Олигарх 7

Глава 8

В первый день мы прошли немного. Наш пароход — во главе флотилии, «Император Николай» пока следует за нами. Но завтра он займет позицию замыкающего.

Главной задачей нашего второго парохода будет обеспечение безопасности флотилии. Не должно быть оставшихся или оказавшихся без помощи. И мой главнейший кадровый принцип — людей надо беречь. Я не считаю, что владетельным особам вроде меня не надо волноваться, мол, бабы новых нарожают. И везде в моих владениях абсолютно все знают, что светлейший спросит за каждую невинно погибшую душу.

Когда-то мною были преподнесены жестокие уроки виновным в этом. И сейчас все знают, что никому это не сойдет с рук. Самое незначительное наказание, которое не минуемо последует, — кулачная расправа.

Поэтому, в частности, во всех моих владениях первое открывающееся учебное заведение — это фельдшерско-акушерская школа. Они есть везде, и везде уже нет недостатка в этих кадрах.

В моих владениях есть то, что скоро назовут охраной труда, защитой и охраной материнства и детства. В наших имениях и на заводах беременные выполняют только посильную работу на ранних сроках, дети до года — только с мамами, а при необходимости и до трех лет.

Однажды я увидел, что в одной из деревень Нарвской мызы двухлетний малыш был оставлен на попечение старших брата и сестры. Они увлеклись игрой и про малыша забыли. От беды спасло мое появление.

Нерадивые няньки и родители были безжалостно выдраны: дети с мамашей — розгами, а отец семейства получил кнутом на пару со старостой деревни. Управляющему я лично пересчитал зубы, когда он попытался оправдываться. Этот случай быстро стал известен везде, и больше ничего подобного нигде не повторялось.

Однажды Анна, вспомнив этот случай, спросила:

— Алексей, а если кто-то из нас будет виноват, то как накажешь? — её тон не оставлял сомнений в неотвратимости наказания, вопрос был — как.

Вопрос, как говорится, интересный. То, что накажу, — это однозначно. А вот как? Я, честно говоря, никогда над этим не задумывался. Почему-то у меня чуть ли не стопроцентная уверенность, что мне никогда не придется этого делать.

— Попрошу уйти, кого-то, возможно, навсегда, — ответил я после недолгого раздумья. И, ухмыльнувшись, добавил: — Мужскому роду еще и личность помну, скорее всего.

Почему-то я думаю, что Анна Андреевна наш разговор передала всем заинтересованным лицам, но ситуаций, подобных нарвской, а не говоря о более тяжелых, больше ни разу нигде не было. По крайней мере, мне об этом не докладывали. Несколько раз доходили отголоски каких-то обид на братьев Петровых, которые, по слухам, кулаками частенько что-нибудь до кого-нибудь доводят.

Первое время за океаном было достаточно много подобных инцидентов, но люди, поставленные там у руля, политику и шкалу ценностей моей светлости хорошо знали и, самое главное, целиком поддерживали. Поэтому и за морями-океанами с этим делом был порядок.

Думаю, в этом была одна из причин, почему поток желающих переселиться в наши владения не оскудевал, и на сто процентов только по этой причине был просто взрывной рост детского населения. Оснований не верить Матвею у меня нет, но то, что он написал о медицинских итогах прошедшего года, у меня слабо укладывается в голове.

На тысячу родившихся в наших имениях и рабочих поселках умерло всего трое младенцев до года. Никакой мировой статистики по этому поводу еще нет, она начнет появляться лет через тридцать. Но оценочные суждения уже есть и в России, и в Европе. Матвей считает, что наши показатели лучше чуть ли не на порядок.

Я в этом деле ситуацией не владею, читал когда-то, что в первой половине XIX века детская смертность выражалась везде десятками процентов.

А вот что точно у нас почти космос по сравнению со всем миром, так это материнская смертность.

Мои познания в акушерстве и выхаживании детей до года были далеко не дилетантскими. Жизнь, к сожалению, заставила вникать в некоторые вопросы, когда у жены и других близких мне дам, вроде сестер, жен друзей и тому подобное, были проблемы. А мое врожденное любопытство заставило узнать и многое другое.

