Парторг 5

Глава 6

Осмотр нашей опытной станции, похоже, поднял американцу настроение.

Когда мы вышли с территории станции и направились обратно к машинам, Билл, видимо, решил подытожить всё сказанное ранее. Он остановился, оглянулся, а затем повернулся ко мне.

— Умные и осторожные люди предупреждают Генри, что он совершает большую ошибку, — медленно начал он, подбирая слова. — Говорят, что он хочет взвалить на себя непосильное финансовое бремя. Это, конечно, не так. Его семья и он сам настолько богаты, что миллионы долларов, которые будут потрачены на твоё хозяйство Георгий, даже если речь будет идти о десяти миллионах, никак не скажутся на финансовом положении Генри.

Билл сделал паузу и прищурился, глядя на солнце.

— Другие предупреждают о политических рисках, — продолжил он. — Напоминают об идеологических разногласиях между Советской Россией и США, спрашивают, в каком положении он окажется, если отношения вернутся к довоенному уровню противостояния. Но Генри всем отвечает одинаково: «Плевать, я буду поступать так, как считаю нужным, и не изменю своего решения до конца своих дней».

Американец достал из кармана пиджака конверт и задумчиво посмотрел на него.

— Перед самой поездкой я получил от него письмо. Он написал: «Я отдам всё этому русскому, и мне даже неважно, что у него получится. Он вернул меня к жизни, и для меня главное — моя совесть, а не миллионы долларов, которые будут потрачены».

Похоже, можно было начинать разговор о конкретных вещах, и я осторожно спросил:

— Билл, а как твой брат собирается всё это осуществить? Такие поставки по воздуху не организовать, а морские маршруты постоянно подвергаются атакам немцев и японцев. Конвои несут большие потери.

— Он считает, что самый безопасный маршрут южный, — оживился Билл, явно обрадовавшись возможности перейти к деталям.

Он вернул конверт на место и продолжил:

— В Техасе всё это будет грузиться на транспорты, затем корабли обогнут Африку, выгрузятся в в Персию, или, как её сейчас называют, Иран, и направятся к вам. Англичане не будут препятствовать, у них, во-первых, свои интересы, во-вторых, с нами они сейчас не спорят, а в-третьих, кто же захочет портить отношения с Дюпонами. А когда станет безопасно плавать по прежним коротким маршрутам через Северную Атлантику, мы вернёмся к ним.

Такой маршрут почему-то не приходил мне в голову — я думал только о Северной Атлантике, о том самом пути, по которому идут основные конвои с помощью союзников.

— Билл, а почему Генри поручил всё это именно тебе, а не действует официально? — мне почему-то показалось, что этот момент очень важен, и я решил прояснить ситуацию. — Ведь через официальные каналы было бы проще.

— Всё очень просто, — усмехнулся Билл. — Мы с ним очень дружили в детстве, несмотря на некоторую разницу в возрасте. Но самое главное, он, скорее всего, учитывает мои… — американец снова усмехнулся, — русские связи. Мой дядя по большой любви женился на русской. Я был у них любимым племянником и часто подолгу гостил в их доме. Русский был для них вторым языком, все они хорошо относятся к России в целом и к Советскому Союзу в частности. По этому я, кстати, так хорошо знаю ваш язык и понимаю многое, что недоступно о-чень многим в Америке.

Билл замолчал и уставился куда-то вдаль, явно что-то вспоминая.

— Дядя хорошо знает историю и всегда говорит, что США существуют только благодаря России, — задумчиво продолжил он. — И если мы станем врагами, то тысячелетняя Россия переживёт и это, а Америка погибнет. Россия, по его мнению, — это некая цивилизационная константа: она была, есть и будет до скончания света.

Вот теперь всё стало понятно. Все общие разговоры можно прекращать и начинать обсуждать конкретные детали. Но для этого нужно было срочно ехать к Виктору Семёновичу, откровенно доложить ему обо всём, а он, в свою очередь, должен отчитаться перед Москвой. Такое сотрудничество с американским мультимиллионером было невозможно без санкции Сталина.

Но сначала нужно было набраться терпения и показать Биллу развалины Сталинграда.

