Парторг 5

Глава 4

Я вышел от Виктора Семёновича удивленным и сильно озадаченным. Информация об американце была неожиданной, и я не совсем понимал, как надо будет выстраивать разговор. Но еще не дойдя до знакомых дверей отдела, я решил, что голову забивать себе всем этим преждевременно не стоит. Познакомимся с господином Биллом Уилсоном, поговорим по душам, и так всё порешаем по ситуации. Импровизация еще никогда меня не подводила. А пока, коллеги, здравствуйте.

Но в отделе меня ожидал огромный сюрприз. Вместе со мной и Андреем, который вольется в отдел после получения диплома и, естественно, вступления в кандидаты в члены партии, должно быть десять человек. Это его полный штат. Направлено уже семеро, то есть почти полный комплект, ждем еще одного. Но когда я открыл знакомую дверь и хотел поздороваться с новым коллективом, то от удивления остановился на пороге: в кабинете отдела был всего один сотрудник, вернее, сотрудница.

Столов теперь в отделе шесть, добавили новых, и стало откровенно тесновато. За новым столом, у самого окна, откуда падал яркий дневной свет, сидела прямо, почти неподвижно, словно ставшая его частью, дама лет сорока. Вид у неё был усталый, измученный, и морщинки возле глаз сразу же бросились в глаза, естественно следы нелегкой жизни.

На ней было темное платье строгого покроя, тщательно вычищенное, с вытертыми локтями, но едва заметно штопанное. Темные, явно крашенные волосы были убраны в низкий тугой пучок, аккуратный, ни одной выбившейся пряди. Никаких украшений, кроме простых часов на тонком кожаном ремешке, признак делового человека.

Перед ней стояла черная печатная машинка, каждый удар клавиши которой звучал сухим, размеренным ритмом служебного времени. Стрекот машинки наполнял тишину кабинета.

Дама оторвалась от работы и поздоровалась первой, подняв на меня усталые, но внимательные глаза:

— Здравствуйте, товарищ Хабаров. Я новый инструктор строительного отдела горкома партии, Вера Афанасьевна Тимошенко. Все остальные товарищи на выезде, знакомятся с ситуацией на объектах. Я ваш заместитель и секретарь-машинистка отдела, — она показала на внушительную стопку папок, уже лежащую на её столе. — По факту получается, что я постоянно буду находиться в отделе: кто-то должен держать связь, принимать звонки, оформлять документы. Эту папку мне только что принесла Марфа Петровна, и все эти документы надо срочно напечатать к кому-то завтрашнему совещанию.

— Интересно, как вы это успеете сделать, — ухмыльнулся я, оценив на глаз объем предстоящей работы, папка была толстая. — Ведь уже скоро вечер. Часов тут ого-го.

— Успею, товарищ Хабаров, — уверенно заявила моя новая коллега, опустив глаза опять в бумаги. — Привычка. Я и не такое успевала.

В её голосе звучала спокойная уверенность человека, знающего себе цену.

— Тогда не буду вам мешать. У меня к вам, Вера Афанасьевна, будет просьба. Составьте, пожалуйста, список сотрудников отдела с указанием, кто чем начал заниматься. Мне нужно быстро войти в курс дела.

— Хорошо, но никакой самодеятельности пока нет, — ответила она, поправляя лист в машинке. — Фронт работ обозначил товарищ Андреев, всем даны конкретные задания. Завтра к утру вас устроит список?

— Устроит. Спасибо. До завтра, Вера Афанасьевна.

Но уйти в эту минуту из отдела не получилось. Резко зазвонил телефон, и так как до аппарата мне было ближе, то трубку поднял я.

— Хабаров слушает, — представился я и услышал знакомый энергичный голос Марфы Петровны.

— Ой, как замечательно, Георгий Васильевич, вы-то мне и нужны! — в её голосе слышалось оживление. — Срочно подойдите ко мне в секретариат. У меня для вас новость.

Зайдя к Марфе Петровне через пару минут, я увидел, что она сияет от удовольствия. Она явно радовалась чему-то и не могла дождаться момента, чтобы со мной поделиться.

