Оракул с Уолл-стрит 1

Глава 2 Первый день

Я стоял перед зеркалом в прихожей, завязывая галстук движениями, которые казались одновременно чужими и знакомыми.

Костюм сидел безупречно. Серая шерстяная ткань, двубортный пиджак с широкими лацканами, брюки с высокой талией, удерживаемые подтяжками. Настоящий костюм молодого финансиста конца двадцатых. Не та дешевая синтетика, которая так популярна в будущем.

На маленьком столике у входа лежали часы-луковица на цепочке, которые я аккуратно поместил в жилетный карман. Завершающий штрих — канотье, легкая соломенная шляпа с плоским верхом и узкими полями. В 2024 году такое можно было увидеть разве что в старых фильмах или музеях.

Я последний раз окинул взглядом квартиру Уильяма Стерлинга. Компактная, но со вкусом обставленная гостиная.

Радиоприемник в деревянном корпусе, огромный по меркам будущего. Настольная лампа с витражным абажуром. Книжный шкаф, заполненный классикой и экономическими трудами.

— Мистер Стерлинг! — раздался голос снизу. — Вас ждут!

— Уже спускаюсь, мисс Ходжес! — ответил я, все еще непривычный к звучанию своего нового голоса.

Глубокий вдох. Пора. Я вышел из квартиры. Спустился по лестнице.

— Доброе утро, мистер Стерлинг, — поприветствовала меня пожилая женщина в строгом платье и кружевном воротничке. Мисс Ходжес, домовладелица. — Вам лучше сегодня? Вчера вы выглядели бледновато.

— Гораздо лучше, благодарю, — улыбнулся я. — Просто нужно было выспаться.

— И правильно, молодым людям нужен сон. Особенно тем, кто работает в таких нервных местах, как Уолл-стрит, — она понизила голос. — Ох, чуть не забыла. Вам оставили записку.

Она протянула сложенный лист бумаги. Я раскрыл его:

«Уильям, нашу встречу придется отложить. Обнаружил кое-что важное в делах Х. Буду на связи. Р.»

Загадочный Риверс, о котором писал Стерлинг в дневнике. Кто он? И что за информацию он нашел?

— Плохие новости? — спросила мисс Ходжес, заметив мое выражение лица.

— Просто деловая встреча перенесена, — я сложил записку и убрал в карман.

— Кстати, ваш друг, мистер Бейкер, заходил вчера вечером. Сказал, что очень хочет с вами поговорить.

Чарльз Бейкер… Имя всплыло из памяти Стерлинга.

Коллега по фирме, тоже стажер, но на несколько месяцев дольше. Единственный, кого Уильям считал другом в Нью-Йорке.

— Спасибо, мисс Ходжес. Увижу его сегодня в офисе.

Поговорив с домохозяйкой, я вышел на улицу.

Нью-Йорк 1928 года ударил по моим чувствам, как симфония, исполняемая слишком громко.

Улица кипела жизнью. Автомобили Ford Model T и Packard с их характерными высокими капотами и блестящими радиаторами медленно двигались в потоке, выпуская клубы сизого дыма. На перекрестке полицейский в форме и белых перчатках регулировал движение свистком и энергичными жестами.

Я решил пройтись пешком до станции метро. Хотелось увидеть, почувствовать, вдохнуть этот Нью-Йорк — город, стоящий на пике процветания, не подозревающий о приближающейся катастрофе.

Мимо прошла группа девушек, смеясь и болтая. Короткие стрижки «боб», яркие платья с заниженной талией, жемчужные нити — типичные «флэпперы» эпохи джаза.

Одна бросила на меня оценивающий взгляд и улыбнулась. Я слегка приподнял шляпу в ответ, вспомнив манеры этого времени.

На углу мальчишка в кепке и коротких штанишках размахивал газетами.

— Экстра! Экстра! Фондовый рынок бьет рекорды! Президент Кулидж обещает вечное процветание! Всего пять центов!

Я подошел к нему и протянул монету.

— Держи, малыш.

— Спасибо, сэр! — он ловко сунул мне свежий выпуск «New York Times». — Хорошего дня! Покупайте акции, пока не поздно!

Покупайте акции, пока не поздно… Ирония была настолько горькой, что я едва удержался от смешка. Если бы он только знал, что произойдет в октябре следующего года.

Я шел по улице, разглядывая витрины магазинов. Ценники вызывали когнитивный диссонанс.

Мужской костюм за двадцать четыре доллара девяносто пять центов, женские туфли за пять долларов, фунт кофе за тридцать девять центов. Для 1928 года это немалые суммы, но по меркам двадцать первого века просто смехотворные.