Поэтому для XIX века я в вопросах материнства и раннего детства был дока.

После холерной истории Матвей перестал мне задавать вопросы об источниках моих знаний, и всё, что я говорил по медицинским вопросам, просто принимал на веру как абсолютную истину. А вот правильное отношение к этому делу пришлось в достаточно большое количество людей в буквальном смысле вколачивать силой.

Матвей — умница, и к своему отъезду в Америку сумел создать пусть и небольшую, но крепкую, а самое главное — верную команду единомышленников. Они быстро поняли, что уподобляться Дон Кихоту — дело совершенно гнилое, и попытка перебить обух плетью обречена на провал. Поэтому, когда они вместе с Матвеем убедились в стопроцентной правоте светлейшего князя в таких медицинских материях, спорить с твердокаменной системой европейской и российской медицины не стали.

На различных конференциях наши эскулапы, конечно, пытаются доносить до своих коллег мое мнение, которое они теперь полностью разделяют, но это, как и в холерных и тому подобных вопросах, — глас вопиющего в пустыне.

Но в моих владениях — в российских, а тем более в восточных и американских, — мой административный и финансовый ресурс огромен. Никто не смеет мне здесь даже пытаться перечить, господа.

Поэтому рожают у нас только в роддомах, причем так, как это делали в моем покинутом прошлом. Новорожденных сразу же прикладывают к груди. Диких, на мой взгляд, методов кормления уже нет совершенно. И даже появились мужчины-акушеры.

Один из результатов, вгоняющий коллег наших эскулапов в настоящий ступор, — полнейшее отсутствие в «светлейших» роддомах родильной горячки. Именно за это наши роддома так и стали называть в широких массах. По данным Матвея, в роддомах майората за пять, пять! последних лет не было ни одного случая этого страшного заболевания.

Но даже этот факт не может перебороть косность европейской медицины! Русские дикари не могут быть умнее всей Европы! Слава Богу, что хотя бы в матушке-России начинают слушать Матвея с коллегами.

В Америке с этим делом, кстати, все отлично. Господин доллар и его товарищи там, как известно, правят бал. Поэтому в Калифорнии, Техасе и, что самое интересное, северных районах Мексики все обстоит в этом плане замечательно. В Приангарье, Забайкалье и Якутии еще есть проблемы, но они решаются прямо на глазах.

Дойдя до будущей Игнашинской станицы, мы бросили якорь. Конечно, вполне можно было идти дальше, но я счел необходимым остановиться, чтобы проверить порядок в караване нашей флотилии. Дело совершенно новое и непривычное, поэтому лучше лишний раз перестраховаться.

Отдав необходимые распоряжения, я пригласил на борт нашего парохода Михаила Кюхельбекера, капитана «Императора Николая» и есаула Телешова.

Рассусоливать с господами бывшими мятежниками я не стал и молча подал им письмо Яна, в котором он излагал последние новости, касающиеся господ декабристов.

За всё время своего пребывания в Восточной Сибири я уже достаточно много раз общался со многими из них, и никто ни разу не высказал мне даже намека на негатив по отношению ко мне. Это, кстати, очень контрастировало с сохраняющимся, скажем мягко, «холодком» ко мне в некоторых домах Петербурга и Москвы.

У меня был момент, когда я хотел спросить у некоторых декабристов, например, князей Трубецкого и Оболенского, или того же господина Никиты Муравьева, бывших руководителей Северного тайного общества, об участии в этом деле князя Андрея Алексеевича.

Но потом подумал и решил: а зачем? У меня была стопроцентная уверенность, что это дело поросло быльем и совершенно не полезно ни для кого его ворошить. Мне, конечно, от этого будет ни тепло ни холодно.

А вот Анне Андреевне и матушке это знание, я уверен, доставит только лишние переживания и, возможно, горе. И скажите, пожалуйста, зачем это и кому надо?

