Олигарх 7

Глава 7

Триста верст до Усть-Стрелки мы шли двое суток и рано утром подошли к месту слияния Аргуни и Шилки.

С этой точки видно несколько километров течения Амура, и весь караван барж и баркасов — как на ладони. Впереди, далеко на самом горизонте, дымит наш первый пароход. Он ждет сигнала поднять якорь и начать движение вперед.

Первенец нашего флота должен стоять напротив станицы Покровской. Сейчас уже можно смело сказать, что это наше первое новое поселение на Амуре. В хорошую погоду с берега Амура напротив станицы можно увидеть слияние Аргуни и Шилки.

Есаул Телешов оправдал наши надежды и все поставленные задачи выполнил, наверное, на сто пятьдесят процентов.

Он со своими орлами успешно перезимовал в Покровской и на Амазаре, потеряв всего одного человека, погибшего по глупости во время ледохода.

В Покровском есаул со своими казаками умудрился за зиму поставить два десятка пятистенков, привезя все необходимое для этого из Усть-Стрелки по проложенному зимнику. Станицу, как мы и договаривались, начали строить в глубине берега, отступив от зоны возможного затопления при разливе Амура.

По зимнику в Покровскую пришли и те, кто здесь будет жить. Все они являются староверами, и среди них пять семей «семейских». Так в Забайкалье называют староверов, принудительно переселенных во времена матушки Екатерины.

Они поселились компактно на западе Забайкалья, южнее Селенгинска и западнее Петровского Завода и вокруг него. Жили они обособленно от остального населения, не подпуская к себе ни бурят, ни других русских, которых называли «сибиряками». С властями у них был, можно сказать, вооруженный нейтралитет.

У братьев Петровых получилось наладить с ними хорошие отношения, а потом пошел поток переселенцев — старообрядцев различных согласий, и семейские дрогнули, начав принимать своих единоверцев, особенно тех, кто имел когда-то отношение к «ветковским». Память о Ветке, духовном центре старообрядчества, разгромленном Екатериной Второй, сохранялась среди них и была паролем для общения.

К моему приезду семейские без проблем контактировали с нашими людьми и принимали наши предложения о сотрудничестве. Они, например, охотно пошли работать на Петровском Заводе, когда мы там прикрыли каторгу, и дружно пошли записываться в казаки.

Из телешовского отряда в Покровском осталось пять человек. Все они семейные, и их семьи уже приехали к ним.

Все поселившиеся в Покровской считают себя казаками нового Амурского войска. Они выбрали свое станичное правление и, соответственно, станичного атамана, которым стал один из семейских.

Из казаков станицы Телешов сформировал конный взвод, командиром которого стал один из оставшихся из его отряда. Его Владимир Ильич произвел в вахмистры.

У покровских большие планы. Они пока полностью зависят от внешнего снабжения, но уже этой весной собираются полностью обеспечить себя хлебом и развести достаточное количество всякой живности.

Но я считаю, что главным делом покровских, помимо службы, будет обеспечение безопасности судоходства и зимников по Амуру. Покровская от Усть-Стрелки всего в пяти верстах с хвостиком, вроде немного, но той же зимой это может оказаться огромным расстоянием, ценой преодоления которого может оказаться чья-нибудь жизнь. И, конечно, рыбный промысел.

Василий и Владимир Ильич в Покровской уже бывали, а я её посещение в этот раз не планирую — нельзя объять необъятное.

Ксенофонт Пантелеевич проявил разумную инициативу и при первой же возможности пошел вниз по Амуру, поставив себе задачу пройти от устья Амазара двадцать пять верст с гаком до места, где в семнадцатом веке была крестьянская слобода Игнашино.

Это по большому счету первое хорошее место для жизни на левом, будущем русском, берегу Амура. Там он хочет основать большую станицу, назвав её Игнашинской. Василию есаул Телешов, кстати, высказал интересную идею.

