче. Пять гектаров и ни одного метра, ни одной сотки больше. Это абсолютное условие.

— Разумеется, — быстро кивает Антонов.

— Весь проект оформляем исключительно как научно-исследовательскую работу по селекции и агротехнике. Никакого производственного плана, никаких обязательств по валовым сборам. Все строго в рамках научного эксперимента. Каждый этап работы тщательно, дотошно документируем. Протоколы наблюдений, замеры, фотографии, подробнейшие отчеты. Все как положено в серьезной научной работе. Понятно?

— Совершенно понятно, товарищ Хабаров, — радостно и облегченно кивает Антонов.

— И еще одно, очень важное условие, — добавляю я максимально строго, чтобы он понял всю серьезность. — Членов рабочей бригады отберите с особой, придирчивой тщательностью. Мне нужны абсолютно надежные люди, проверенные, которые понимают, что работают на науку, на будущее, а не создают очередную авантюру. И желательно, очень желательно, чтобы у всех была безупречная анкета, чистая биография. Без родственников за границей, без репрессированных родных, без темных пятен. Вы меня понимаете?

— Само собой разумеется, — серьезно кивает Антонов, его глаза превратились в щелочки, еще бы ему не понимать. — Я уже составил предварительный список кандидатов. Все надежные, все идеологически выдержанные.

— Отлично. Ну а теперь, — меняю я тему, возвращаясь к основной цели своего визита на станцию, — давайте переходите к главному вопросу. Докладывайте подробно о вашей готовности встречать гостей из-за океана. Каковы конкретно ваши планы? Где собираетесь размещать американских специалистов? Первая партия, как я понимаю будет человек сто, не меньше.

Антонов с явным облегчением, разговор о топинамбуре явно давался ему нелегко, раскрывает другую папку, на этот раз значительно более толстую, набитую бумагами, и начинает обстоятельный, детальный доклад о подготовке к приему американских специалистов по птицеводству и животноводству.

Слушая его размеренный, спокойный рассказ о планах размещения американцев, о выделенном транспорте, о переводчиках, я мысленно анализирую перспективный план развития станции, который руководство опытной станции подготовило специально к моему сегодняшнему приезду. Крупных, принципиальных недостатков в этом плане я при первом чтении не увидел. Все вроде бы правильно, грамотно, профессионально расписано: сроки, ресурсы и персональная ответственность. Конечно, планы на бумаге — это прекрасно, это необходимо. Но мы-то собираемся заниматься делом совершенно новым, которым в нашей огромной стране еще практически никто толком не занимался.

Отдельные робкие, несмелые опыты в довоенные годы в расчет не идут — это была скорее игра в науку, имитация деятельности, чем настоящая серьезная работа. Несколько небольших птицеферм, где кур держали почти как в деревне, только чуть более скученно. Никакого научного подхода, никакой системы.

А у нас планируется создать первые в Советском Союзе настоящие промышленные бройлерные птицефабрики, куриную и индюшиную. Плюс современную ферму крупного рогатого скота чисто мясного направления, со специализированными породами. Это же совершенно, принципиально новое дело для СССР! До войны у нас вообще не занимались промышленным производством мяса птицы в таких масштабах. Разводили кур в основном для яиц, мясо было побочным продуктом. А теперь должны будем не только давать товарную продукцию для восстанавливающегося из руин Сталинграда, кормить город качественным мясом, но и поставлять племенное поголовье, породистую птицу и скот в хозяйства всей области, обучать специалистов, разрабатывать методики. Задача грандиозная, невероятно масштабная и столь же невероятно ответственная.

— Владимир Андреевич, — прерываю я его подробный доклад о кормах и кормокухнях. — Давайте поступим следующим образом. Мне пора заканчивать, подводить итоги нашей встречи и возвращаться в город. У меня сегодня вечером назначено важнейшее совещание в Верхнем поселке.

Я посмотрел на настенные часы, массивные, с боем, еще довоенные. До начала совещания остается чуть больше трех часов.