Сами господа декабристы, надо сказать, тоже не делали никаких попыток заговорить со мною на эту скользкую и неприятную тему. Хотя с князем Андреем, я думаю, из них были знакомы очень многие. Наверняка все гвардейцы как минимум.

Мероприятие в кают-компании нашего парохода было скорее ранним ужином, чем обедом, и письмо от Яна я достал, когда подали чай.

Господа декабристы сразу же попросили разрешения уединиться своим кружком, а я, кивнув в знак согласия, пригласил сесть поближе лоцмана Агеева и есаула Телешова.

Для есаула у меня тоже был дорогой подарок — письмо от его жены. Он явно такой «подлости» от меня не ожидал и даже растерялся, сумев только выдавить из себя сдавленное и протяжное «Алексей Андреевич», и дрожащими руками начал рвать конверт.

Я прикурил свою любимую сигару и жестом попросил Ивана Васильевича расстелить карту Приамурья, которую я нарисовал по памяти.

— Что скажешь, — я ткнул в карту, — Ларион Степанович, верно тут нарисовано или, может, какие-нибудь дополнения и уточнения есть? Только давай без светлостей, я привык, чтобы мои люди обращались ко мне по имени-отчеству.

— Как скажешь, Алексей Андреич, хозяин — барин.

Господин лоцман затянулся своей трубкой; пару минут назад он достал ее и попросил разрешения закурить. Я в ответ предложил ему табачную смесь сортов турецкого, бразильского и какого-то штатовского. Это была любимая смесь крестного, и её мы везли ему в подарок.

— Ишь ты, карта какая хитрая, а точная какая. Как будто тот, кто рисовал, сам по Амуру ходил, — господин лоцман удивленно покачал головой. — Конечно, я тут много чего могу нарисовать, но лучше будет, если чертежник из двух одну сделает.

Ларион Степанович достал свою карту и аккуратно расстелил её рядом с моей.

— Я в устье Амура был один раз, еще до того как туда пришли твои компанейские, — секрета из прихода наших людей в устье Амура никто не делал, и все, кому надо, это знали. — Поэтому те места я примерно нарисовал. Некогда мне было там задерживаться.

— Да ты знаешь, Ларион Степаныч, устье Амура меня не сильно интересует. Там, я думаю, всё понятно будет, когда придем, конечно. Ты расскажи про то, как идти будем. Какая погода на твой взгляд ожидается? Как вода в реках стоит? Когда межень бывает? Где опасные мели и перекаты?

— Это я тебе всё сейчас расскажу, — господин лоцман с довольным видом затянулся и выпустил вверх два жирных табачных кольца. — По порядку всё сейчас расскажу.

Услышав о предстоящем рассказе, капитаны Торсон и Кюхельбекер поспешили присоединиться к нам, а следом и все остальные. Они уже успели прочитать все интересующие их известия, которые были мною специально подчеркнуты.

Ларион Степанович внимательно окинул острым взором всю обступившую нас компанию и довольно хмыкнул.

— Идти придется около месяца, и решение пойти сейчас — очень мудрое. Думается мне, май в этом году будет весь спокойный. А вот летом покоя не будет. Так что летом на баржах лучше не сплавляться. Кочям, — я, когда осматривал на Шилкинской верфи строящиеся агеевские корабли, назвал их кочами, и все тут же стали использовать это название, — конечно, амурские шторма не страшны, если, конечно, команда будет опытной и не растеряется. Пароходам, скорее всего, тоже нечего будет опасаться. А вот на баржах опасно будет, — еще раз повторил господин лоцман.

— А сентябрь как будет, на твой взгляд?

— Думаю, тоже тихим будет, тут в верховьях — точно. Так что в сентябре можно еще сплав провести, если в низовьях всё будет готово к встрече.

— А в середине лета? — тут же спросил Василий.

— Под какой-нибудь большой шторм за месяц точно попадете, а тот может чуть ли не всё растрепать. Летом от греха подальше можно ходить только на кочах. Они, Василий Алексеич, любой шторм выдюжат.