Дорога от опытной станции до города была в лучшем состоянии, чем от Гумрака, и мы довольно быстро добрались до окраин. Под влиянием присутствия Билла я острее, чем обычно, воспринимал страшную, но в то же время величественную картину разрушенного почти до основания большого города. Развалины тянулись до самого горизонта, словно окаменевшие волны застывшего моря разрушений.

А Билл был просто раздавлен тем, что предстало его взору. Я видел, как он побледнел и стал чаще дышать, его глаза забегали, и в них появился какой-то животный ужас. Руки американца, лежавшие на коленях, слегка дрожали.

— Георгий, — хрипло произнёс он, — ты со своими товарищами… — он кивнул на Кошевого и Михаила, сидевших впереди, — здесь воевал?

Они перестали быть для него просто функциями, сопровождающими лицами и стали теми, кто сумел выжить в сталинградском аду. А картины за окнами машины действительно были тем, что ещё несколько месяцев назад казались настоящей земной преисподней.

— Да, — я не стал уточнять, где именно, тем более что не знал, где конкретно сражались Кошевой и Михаил.

— Георгий, — Билл тяжело сглотнул, — у меня почти нет времени. От силы час, полтора. Прокати меня просто по вашему городу. Покажи то, что считаешь важным.

Мне, конечно, хотелось показать Биллу Сталинград во всей красе, не только его руины, но и то, как он возрождается, как на пепелище строится новая жизнь. Но не судьба. Я наклонился к Михаилу и тихо сказал:

— Михаил, маршрут такой: центр, обкомовский дом, дом Павлова, Блиндажный, мимо Мамаева кургана и Верхнего посёлка. Успеем за час-полтора?

— Постараюсь, Георгий Васильевич, — отозвался водитель, переключая передачу.

Величие разрушенного центра Сталинграда, похоже, вообще сразило Билла наповал. Он, кажется, несколько раз был на грани обморока, его лицо становилось всё бледнее, и только когда мы подъехали к восстанавливаемому дому обкома, он начал приходить в себя. Дыхание постепенно выровнялось, к лицу вернулся румянец.

Я несколько раз предлагал ему остановиться и выйти из машины, пройтись, подышать свежим воздухом, но он отказывался и только отрицательно качал головой. Скорее всего, Билл просто боялся упасть, сидя в машине, он чувствовал себя увереннее и защищённее.

Несколько минут мы стояли, и он, опустив стекло, внимательно разглядывал рабочих, трудившихся в самом доме и на прилегающих улицах. Его взгляд цеплялся за каждую фигуру, за каждое движение.

— Эти женщины и дети, — Билл указал на работающих «черкасовцев», и его голос окреп, — и есть те жители нынешнего Сталинграда, которые просто так, добровольно, вышли работать? Вы это называете черкасовским движением?

Я даже не сразу понял смысл вопроса, настолько непривычной была его формулировка, в которой слышались недоверие и одновременно восхищение.

— Да, — подтвердил я. — И зачастую они отрабатывают таким образом чуть ли не вторую смену. Днём на заводе или в учреждении, а вечером здесь, на стройке. Я считаю, что город быстро начал восстанавливаться после разрухи только благодаря этим самоотверженным женщинам. Без их героизма мы бы не справились.

После моих слов во взгляде Билла появилось выражение восторга и восхищения. Так, например, смотрят на того, кто совершил невозможное для тебя лично, преодолел то, что ты сам никогда бы не смог.

Увидев работающих пленных немцев, расчищающих завалы под конвоем, он с нескрываемым злорадством спросил:

— Наверное, они боятся, что вы их расстреляете за плохую работу? — в его голосе прозвучала откровенная насмешка. — Они удивительно хорошо работают. Прямо-таки рьяно. И что здесь будет?

— Нет, Билл, — я решительно покачал головой. — С поверженным врагом мы не воюем. Если выяснится, что кто-то из них участвовал в зверствах против мирного населения или военнопленных, его будут судить так же, как и за преступления, совершённые уже здесь, в плену. А хорошо они работают по другим причинам.

Я помолчал, подбирая слова.

— Ударники производства получают дополнительную порцию хлеба и могут отправить весточку домой через нейтральные страны. Это мощный стимул для человека, оторванного от семьи. А работают они на восстановлении здания обкома и горкома партии.