— Американцы, по последней информации, прибудут в ближайшие два дня, максимум три, — продолжаю я уже более деловито. — Точная дата пока не известна, зависит от транспорта, но они уже из Баку выехали. Так что времени у нас в обрез. Сегодня же собирайте свой мозговой центр. И еще раз, очень внимательно, придирчиво, — я кладу руку на толстую папку с планом, на обложке которой каллиграфическим почерком было старательно выведено «Перспективный план развития Сталинградской областной опытной сельскохозяйственной станции на 1943–1947 годы», — все тщательно, по пунктам проанализируйте. Пройдитесь по каждому разделу, по каждой цифре. Подумайте критически, что может пойти не так, где у нас слабые, уязвимые места. Что нужно усилить в первую очередь, куда бросить дополнительные силы.

— Обязательно сделаем, товарищ Хабаров, — серьезно кивает Антонов, записывая что-то в блокнот.

— Завтра утром, ровно к девяти часам, жду от вас подробнейшего доклада о полной готовности к работе с американскими специалистами. Доклад должен быть предельно конкретным, с цифрами и фамилиями: сколько людей задействовано, где именно размещаем гостей, какой транспорт выделяем и кто конкретно за него отвечает, кто персонально, пофамильно отвечает за каждый участок работы, за каждое направление. Все до мелочей, до последнего гвоздя. Никаких общих слов и обтекаемых формулировок. Ясно?

— Будет исполнено, товарищ Хабаров, — Антонов встает и мы прощаемся.

Возвращаясь в Сталинград, я размышляю о том, как странно, как причудливо все складывается в моей необычной жизни. Совсем недавно меня терзали навязчивые мысли о том, как реально, практически моя деятельность скажется на ходе истории нашей страны. Скажется ли вообще хоть как-то? Или я просто винтик в огромной машине, легко заменяемый?

Я долго думал над этим и пришел к неутешительному, даже удручающему выводу, что пока скорее всего никак не скажется, во всяком случае существенно.

В глобальном, всесоюзном масштабе я пока не сделал ничего выдающегося, что могло бы реально изменить ход истории или хотя бы заметно ускорить какие-то важные процессы, повлиять на судьбу страны.

Даже моя идея панельного домостроения, которой я поначалу так гордился, считая ее своим главным достижением, пока не имеет особого, принципиального значения. Ну опередил я уральских товарищей с разработкой технологии и запуском производства самое большее на год, может быть, на полтора. Но чтобы панельное домостроение действительно заработало в масштабах всей огромной страны, нужно сделать еще очень и очень многое. Для этого нужны годы. и годы для налаживания производства, строительства десятков специализированных заводов, обучения тысяч квалифицированных кадров и накопления опыта.

А вот если получится и с нашей областной опытной станцией все выгорит, если американцы действительно помогут нам наладить современное промышленное птицеводство и эффективное мясное скотоводство, вот тогда это точно, несомненно, многое изменит в нашей стране.

У противников освоения целины, а эта идея уже сейчас, в 1943 году, вовсю обсуждается в высоких кабинетах и кулуарах, появится мощнейший, неопровержимый аргумент в пользу совершенно другого, альтернативного пути развития сельского хозяйства. Интенсивный путь вместо экстенсивного, который всегда был у нас в крови. Развитие высокопродуктивного животноводства, внедрение передовых технологий, резкое повышение продуктивности уже существующих обрабатываемых земель вместо бездумной распашки миллионов гектаров девственных степей, вместо разрушения уникальных экосистем.

Если мы сумеем убедительно доказать на практике, на цифрах и фактах, что можно производить мясо эффективно, рентабельно, современными промышленными методами, не гоняя огромные стада по бескрайним пастбищам и не растрачивая ресурсы впустую, это коренным образом изменит всю аграрную политику Советского Союза на десятилетия вперед. И вот это уже будет действительно серьезное, ощутимое влияние на ход истории, на судьбы миллионов людей.

Машина резко подпрыгивает на особенно глубокой выбоине, едва не сбрасывая меня с сиденья. Я инстинктивно за ручку двери смотрю в запыленное окно на разрушенные, выжженные пригороды Сталинграда, мимо которых мы проезжаем. Остовы заводов, обугленные руины домов, искореженный металл, воронки от бомб. Сколько же предстоит восстановить! Какой титанический труд ждет нас впереди!

Но ведь восстановим. Обязательно восстановим. Построим все заново, и даже лучше, чем было. И создадим новое, то, чего раньше вообще не было в нашей стране. Лишь бы все получилось. Лишь бы не подвести.