Речь нашего лоцмана на удивление очень грамотная и почти правильная. Но вот имена и отчества он почему-то почти все как-то укорачивал и произносил по-простонародному, да часто вставлял словечки различных наречий, которые слышал когда-либо.

— И в этом ты уверен, как говорит Алексей Андреевич, на все сто? — прищурившись с недоверием, спросил Иван Васильевич.

— Ежели команда опытная будет, то конечно, — уточнил Ларион Степанович. — А ежели тюти будут, то и на тихой воде утопнут.

— А где мы возьмем опытные команды? По Амуру у нас еще никто не ходил, — разговор в «веришь-не веришь» совершенно ни к чему, и я перевел его в практическую плоскость.

— На кочах идут пять мужиков, которые со мной раньше по Амуру ходили. И в китайских деревнях наберется еще не меньше двух десятков. Я, когда на коче ходил, всегда кого-нибудь из них брал.

Ларион Степанович наклонился над столом, как бы что-то разглядывая на карте, а затем ткнул в какую-то точку своей трубкой.

— Вот здесь, на левом берегу, верстах в двух от берега, живут две большие семьи. Лет тридцать назад два беглых каторжника там осели. Жен они себе взяли у китайцев. Родились у них все больше сыновья. Сейчас на двоих ровно полтора десятка. Десяток уже мужики. Девок всего трое.

— Удивительные вещи рассказываешь, Ларион Степаныч. Раньше чего-то молчал, — недовольно проворчал Василий.

— Уговор у нас такой с ними был. А тут один из сыновей ко мне пришел и сказал, что они согласны будут пойти к его светлости служить, ежели Алексей Андреевич их родителей помилует.

На этот раз мое имя и отчество Агеев произнес литературно правильно, причем даже подчеркнул это голосом.

— А за что они каторге были? — спросил я после небольшой паузы.

— Солдаты они беглые. Но русской крови на них нет.

— А нерусская, наверное, есть, — со смешком осклабился Иван Васильевич.

— Всё возможно, места там дикие.

— А почему ты так уверенно говоришь, что русской крови на них нет?

— Так они золотишко в тех краях нашли, я за него сыновьям русских жен находил. Ну и интерес проявил на Нерчинском Заводе. Вот мне и сказали.

Да, интереснейшие сказки рассказывает наш лоцман. Но это и не удивительно. Думаю, такие сюрпризы будут еще не раз.

— Если невинной крови нет, то можно и помиловать. Только сам знаешь, главное — служить верно.

— Невинной крови, ваша светлость, на них точно нет, — безапелляционно отчеканил Агеев.

— Тогда так тому и быть, — подвел я итог разговору на очень скользкую и всегда неприятную мне тему.

За все эти годы уже неоднократно приходилось наказывать, миловать, отправлять кого-то умирать или лишать жизни. Но привыкнуть к этому не могу. Каждый раз после этого болит и плачет душа, а в волосах уже появилась ранняя седина. О каждом случае говорю регулярно на исповеди, и эта боль на самом деле никогда не проходит, только затихает, перестает жечь душу, но никогда не проходит до конца.

— И какой нам прок будет от этих семей? — Василий задал первый же напрашивающийся вопрос.

— Восемь взрослых мужиков сразу же придут на кочи, а они все уже ходили со мной по Амуру.

— Это у тебя людей по всему Амуру наберется больше трех десятков. Это уже кое-что. Человек пятьдесят отберем из тех, кто сейчас идет. Несколько десятков наберется среди наших, которые сейчас пошли на Амур. Сколько-то человек наберем среди тех, кто живет на Шилке и Аргуни. Господину есаулу, — я кивнул на Телешова, который молча слушал наш разговор, — поручим доставить в Усть-Стрелку наш приказ по этому поводу.

Василий тут же достал бумагу и начал писать, а я продолжил беседу.

— А что за золото они нашли?

— На небольшой речке понемногу песок намывают. Бывают годы, когда и десяток золотников за сезон получается. Но в основном — пять-шесть.