Билл удивлённо хмыкнул и покачал головой:

— Это мудрое решение, — он ещё раз внимательно окинул взглядом пленных немцев, работающих в котловане. — Никто из них даже в самом страшном сне не мог себе представить, что они будут восстанавливать разрушенные ими же русские города. А в Сталинграде вообще обком вашей коммунистической партии. Ирония судьбы.

После обкома мы подъехали к будущему медицинскому кварталу, он находился, по сути, через дорогу, которую как раз расчищали черкасовцы.

— Здесь, — я указал на место будущего медицинского института, где уже шли строительные работы, — мы начали восстановление Сталинградского медицинского института. Осенью здесь начнутся занятия.

— Георгий, то, что вы говорите, невероятно, — Билл растерянно развел руками. — У меня в голове не укладывается. Город лежит в руинах, а вы уже думаете об институтах, об учебе… — он замолчал, а потом тихо добавил: — Теперь я понимаю дядю. Понимаю, о чем он говорил все эти годы.

А потом я показал Биллу посаженный совсем недавно тополь, которому суждено будет стать одним из символов великого города. Слов у нашего американского гостя не нашлось, он только развел руками.

Дом Павлова Билл воспринял уже спокойнее и сдержаннее, лишь сказал мне, что знает, что это за место. Не так давно об этом доме вышел большой репортаж в «Красной звезде», и статья попала даже в западную прессу.

А потом мы приехали в Блиндажный. Времени было в обрез, но мне всё равно хотелось показать его нашему гостю: показать, как мы живём, как обустраиваем быт среди руин.

Билл вышел из машины, с трудом разминая затекшие ноги, и я показал ему нашу школу.

— Вот это, Билл, по сути, первая по-настоящему восстановленная школа в Сталинграде, — я не скрывал гордости в голосе. — Она открылась сегодня. В ней начали набирать детей на новый учебный год. Сейчас, летом, здесь будет летний пионерский лагерь — это как у вас бойскауты. Рядом мы заканчиваем восстановление здания, в котором разместились больница и детский сад. Они тоже уже начали работать, принимают первых пациентов и детей. А вон там, в сторону Волги, — я показал рукой направление, — блиндажи, наши и немецкие. Мы их хорошо отремонтировали и живём в них. В одном из них живу я.

Экскурсия в Блиндажный стала последней каплей, добившей Билла. Он опять наотрез отказался пройтись, покачал головой и задал мне неожиданный вопрос:

— Георгий, это всё, что ты хотел мне показать, или есть что-то ещё?

— Я хочу показать тебе, как мы строим новый Сталинград, — ответил я. — Это не займёт много времени, а оттуда мы сразу поедем на аэродром.

Восстанавливающийся Верхний посёлок Тракторного уже производил сильное впечатление. Площадь Дзержинского была почти приведена в порядок, все развалины разобраны, и почти на всех зданиях, выходящих на неё, кипела работа. Почти завершены были работы над центральным входом на завод и над воротами монтировали новую вывеску.

Два наших новых панельных дома, уже построенный и ещё монтируемый, сразу бросались в глаза. Что это за дома, было понятно без слов, и Билл, скорее всего, прекрасно понимал, зачем я привёз его сюда. Это было будущее, которое уже становилось настоящим.

В Гумрак из Верхнего посёлка мы поехали через Спартановку. Перед отъездом я распорядился позвонить Виктору Семёновичу, чтобы он сообщил на аэродром, что мы возвращаемся и скоро будем на месте.

Пленные немцы очень интенсивно работали на мосту через Мечётку, и по нему, строго соблюдая скоростной режим, без проблем проезжали «эмки». Мост был почти полностью восстановлен, ещё одно такое значимое и полезнейшее достижение.

На съезде с моста я увидел знакомого сержанта, который командовал конвоем в момент нашего знакомства с «юными» мстителями, и приказал Михаилу остановиться.

Сержант узнал нашу машину, видимо, ещё в тот момент, когда мы проезжали по мосту, и, когда я вышел из неё, уже бежал ко мне, на ходу поправляя форму.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — по уставу вытянулся он передо мной, попытавшись щёлкнуть каблуками.

— Здравствуйте, товарищ сержант, — ответил я. — Как служба?