На участке Покровская — Игнашинская на левом берегу на самом деле нет мест, пригодных для жизни. Жить в том же Амазаре — это сплошной подвиг и издевательство над людьми.

Поэтому есаул предложил на этом участке строить посты у самой кромки воды или немного в глубине берега на высоких сваях, так чтобы их не затапливало при самой высокой воде разлива Амура. На этих постах службу будут нести сменные казачьи караулы. На дистанции Покровская — Амазар два таких поста уже строятся.

Появление Игнашинской станицы, конечно, нарушение нашего договора с господином Го. Но после подписания договора он мухой слетал в Пекин и тут же вернулся, но уже в Айгунь, где будет ожидать прохождения нашей флотилии.

Его доверенное лицо еще до ледохода посетило Усть-Стрелку и встретилось с Василием. Стороны еще раз все согласовали и дополнительно договорились, что мы можем основать любое количество поселений на левом берегу Амура за отдельную дополнительную плату.

После этих переговоров Василий дал отмашку есаулу Телешову на дальнейшее продвижение вниз по Амуру.

Василий подробно рассказал о своей последней встрече с посланцем господина Го, как только мы с ним встретились. Заканчивая, он высказал совершенно неожиданную мысль.

— Ты знаешь, Алеша, не могу понять почему, но мне показалось, что этот господин Го ведет какую-то свою игру. Вся эта авантюра с нашей арендой затеяна лично им. И я думаю, что он хочет при удобном случае с нашей помощью откусить от Китая кусок для себя лично.

Удивительно, но эта идея мне тоже пришла в голову, и я тоже не могу объяснить почему.

— Поживем — увидим. Но эта идея объясняет все странности нашей сделки. И если поразмыслить, то почему нет? Через двадцать лет Цинская империя будет полным ничтожеством, мы крепко встанем на ноги в Приамурье и, возможно, в Приморье. Опираясь на нас как на союзников, вполне можно отторгнуть Маньчжурию и провозгласить её независимым государством.

Больше на эту тему мы не разговаривали, но сказанное крепко застряло в моей голове, и я часто мысленно возвращался к этому разговору.

В Усть-Стрелке на борт нашего парохода поднялись господа-декабристы, изъявившие желание идти на Амур, а на берег сошел Владимир Ильич. С ним мы с Василием передали письма своим женам.

Соню я просил повременить с приездом в Сибирь: неизвестно, как все сложится на Амуре и, конечно, на Дальнем Востоке. Возможно, мне придется где-нибудь там и зимовать. А Василий свою ненаглядную месяц назад отправил в Иркутск; она наконец-то забеременела, и рисковать желания нет ни у кого.

Среди господ бунтовщиков, на мой взгляд, наиболее ценны как специалисты двое: старший Бестужев и Штейнгель.

Николай Александрович Бестужев на самом деле очень ценный кадр. Бывший капитан-лейтенант, историограф флота, писатель, критик, изобретатель и художник. Последние полгода перед арестом — смотритель Модель-камеры Адмиралтейского музея, за что получил от друзей прозвище «Мумия».

Он, кстати, подал на мое имя прошение с просьбой о переводе служить в нашу компанию еще двух братьев Бестужевых, Александра и Павла.

Трое братьев Бестужевых, Александр, Павел и Петр, были сосланы на Кавказ, где многократно отличились в войнах с Персией и Турцией и идущей сейчас Кавказской войне.

Судьба Петра Бестужева печальна. Три года назад его, заболевшего тяжелой психической болезнью, государь приказал уволить из армии и отдать на попечение матери. Сейчас он живет под надзором в родовом имении в Новгородской губернии, и его психическое состояние неуклонно ухудшается.

Павел, самый молодой из братьев, в тайных обществах не состоял и в выступлениях не участвовал. Но все равно был арестован и сослан на Кавказ, где за храбрость и заслуги был произведен в офицеры, вышел в отставку и вернулся в Петербург.