— Георгий Васильевич, у вас теперь есть отдельный кабинет! — объявила она торжественно. — Пойдемте, я вам покажу. Всё уже готово.

Недалеко от кабинетов Чуянова и Андреева, в самом конце коридора, находилась небольшая каморка, которая раньше использовалась как склад для бумаг и канцелярских принадлежностей. Когда мы подошли, на её дверях как раз закончивали прикручивать свежую табличку с надписью «Хабаров Г. В.». Один из рабочих, пожилой мастер в залатанной спецовке, открыл дверь, проверил, как она ходит, и молча протянул мне ключ, тяжелый, старого образца.

Я вошел внутрь, и Марфа Петровна последовала за мной, явно ожидая моей реакции.

Кабинет был небольшой, метров десять, не больше. Напротив двери двухстворчатое окно с видом во внутренний двор, перед ним добротный двухтумбовый письменный стол темного дерева. По одной стене стояли два шкафа: двухстворчатый платяной сразу же у входа, за ним книжный, на полках которого аккуратно лежали стопки чистых листов бумаги и десяток папок, вероятно еще пустых. Вдоль противоположной стены три простых деревянных стула. На столе стояли письменный прибор с чернильницей с пером, стопка простых и цветных карандашей в обычном стеклянном граненом стакане, стандартная кабинетная настольная лампа с зеленым абажуром и рядом черный телефонный аппарат.

— Обживайтесь, Георгий Васильевич, — сказала Марфа Петровна с довольной улыбкой. — Вам кабинет приказано выделить как члену бюро горкома и заведующему объединенного отдела. Положение обязывает, — мне стало понятно, что это именно её рук дело, её стараниями всё это организовано.

Кабинет, конечно, маловат по сравнению с кабинетами Чуянова или Андреева, но отдельный и это главное. И в нем можно даже при необходимости провести небольшое совещание человек на четыре-пять. Я подошел к столу и увидел под телефонным аппаратом несколько листов с номерами телефонов, аккуратно напечатанных на машинке. Что же, отлично, у меня есть телефонный справочник Сталинграда, а это почти всё, что сейчас нужно для работы.

А потом я увидел, что сидеть буду за своим столом не на обычном стуле, а, по внешнему виду, в удобнейшем деревянном кресле. Как я сразу не обратил на него внимания!

Кресло явно было не современного производства, а дореволюционное, почти антикварное. Потертые гладкие подлокотники из темного дерева, на одном из которых было, наверное, что-то вырезано, инициалы прежнего владельца и возможно герб, высокая резная спинка искусной работой, вероятно очень удобная, выдавали его почтенный возраст. Темно-коричневый цвет, покрытый потрескавшимся лаком, уже изрядно выцвел от времени, но это только добавляло креслу благородства.

Я осторожно сел в кресло, опасаясь, что оно скрипнет или сломается. Оно было действительно поразительно удобным, причем настолько, что казалось, ты сидишь на чем-то мягком, хотя никакой обивки не было. Спинка по высоте была именно то, что надо, и позволяла комфортно сидеть, откинувшись на неё и расслабив спину. Мастер, делавший это кресло когда-то давно, знал толк в эргономике.

В шести выдвижных ящиках стола, которые я по очереди открыл, лежали стопки чистой бумаги разного формата. Два верхних ящика закрывались на ключи, которые были вставлены в замочные скважины. Я попробовал замки, они работали исправно. Закрыл их и положил ключи в один из карманов кителя, мысленно отметив, что здесь можно хранить важные документы.

Я достал из среднего ящика несколько чистых листов бумаги, взял пустую папку из книжного шкафа, карандаш из стакана и, присев к столу, написал заголовок крупными буквами:

«Что мне лично надо от Америки».