Мне было приятно видеть этого пожилого сержанта, который возможно по большому счету и призыву-то не подлежал. Я вообще всегда радовался, когда снова видел кого-то из служивых, даже если это была какая-то совершенно мимолетная встреча. Человек жив и это уже очень замечательно. В наше время ведь это само по себе маленькое чудо.

— Отлично, товарищ старший лейтенант, — бодро отрапортовал сержант. — Вот охраняем фрицев. Работы много, но справляемся.

— А тех, кого тогда конвоировали, здесь случайно нет? — мне стало интересно, как работают те немцы, которых мы встретили в прошлый раз.

— Да они почти все здесь, товарищ старший лейтенант. Та же группа.

— И как они? Как работают?

— Не покладая рук, товарищ старший лейтенант, — сержант даже оживился. — Почти все в передовиках. Им за ударный труд обещана премия: дополнительная пайка хлеба. Некоторые уже получали эту надбавку.

— Ну что ж, сержант, продолжай служить Родине, — улыбнулся я. — Приятно видеть тебя в добром здравии.

— До свидания, товарищ старший лейтенант! — снова строго по уставу попрощался сержант, отдавая честь.

Когда мы проезжали по Спартановке, Билл так крутил головой, что я даже начал опасаться, как бы он себе шею не свернул. Он, конечно, понял, что в этом полевом лагере живут те, кто возрождает Сталинград, и увиденное его, похоже, тоже потрясло. Ряды палаток, организованный быт, чистота и порядок среди разрухи, всё это складывалось в картину невероятной жизненной силы.

На аэродроме служба была поставлена образцово, военная авиация знает своё дело туго. Когда мы приехали, самолёт был готов к вылету, двигатели уже прогревались.

Билл сидел позади водителя и, быстро выйдя из машины, сделал два шага к двери Михаила. Тот правильно понял желание американца и тоже вышел из «эмки».

— До свидания, — Билл покосился на медали Михаила.

Тот на днях получил медаль «За оборону Сталинграда» и еще одну медаль «За отвагу», которая как-то затерялась и не была вовремя вручена во время боев.

— Желаю, как у вас говорят, здоровья, — добавил Билл и протянул руку.

Михаил крепко, по-мужски пожал ее. Кошевой тоже вышел из машины, и Билл тут же быстро подошел к нему.

— В русских газетах Сталинград называют городом-героем, — медленно произнёс он, подбирая слова. — Но нужно ещё написать, что это город героев. Каждый из вас — герой. До свидания, господин старший лейтенант.

Да, потрясение, которое испытал Билл, было, видимо, настолько сильным, что в простом водителе и охраннике важного русского человека, а я думаю, что изначально его восприятие было именно таким, он увидел не людей-функций, не просто сопровождающих, а героев Сталинграда. Людей, прошедших через ад и выживших.

— Георгий, — Билл повернулся ко мне, — я ещё раз внимательно изучу список, который ты мне передал, и пришлю письмо с просьбой уточнить некоторые позиции и количество. Мы организуем сбор помощи для восстановления Сталинграда.

Он помолчал и нахмурился.

— Меня только смущает твоя просьба помочь с учебниками. У нас в Америке нет русских учебников, да и быть не может. Может, будет лучше, если тебе передадут хорошее полиграфическое оборудование и ты сам организуешь их печать? Современную типографию с необходимыми шрифтами, красками и всем, что там положено.

Такой вариант мне в голову не приходил, и я даже на мгновение растерялся, но быстро сориентировался и дал, на мой взгляд, правильный ответ:

— Возможно. Это интересная мысль. Я тебе точно скажу, когда буду отвечать на твоё письмо. Мне нужно посоветоваться с руководством.

— Семьи многих других лётчиков уже благодарны тебе, — продолжил Билл. — Генри не один такой. Многие хотят помочь. И я уверен, что деньги на типографию соберут быстро. Так что готовь помещение.

Билл резко протянул мне руку и сжал её так крепко, что я чуть не вскрикнул от неожиданности. В этом рукопожатии была какая-то отчаянная благодарность.

— До свидания, Георгий, — его голос дрогнул. — Спасибо, что показал мне Сталинград. Ничего более величественного я в жизни не видел. Никакие наши небоскрёбы и рядом не стояли с его руинами. Так, кажется, говорят в России?