Перед кинотеатром красовалась афиша: «Крылья» с Кларой Боу. Первый фильм, получивший «Оскар» за лучшую картину. Я помнил эту историческую деталь из курса киноискусства в колледже.

На другой стороне улицы художник рисовал карикатуры. Группа зевак окружила его, восхищаясь мастерством. Через дорогу мужчина в фартуке выкатил тележку с хот-догами, и аппетитный запах напомнил, что я не завтракал.

— Один, пожалуйста, — сказал я, протягивая монету.

— С горчицей и луком, сэр? — спросил продавец с сильным итальянским акцентом.

— Да, все как обычно, — ответил я, надеясь, что «обычное» для Стерлинга совпадало с моими предпочтениями.

Продавец ловко завернул хот-дог в бумагу и протянул мне.

— Вот, наслаждайтесь! Эй, вы же тот парень с Уолл-стрит, верно? Каждое утро проходите здесь.

— Да, это я, — кивнул я, откусывая горячий хот-дог. Вкус был ярче, насыщеннее, чем в моем времени. Никаких искусственных добавок, все натуральное.

— И как там дела на бирже? — подмигнул он. — Мой кузен вложил сбережения в General Electric. Говорит, к следующему году станет богачом!

Я чуть не поперхнулся. General Electric… После краха их акции упадут на восемьдесят три процента. Кузен этого человека потеряет почти всё.

— Рынок выглядит… стабильно, — осторожно ответил я.

— Стабильно? — рассмеялся продавец. — Он же растет как на дрожжах! Моя жена говорит, что я дурак, что не вкладываю деньги. Может, и правда стоит рискнуть, а?

Что я должен был сказать? Предупредить его? Кто поверит стажеру, предсказывающему финансовый апокалипсис в разгар экономического бума?

— Никогда не инвестируйте больше, чем готовы потерять, — сказал я наконец. — Это первое правило Уолл-стрит.

Продавец кивнул, но я видел, что мой совет не произвел впечатления. Эйфория слишком сильна.

На входе в метро меня встретил очередной символ эпохи.

Щеголеватый мужчина в твидовом костюме играл на саксофоне. Мелодия «Ain’t Misbehavin»' Фэтса Уоллера наполняла воздух игривыми нотами джаза. Несколько прохожих бросали монеты в открытый футляр от инструмента.

Я спустился в подземку, такую непохожую на метро моего времени. Плитка сияла чистотой, деревянные скамейки были отполированы до блеска.

Никаких граффити, никакого запаха человеческой массы. Все дышало порядком и оптимизмом эпохи.

Я опустил пятицентовую монету в турникет и прошел к платформе. Поезд подошел с характерным лязгом и скрежетом. Старинный, с округлыми формами и деревянными сиденьями внутри.

Внутри вагона царила типичная утренняя атмосфера. Мужчины в костюмах и шляпах, погруженные в газеты, женщины-секретарши в скромных платьях, спешащие на работу.

Я сел рядом с пожилым джентльменом, который дружелюбно кивнул мне поверх газеты «Wall Street Journal».

— Доброе утро, молодой человек. Направляетесь в финансовый район?

— Да, сэр, — ответил я. — Работаю в «Харрисон и Партнеры».

— Ох, у Роберта Харрисона? — его брови поднялись. — Непростой человек, но чертовски умный финансист. Вам повезло попасть в его фирму.

— Я только стажер, сэр.

— Все с чего-то начинают, — философски заметил он. — Я вот начинал рассыльным в банке сорок лет назад. А теперь владею собственной страховой компанией. — Он протянул руку. — Генри Уилкинсон.

— Уильям Стерлинг, — я пожал его руку.

— Стерлинг? — он нахмурился. — Ваш отец не Эдвард Стерлинг из текстильной промышленности?

Мое сердце замерло на мгновение. Надо же. Этот человек знал отца Уильяма?

— Да, сэр. Вы были знакомы?

— Не лично, но я слышал о его… несчастном случае. Печальная история.

Он замолчал, словно хотел что-то добавить, но передумал.

— В любом случае, — продолжил он бодрее, — сейчас отличное время для молодого человека в финансах. Экономика на подъеме, рынок стабильно растет. Даже Европа наконец оправляется после войны.

— Да, похоже, процветание пришло надолго, — сказал я, испытывая странное чувство вины за свой сарказм, который собеседник не мог уловить.

— Именно! — оживился Уилкинсон. — Президент Кулидж сказал это совершенно ясно — бизнес Америки это бизнес! Никогда еще средний американец не имел такого доступа к богатству. Акции, облигации — теперь это для всех, а не только для Морганов и Рокфеллеров!

Вагон метро замедлился, приближаясь к станции Wall Street.

— Моя остановка, — сказал я, поднимаясь.