Я остановился, задумавшись. Лично мне ничего не надо, имеется в виду для каких-то моих личных проектов или амбиций. Но для страны, для Сталинграда, для наших проектов и институтов нужно многое. Я взял карандаш покрепче и размашисто начал писать список, записывая всё, что приходило в голову:

Семена овощных и зерновых культур — высокоурожайные сорта. Племенной скот — КРС молочных и мясных пород. Племенные свиньи — для восстановления продуктивного поголовья. Бройлерное поголовье кур и индеек — для быстрого развития птицеводства. Минеральные удобрения и другая сельхозхимия — для повышения урожайности. Сельхозтехника — тракторы, комбайны, сеялки и прочее. Лабораторное и учебное оборудование для наших институтов — микроскопы, приборы, реактивы. Чистая писчая бумага, её катастрофически не хватает; Школьные тетради — дети учатся на обрывках газет; Учебники — новые, современные советские издания.

Написав всё это и еще раз перечитав список, я откинулся в удобном кресле и усмехнулся своим мыслям:

«Фантазер ты, Гоша. Вообще-то сначала нужна губозакаточная машина».

В своих размышлениях я не заметил, как наступил вечер. За окном начало смеркаться, и длинные тени легли на двор. Я решил, что пора поужинать, а потом попробовать отдохнуть перед ночной встречей. Времени оставалось не так много.

В нашем партийном доме на каждом этаже, кроме первого, где находилась столовая и несколько служебных помещений, в коридорах были небольшие ниши, остатки старой планировки. В некоторых из них стояли простые деревянные тумбочки, стулья, и одна из ниш была оборудована телефонной связью.

Именно такая ниша с телефоном была возле моего кабинета, и Кошевой свою «боевую» позицию занял именно в ней: стул и тумбочка, на которой лежала книга. Несколько раз я слышал его размеренные, неторопливые шаги, когда он прохаживался по коридору, разминая затекшие ноги. Для меня это было очень удобно: наконец-то по-настоящему можно уединиться, закрыться от всего мира. И, проведя какое-то время в полном одиночестве в своем небольшом, но отдельном кабинете, я понял, как же это здорово, как необходимо иногда человеку полное одиночество. Возможность подумать, собраться с мыслями.

В столовой я увидел Виктора Семёновича сидящим за дальним столом у окна. Он только начал ужинать, и, увидев меня в дверях, оживленно просемафорил рукой, чтобы я подсаживался к нему. Отказываться было неудобно, да и не хотелось.

— Как на новом месте? — первым делом спросил он, когда я расположился за столом рядом с ним, поставив перед собой тарелку с кашей и кусок черного хлеба.

— Отлично, — я поднял вверх большой палец в знак одобрения. — Кабинет небольшой, но свой. Спасибо Марфе Петровне.

— Готов к беседе с американцем? — спросил он, и мне почему-то на эту тему с Виктором Семёновичем разговаривать желания не было. Но темы для разговора выбирает он, старший по положению.

— Готов, — ответил я с показной уверенностью. — Я собираюсь действовать как Наполеон Бонапарт: сначала ввязаться в бой, а там видно будет. Импровизировать по обстановке.

Виктор Семёнович перестал размешивать сахар в своем граненом стакане с чаем и засмеялся так громко и искренне, что на нас обратили внимание другие ужинающие за соседними столами. Некоторые даже обернулись посмотреть, что за веселье.

— Ну ты, Георгий Васильевич, великий стратег! — выговорил он сквозь смех. — Когда и где ты успел всё это узнать, такие цитаты запомнить? — он опять вооружился ложкой и успешно, с видимым удовольствием закончил размешивание сахара в стакане.

— Я позвонил Александру Ивановичу, — сменил он тему на более практичную. — Никаких ограничений на женитьбу и привоз к нам семей нет. Если, конечно, со стороны жены или дамы сердца нет жестких ограничений по линии безопасности. Каких именно, сам знаешь. Как что, можешь своих подопечных обрадовать этой новостью. Семью Сорокина думаю уже начали искать, я слышал как комиссар тут де отдал распоряжение.

— Спасибо, Виктор Семёнович, — поблагодарил я.

Вернувшись в свой новый кабинет минут через двадцать, я последовал совету товарища Андреева. Позвонил на опытную станцию и в ремесленное училище Сорокину, обрадовав их известием о возможности вызвать семьи. Голос Сорокина в трубке дрогнул от эмоций, когда он услышал новость о уже начавшемся поиске своей семьи.