Прослышав об изменениях в судьбах декабристов, сосланных в сибирскую каторгу, сам приехал к Анне Андреевне и попросил её помощи и ходатайства, изъявив желание служить в нашей компании.

Анна решила перестраховаться и обратилась к государю за разрешением, и Павел Бестужев уже едет в Иркутск. Он в этих войнах отличился как артиллерист и усовершенствовал прицел русской артиллерии, который был принят на вооружение. Поэтому отставной поручик займется созданием казачьей артиллерии.

Александр Бестужев был сослан в Якутск, затем переведён на Кавказ солдатом, где отличился в войне с горцами и произведен в прапорщики.

Царь-батюшка, решая судьбу младшего Бестужева, распорядился прапорщика Александра Бестужева перевести в Иркутский линейный батальон, единственную армейскую часть, оставленную им в Восточной Сибири. А генералу Антонову дал право направить его служить в новое казачье войско.

Я это уже знал, получив последнюю корреспонденцию из Пулкова перед отъездом из Иркутска. Александр Бестужев также известен под псевдонимом Марлинский как русский писатель-байронист, критик и публицист.

Братья Бестужевы об изменениях в судьбе своих братьев не знают; это известие им сообщу я собственной персоной, когда приглашу их и других декабристов, участников Амурского похода, на обед.

Он состоится после нашего прохода в голову флотилии. В нем будет участвовать и командир парохода «Император Николай». Михаила Кюхельбекера ждет не менее приятное известие.

Оказывается, государь накануне принятия своих решений о радикальных изменениях в Восточной Сибири решил изменить форму наказания некоторым декабристам. Вероятно, он сделал это в ознаменование десятилетней годовщины Декабрьского восстания. Вильгельма Кюхельбекера из арестантской роты в Свеаборге планировалось определить на поселение в город Баргузин. Своего решения государь менять не стал и решение его дальнейшей судьбы поручил моей светлости, а я естественно перекинул это на Яна Карловича, который, кстати, был знаком с их семьей.

От предложения Ян Вильгельм, естественно, не отказался.

Для Яна Карловича старший Кюхельбекер — дополнительная головная боль. Он пока не решил вопрос, куда пристроить многих из декабристов, а тут еще один. Да еще и с капитально подорванным здоровьем.

А вот бывший барон Владимир Иванович Штейнгель — личность, без сомнения, уникальная и выдающаяся. Службу на Балтийском флоте он начал еще в восемнадцатом веке, затем служил на Дальнем Востоке и в Иркутске.

В декабре 1810 г. вышел в отставку в чине капитан-лейтенанта и перешел на службу в нашу компанию. В 1812-ом году вернулся на военную службу и в войне с Наполеоном получил три ордена. Был фактическим руководителем восстановления Москвы и за это произведен в полковники.

После ухода с государственной службы Владимир Иванович занимался литературной, научной и общественной деятельностью, в частности предлагал умеренный проект ограничения крепостного права.

Его участие в деятельности тайных обществ было естественным и закономерным, когда он пришёл к убеждению о необходимости установления в России конституционной монархии. Штейнгель накануне восстания на Сенатской площади выступал против введения республики и убийства членов Императорской фамилии. Власть предполагал передать вдовствующей императрице Елизавете Алексеевне, ограничив её права конституцией.

В день восстания на Сенатской площади он присутствовал в качестве зрителя. Тем не менее был арестован и приговорён к 20 годам каторжных работ, лишён чинов, наград и дворянства.

Находясь в Петропавловской крепости, написал два письма императору Николаю Павловичу с анализом предыдущего царствования, приведшего к распространению освободительных идей, образованию тайных обществ и восстанию. Сделал предложения по важнейшим направлениям для будущей преобразовательной деятельности нового государя.

Не знаю, правда или нет, но в столице ходят слухи, что эти записки очень повлияли на направление политики правительства в первые годы царствования Николая Павловича.