— Удачного дня, молодой человек! — Уилкинсон протянул мне визитную карточку. — Если когда-нибудь решите сменить сферу деятельности, позвоните мне. В страховании тоже есть будущее.

Я взял карточку и положил в карман, улыбаясь иронии судьбы. Страховые компании будут одними из немногих финансовых учреждений, которые переживут крах относительно невредимыми.

Выйдя из метро, я оказался в сердце финансового района Нью-Йорка. Улицы кишели банкирами, брокерами и клерками, спешащими на работу.

Здания, которые я знал как исторические памятники, здесь были просто местом работы. Величественные, но обыденные для местных жителей.

Я остановился перед зданием Нью-Йоркской фондовой биржи. В моем времени его превратили в музей. Большинство торгов происходило электронно.

Но сейчас здесь кипела настоящая жизнь. Сотни брокеров кричали, размахивали руками, покупали и продавали акции в хаосе, который каким-то образом работал.

— Эй, Стерлинг! — окликнул меня молодой человек, спешащий по улице. — Подожди!

Я обернулся и увидел подтянутого блондина примерно моего возраста, в таком же строгом костюме. Память услужливо подсказала, это и есть тот самый Чарльз Бейкер, коллега-стажер из моей конторы.

— Бейкер, — кивнул я, пытаясь выглядеть естественно.

— Я заходил к тебе вчера, — запыхавшись, сказал он. — Мисс Ходжес сказала, что ты плохо себя чувствовал.

— Да, мигрень, — признался я. — Но сегодня лучше.

— Рад слышать. Слушай, — он понизил голос, — ты что-нибудь слышал о слиянии Steel Trust и Continental Resources?

Я напряг память. Эти компании были известны в истории бизнеса, но конкретно о слиянии в 1928 году я не помнил.

— Нет, а что?

— Ходят слухи, что объявят на следующей неделе. Харрисон в курсе, но держит информацию в секрете. Если мы сможем подтвердить это до официального анонса…

— Мы могли бы заработать, — закончил я за него.

— Не мы, а наши клиенты, — быстро поправил он, оглядываясь. — И фирма, конечно. А нам — признание и, возможно, ранний шанс на партнерство.

Я смотрел на него с новым пониманием. Инсайдерская торговля.

В 1928 году это не просто нормальное явление — это стандартный способ ведения бизнеса. Комиссия по ценным бумагам и биржам, которая объявит такую практику незаконной, будет создана только в 1934 году, после краха.

— Интересно, — сказал я осторожно. — Но откуда информация?

— Моя кузина работает секретаршей у одного из директоров Steel Trust, — подмигнул Бейкер. — Она слышала телефонный разговор.

— Подумаю об этом, — кивнул я, понимая, что мне нужно время, чтобы сориентироваться в этических нормах эпохи. — Кстати, ты знаешь кого-то по фамилии Риверс?

Бейкер нахмурился.

— Чарльз Риверс? Тот журналист?

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— Странный тип. Ведет экономическую колонку в «Herald Tribune», но постоянно пишет всякие разоблачения. Почему ты спрашиваешь?

— Он оставил мне записку. Хочет встретиться.

Бейкер присвистнул:

— Осторожнее с ним. Харрисон его на дух не переносит. Если узнает, что ты якшаешься с журналюгой, ты можешь лишиться места.

Я кивнул, впитывая информацию. Итак, Риверс — журналист, критикующий Уолл-стрит. И он нашел в бумагах Харрисона то, что может пролить свет на смерть отца Стерлинга…

— Эй, Стерлинг! Проснись! — Бейкер щелкнул пальцами перед моим лицом. — Ты опять витаешь в облаках. Нам пора, встреча в девять.

Я взглянул на карманные часы. Восемь сорок пять.

— Да, конечно, пойдем.

Мы направились к внушительному зданию с колоннами и медной табличкой «Харрисон и Партнеры» у входа.

Я глубоко вдохнул, готовясь войти в офис, где мне предстояло не только изображать Уильяма Стерлинга, но и начать строить мою новую финансовую империю.

Перед дверьми я остановился и в последний раз оглянулся на улицу. Солнечный свет играл на стеклах небоскребов, автомобили сияли хромом, люди улыбались в предвкушении еще одного дня безграничных возможностей.

— Стерлинг! Ты идешь? — нетерпеливо окликнул Бейкер, придерживая дверь.

— Иду, — ответил я и шагнул в здание, оставляя за спиной беззаботный летний день 1928 года.

Массивная дубовая дверь «Харрисон Партнеры» закрылась за нами с тяжелым звуком, отрезая уличный шум.