Билл нахлобучил шляпу и, резко развернувшись, почти бегом направился к самолёту. Я заметил, что он на ходу достаёт платок и вытирает глаза.

Мы втроём молча смотрели вслед взлетающему самолёту, пока он не превратился в маленькую точку на горизонте. Кошевой был сама невозмутимость, а Михаил несколько раз хмыкнул, качая головой, а потом всё-таки обратился ко мне:

— Да, Георгий Васильевич, — задумчиво протянул он, — американец, похоже, такого не ожидал. Я так понял, наши бабы поразили его в самое сердце. И то, что мы поднимаемся из руин.

Я ничего не ответил и коротко скомандовал:

— Садись, поехали.

Виктор Семёнович ждал меня в своём кабинете, и я сразу же направился к нему. Но встретил он меня совершенно неожиданным вопросом:

— Ты вот что мне скажи, Георгий, — в его голосе прозвучала укоризна, — почему американского гостя даже не покормили? Это же неприлично!

«Так и знал, что получу за это», — с некоторой досадой подумал я.

— Он категорически отказался от моего предложения, Виктор Семёнович, — оправдался я. — Сказал, что его завтрак и обед сожрали проклятые «мессершмитты», из-за которых ему пришлось познакомиться с рязанским аэродромом. А вот рассвет над Волгой, увиденный с высоты, мистер Уилсон оценил как приз. Он назвал это бонусом.

— А что означает это слово? — нахмурился Виктор Семёнович.

Слова «бонус» в русском языке сейчас ещё не было. Оно появится позже, лет через сорок-пятьдесят.

— Премия, выгода, дополнительное вознаграждение, — пояснил я.

— Хорошо, буду знать, — кивнул он. — Ты сам-то есть хочешь?

И, не дожидаясь ответа, Виктор Семёнович решительно скомандовал:

— Пошли в столовую. По дороге начнёшь рассказывать.

В столовой нам накрыли стол в отдельном уголке, чтобы никто не слышал наш разговор. Когда мы закончили обедать, я успел совместить приятное с полезным: подробно всё изложить секретарю горкома. Я рассказывал методично, не упуская деталей, а Виктор Семёнович внимательно слушал, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Дай посмотреть список, который ты передал американцу, — потребовал он, как только я закончил рассказ, отодвигая пустую тарелку.

Второй экземпляр списка у меня, естественно, был, и я сразу же протянул его Виктору Семёновичу.

— Так, всё, что касается сельского хозяйства, опускаем и смотрим, чего ты ещё хочешь, — пробурчал он, читая мой список. — А что? Вполне разумно. Лабораторное и учебное оборудование для наших институтов, то есть микроскопы, приборы, реактивы. Чистая писчая бумага, школьные тетради и учебники, причём современные советские. Ну что, всё по делу. И этот самый Билл говорил о типографии?

— Да, именно о ней, прямым текстом, — подтвердил я. — Говорил об этом вполне серьёзно.

— А знаешь, Егор, — мечтательно произнёс Виктор Семёнович, откинувшись на спинку стула, — было бы здорово. Если всё получится, то можно будет рассчитывать и на хорошую американскую бумагу, и на типографские краски для изданий. Представь: наши сталинградские дети получают новые учебники, напечатанные здесь же, в родном городе!

Несколько минут мы сидели молча, наслаждаясь компотом из азербайджанских сухофруктов. Виктор Семёнович задумчиво смотрел в окно, явно что-то прикидывая в уме.

— Всё, Егор, хорошего понемножку, — решительно встал Виктор Семёнович, прервав молчание. — Тебе нужно составить подробный отчёт о встрече. Озаглавишь его так: «В Центральный комитет ВКП(б) от члена ВКП(б) Хабарова Георгия Васильевича. Докладная записка». А дальше пиши в свободной форме, подробно и понятно, но строго по делу и без воды.

Он подошёл к окну и постоял, глядя на восстанавливающийся город.

— И знаешь что, Георгий, — добавил он, не оборачиваясь, — пиши так, чтобы там, наверху, поняли: это не просто американская помощь. Это признание нашей Победы.