А потом у меня начался какой-то непонятный, нервный мандраж. Как вести себя с заморским гостем: просить или, может быть, требовать? Торговаться или сразу выкладывать всё? И конкретно что просить в первую очередь? Семена? Оборудование? Или начать с малого?

Я почувствовал, как у меня начинает болеть голова, появилась тупая, давящая боль в висках. Перенапряжение давало о себе знать. Я решил, что надо просто отдохнуть, хотя бы просто полежать час-полтора, набраться сил перед важным разговором. Прикинув размеры кабинета, я решил, что раскладушкой вполне можно было воспользоваться, места хватит между столом и дверью и даже между стеной и шкафами. И дело только за малым, за самой раскладушкой. Как подступиться к этой проблеме, я не знал и поэтому решил пойти по самому простому, проверенному пути: позвонил конечно Марфе Петровне.

В том, что она, несмотря на достаточно поздний час всё еще на «боевом» посту, я не сомневался. Эта женщина, казалось, вообще никогда не уходила домой. Так и оказалось: она сразу же сняла трубку, и без предисловий, прямо и по-деловому, я начал излагать ей суть своей небольшой проблемы.

— Марфа Петровна, скажите, пожалуйста, а какие шансы обзавестись раскладушкой для личного пользования в кабинете? — честно говоря, я был морально настроен на отрицательный ответ и нисколько не удивился бы ему. В конце концов, раскладушки сейчас на вес золота.

Проблемы отдохнуть, собственно говоря, нет: в нашей общей комнате отдыха наверняка есть свободные места на крепких деревянных топчанах. Но каково же было моё искреннее изумление, когда я услышал совершенно другое:

— Стопроцентные, Георгий Васильевич! — в её голосе слышалась радость, что она может помочь. — Наши хозяйственники три дня назад получили ровно сто новеньких раскладушек в комплекте с хлопчатобумажным покрывалом, байковым одеялом и подушкой. Целая партия из Москвы пришла. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам её принесли в кабинет. Сдавать её потом не надо, считайте своей. Я думаю, у вас в кабинете место для хранения найдется, можно собрать и просто у стены поставить.

Через пятнадцать минут двое рабочих принесли мне раскладушку. Внешне она была один в один похожа на знакомые мне более поздние советские образцы: стальные тонкие трубки, грубое брезентовое полотнище. Я, приноровившись к механизму, быстро разложил её, постелил чистое покрывало, положил подушку снял протез, аккуратно поставив его рядом, лег на это чудо цивилизации.

Какое же я испытал блаженство, когда, вытянувшись во весь рост на раскладушке и укрывшись одеялом, почувствовал, как напряжение уходит из мышц. И через пару минут почувствовал как я погружаясь в глубокий сон.

В начале двенадцатого ночи я проснулся от какого-то внутреннего толчка, словно будильник сработал в голове. Голова была светлая и ясная, никаких намеков на боль или тяжесть. Во всем теле чувствовалось приятное ощущение силы и бодрости. Не спеша надев протез и застегнув китель, я встал с раскладушки. И в это самое мгновение резко раздался телефонный звонок, пронзительный и требовательный.

— Хабаров слушает, — произнес я, и голос почему-то сорвался на последнем слоге. Гулко, тревожно забилось сердце, волнение перед важной встречей давало о себе знать.

— Американец уже на аэродроме, — услышал я в трубке знакомый голос Виктора Семёновича. дежурного. — Так что будь готов в любую минуту.

Без чего-то час ночи Виктор Семёнович сам пришел ко мне.

— Самолет уже в воздухе. Жалко, что мне приказано быть в горкоме. Товарищ Чуянов тоже не успеет, он в Урюпинске задержался. Там местные новости отличные. Потом расскажу. Да это и к лучшему, что ты с мистером будешь разговаривать один. Ну, что Егор, нипуха, ни пера, — Виктора Семёновича протянул мне руку.

— К черту, — традиционно ответил я на его пожелания.

Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Что же, сначала посмотрим, что скажет мистер Билл Уилсон.