Мраморный вестибюль поражал своей роскошью. Полированные колонны, хрустальные светильники, начищенная до блеска латунная фурнитура. Компания явно процветала и не стеснялась это демонстрировать.

— Доброе утро, мистер Бейкер, мистер Стерлинг, — чопорно поприветствовал нас пожилой швейцар в безупречной форме с золотыми пуговицами.

— Доброе, Джеймс, — ответил Бейкер, привычно передавая ему шляпу. Я последовал его примеру. — Как ваша подагра?

— Благодарю за беспокойство, сэр. Лучше, — улыбнулся швейцар. — Мистер Харрисон уже прибыл и спрашивал о вас.

Бейкер заметно напрягся.

— Уже здесь? В такую рань?

— Да, сэр. И, кажется, не в духе.

— Чудесное начало дня, — пробормотал Бейкер. — Идем, Стерлинг. Нельзя заставлять его ждать.

Мы поднялись на лифте с решетчатыми дверями, управляемом лифтером в белых перчатках. Четвертый этаж встретил нас коридором с портретами основателей компании, глядящих на посетителей с фотографической серьезностью прошлой эпохи.

На стене тикали массивные часы. Восемь пятьдесят.

— Опаздываем, — прошипел Бейкер, ускоряя шаг.

Наконец, двойные двери распахнулись, и мы вошли в огромный, залитый утренним светом торговый зал.

По меркам двадцать первого века, это выглядело как декорация исторического фильма.

Ряды дубовых столов, за которыми сидели десятки мужчин (и ни одной женщины) в строгих костюмах. На каждом столе громоздкий телефонный аппарат с поворотным диском и стопки бумаг. Вдоль стен деревянные шкафы с бесконечными ящиками картотеки и полками, заставленными гроссбухами.

Комната гудела от телефонных звонков, стука пишущих машинок и негромких разговоров. В дальнем углу стояло нечто, привлекшее мое особое внимание. Тикер-машина, выплевывающая бесконечную ленту бумаги с последними котировками. Несколько клерков постоянно отрывали куски этой ленты и разносили по столам.

— Стерлинг, твое место там, — Бейкер указал на скромный стол в углу, где сидели еще трое молодых людей. — Стажерский уголок. Я должен проверить сообщения. Увидимся на совещании.

Он поспешил к своему столу, расположенному ближе к центру зала.

Я направился к указанному месту, стараясь выглядеть так, будто точно знаю, куда иду.

Трое молодых людей за столом, все примерно одного со мной возраста, подняли глаза. Память Стерлинга услужливо подсказала их имена.

Джонатан Прайс, сын банкира из Бостона; Ричард «Дикки» Ван Дорен, отпрыск старой нью-йоркской семьи; и Томас Эдвардс, единственный, кто, как и Стерлинг, пробивался из низов, получив место благодаря стипендии в Йеле.

— Смотрите-ка, Стерлинг соизволил явиться, — протянул Ван Дорен, откидываясь на стуле. — Мы заключали пари, появишься ты сегодня или опять сошлешься на свои загадочные мигрени.

— Доброе утро и тебе, Дикки, — ответил я, усаживаясь за свободный угол стола.

— Ты как раз вовремя, — серьезно сказал Эдвардс. — Харрисон в бешенстве. United Steel упали на полтора пункта вчера к закрытию. Он вызвал всех руководителей отделов на ковёр.

— А нам стажерам дали задание особой важности, — с наигранной торжественностью добавил Прайс. — Сбор и сортировка всех отчетов по промышленному сектору за последние шесть месяцев. Срочно.

Он указал на огромную стопку папок в центре стола.

— Бери верхнюю треть, Стерлинг. Нужно разложить все по алфавиту, затем по датам, сверить все цифры и подготовить сводные таблицы.

Я взял указанную стопку. Тут примерно в пятьсот листов. В будущем компьютерная программа за секунды сделала бы такой анализ. Здесь же это многочасовой кропотливый ручной труд.

— Забавно, как Харрисон до сих пор верит в эти бумажные отчеты, — пробормотал я, начиная просматривать первую папку.

— А во что ему еще верить? — удивленно посмотрел на меня Эдвардс.

Я прикусил язык. Действительно, в 1928 году компьютеров не существовало. Даже электрические счетные машины еще редкость.

— Я имею в виду, что можно было бы использовать телефон для более оперативного получения информации, — выкрутился я.

— У тебя странные идеи, Стерлинг, — покачал головой Ван Дорен. — Как всегда.

Внезапно в зале установилась нехарактерная тишина. Я поднял глаза и увидел причину благоговейного молчания.

В комнату вошел высокий представительный мужчина лет пятидесяти. Безупречный костюм-тройка, серебристые виски, проницательные голубые глаза — даже не зная его, я бы определил в нем человека власти.