Одним словом, на мой взгляд, для меня Владимир Иванович Штейнгель — ценнейший кадр. Учитывая его знания положения дел и практический опыт службы на Дальнем Востоке, я решил начать использовать его таланты с участия в освоении нижнего течения Амура. Тем более что он сам желает в этом участвовать.

В полдень я приказал дать сигнал носовому орудию дать выстрел к началу движения. Командир нашего парохода тут же приказал отвалить от пристани Усть-Стрелки, и мы быстро, набирая ход, устремились вперед к голове нашей флотилии.

Я сразу же поднялся на капитанский мостик, где находились, естественно, капитан и рулевой. Баржи и баркасы флотилии, неторопливо начавшие свое движение вниз по Амуру, наш пароход обогнал очень быстро, и мы через два часа возглавили наш караван.

С «Императора Николая» к нам сразу же перешел наш лоцман. Это один из охотников Василия, неоднократно уже ходивший по Амуру.

Звать его Ларион Степанович Агеев. Его можно назвать искателем приключений. В пятнадцать лет, сирота казанская в полном смысле этого слова, оказавшийся каким-то образом в Воспитательном доме Петербурга, узнав о своей предполагаемой участи канцелярского служащего, совершил побег и подался на восток.

За два года он сумел достичь Кяхты, где присоединился к чайным контрабандистам. Через несколько лет Ларион решил, что это не для него, и ушел со знакомыми китайцами на Амур, где просто больше десяти лет ходил по нему от истока до устья, зарабатывая на жизнь охотой и рыбной ловлей. В этом деле Ларион оказался настоящим корифеем. Свои услуги в качестве разведчика и лоцмана Василию он предложил сам в начале прошлого лета. Все авторитетные люди от Сретенска до Усть-Стрелки дали на него положительные рекомендации.

За пароходами первыми идут три баркаса, резко отличающиеся от остальных. Два из них построены по чертежам Лариона, а один, который идет первым, — его личный. На нем Ларион ходит по Амуру последние два года.

В Воспитательном доме он сумел получить какое-то образование, во время своих странствий умудрился не только не забыть полученные знания, но еще и пополнил их.

Рисунки, сделанные Ларионом, чертежами назвать можно с большой натяжкой, но корабелы Шилкинского Завода сумели построить по ним три ларионовских баркаса.

Ларион утверждает, что именно на таких судах несколько столетий русские ходили по морям и рекам севера Европы, а затем по сибирским рекам и морям. Они очень похожи на кочи, знакомый мне тип традиционных кораблей Русского Севера, которые я видел в Архангельске, когда возил однажды туда из Питера груз для каких-то энтузиастов возрождения традиционного поморского судостроения.

Корабли Лариона имеют небольшую осадку, всего метр. И это в груженом состоянии. Полупустые они имеют её всего в полметра, и это дает им возможность ходить по всему Амуру и Шилке до Сретенска в любой их межень.

Я успел познакомиться с ларионовскими кочами на стадии строительства. Его личный коч, на мой взгляд, очень близок к тем, на которых русские поморы и казаки осваивали неведомые просторы Севера и Сибири. Но есть небольшое отличие.

На «традиционных» кочах, как правило, две пары весел. А у личного ларионовского коча — четыре. На двух парах весел, по его опыту, подниматься вверх по Амуру — поистине адский труд.

Личный коч Лариона — маломерка, у него одна мачта, он всего десять метров в длину, и его экипажу в двенадцать человек немного тесновато.

А два других — двенадцатиметровые. За счет дополнительных метров увеличена каюта судовой команды, и это делает её более комфортной. На этих кочах, кстати, две мачты.

Если кочи покажут себя так, как их рекламирует Ларион, то к следующему амурскому сезону они будут основным средством передвижения на амурских просторах. Пока, естественно, у нас не появится достаточное количество пароходов.

Меня интересуют три вопроса. Первое — способность кочей подниматься по течению вверх. Вторая — способность противостоять ударам стихии, а разгул стихии на Амуре бывает ужасающим. И третье — как они покажут себя зимой.