Оборванная связь

Глава 30 Месяц в Аду — три на Земле

Стоять на этом пороге было странно. Как будто вернулась домой из другого измерения, где время текло иначе. Месяц в Аду — это почти три земных. Воздух здесь пах знакомо: дымком, травами и зимней сыростью. Я не звонила — Волот всё передал. Но объясниться нужно было лично.

Я постучала, и дверь тут же распахнулась.

— О, Машка, вернулась, — Ягиня стояла на пороге, вытирая руки. Её взгляд, острый как шило, прошелся по мне. — Ну что, как там у тебя?

Слова вырвались легко, сами собой:

— Мы… мы планируем свадьбу.

Бровь Ягини поползла вверх.

— Так она ж была уже.

— Та была тайной, — улыбнулась я, чувствуя, как радость от этой мысли переливается через край. — Белет устраивает пир. На весь свет. Пришла пригласить.

— Ой, куда уж мне, старухе, на ваши пиры, — отмахнулась она, но в уголках глаз заплясали хитрющие огоньки.

Я хихикнула:

— Там будет вкусное адовое вино. И еда… такая, что язык проглотишь.

Она причмокнула, делая вид, что раздумывает.

— Ой, ну ладно, ладно, приду, — сдалась она, бурча. — Только чтоб без этих ваших церемоний!

Не сдержавшись, я порывисто обняла её, прижавшись к грубому фартуку.

— Ягиня, спасибо… — прошептала я, и комок встал в горле. — За всё.

— Да полно тебе, — она потрепала меня по спине, но обняла крепко. Потом отстранилась, держа за плечи, и её нос — этот знаменитый Ягинин нос, способный учуять сломанную травинку за версту, — вдруг дрогнул. Она принюхалась. Не как к запаху, а как к… энергетике. Её брови поползли ещё выше. — Ой, Машка… беременна что ль?

Мир накренился. Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом ударило с такой силой, что в ушах зазвенело. Я почувствовала, как лицо стало холодным, без кровинки.

— Я… я… — голос отказался служить, язык стал ватным. Мысль была одна: Не может быть. Это невозможно. После всего… после той потери… — Нет… Наверно… — пробормотала я, сама не веря своим словам. Я ничего не знала. Никаких признаков. Только усталость последних дней, которую списывала на стресс, на адаптацию к адской магии, на всё что угодно.

Ягиня смотрела на меня не спускающим взглядом. Не спрашивая. Констатируя.

— «Наверно», — фыркнула она, и в её голосе не было ни капли сомнения. Потом её суровое лицо смягчилось, растянулось в улыбке, от которой морщины у глаз стали лучиками. Она потянулась и ласково, по-бабушкины, потрепала меня по щеке. — Ну, поздравляю тогда. Беременна. Судя по всему, уже хорошо так, недельки с три. Силушка-то в тебе играет, светишься изнутри. Это ж не просто сила Ходячей. Это… новое.

Я стояла, не двигаясь, словно меня парализовало. Беременна. Слово ударило в самое нутро, в ту зияющую рану, которая не заживала 180 лет. Но боль не пришла. Пришёл шок. Ошеломляющий, оглушающий. А за ним — первые, робкие, ледяные струйки невероятного, пугающего счастья.

Слёзы хлынули сами, тихие и горячие. Я не рыдала. Я просто плакала, глядя на Ягиню широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами.

— Но… как… — выдохнула я. — После всего… после того раза…

— Жизнь, внучка, — сказала Ягиня просто, обнимая меня снова, уже по-другому, бережно. — Она всегда находит путь. Особенно когда её так яростно ждут. Иди. Иди к нему. Скажи. — Она отстранилась, смотря мне прямо в глаза. — И береги себя. Теперь за вас всех. А то я ему, твоему демону, рога посшибаю, если что.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потом развернулась и почти побежала прочь от избушки, к тому месту в лесу, где я могла открыть портал. Беременна. Слово звенело в такт бешеному стуку сердца. Я не знала, бояться или ликовать. Но знала одно: мне нужно было к нему. Сейчас же. Чтобы вместе пережить этот новый, ошеломляющий шок. И чтобы наше «завтра», которое мы только начали выстраивать, вдруг обрело новый, невероятный смысл.

Я вырвалась из леса, словно за мной гнались тени прошлого и будущего одновременно. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. В ушах гудел голос Ягини: «Беременна. Беременна. Беременна». Это слово было и набатом, и колыбельной.

Я нашла тихую поляну, где сила разломов была слабой, и рванула пространство. Не изящно, не аккуратно — портал разверзся с хрустом, как будто я раздирала саму ткань мира, чтобы быстрее добраться до него.

Я выпала прямо в его кабинет. Он стоял у стола, склонившись над какими-то картами или свитками, но при звуке портала мгновенно выпрямился. Его золотые глаза, всегда такие настороженные, когда дело касалось меня, уловили что-то в моём дыхании, в моём взгляде.

— Маша? — он сделал шаг навстречу, голос низкий, напряжённый. — Всё хорошо? Ягиня?..

Нет, — кричало всё во мне. Нет, не хорошо. Всё перевернулось. Оглушительно, страшно, невероятно. Слова — объяснения, признания, вопросы — подступили к горлу горячим, нестройным комом. Я открыла рот, чтобы выпалить всё: «Ягиня сказала… я, кажется… мы… ребёнок…».

Но я посмотрела в его глаза. В эти золотые глубины, в которых ещё не до конца растаяли тени недавней расплаты, в которых жила усталость, ответственность и та самая, тихая, едва зародившаяся надежда на спокойное «после». На свадьбу, которую он планировал с такой тщательностью. На мир, который мы только начали отстраивать.

Нет. Не сейчас.

Сейчас ему нужно было это. Нужна была уверенность, что с его миром всё в порядке. Что его жена вернулась целой и невредимой. Что страшное позади, а впереди — только свет. Свадьба. Пир. Наше будущее.

Пусть это «будущее» стало в три раза страшнее и в тысячу раз прекраснее, чем мы могли представить. Но это знание… оно должно прийти в свой час. Не на пепелище старой боли, а на крепком фундаменте новой радости.

Слова застряли у меня в горле. Я сглотнула их, вместе со слезами, которые снова навернулись на глаза, но теперь — от переизбытка чувств, от любви, от этого безумного желания защитить его хоть на немного от нового витка бури.

Я не сказала ничего. Я просто шагнула вперёд и обняла его. Вцепилась в его чёрную футболку, прижалась лицом к его груди, вдохнула его запах — кожи, стали, тёплой силы, дома. И это было единственной правдой, которая имела значение в эту секунду.

— Я люблю тебя, — прошептала я ему в грудь, и в этих трёх словах было всё: благодарность, безумие, страх, надежда и обещание. Обещание, что когда-нибудь, когда настанет правильный момент, я расскажу ему другую историю. Историю о новом начале.

Я чувствовала, как его руки обняли меня, как его тело, на мгновение напряжённое, расслабилось, приняв мой вес, мой немой покой.

— И я тебя, — он ответил тихо, целуя меня в макушку. — Больше всего на свете.

Мы стояли так, и в тишине кабинета звенело невысказанное. Но в моём сердце, под ладонью, которую я инстинктивно прижала к животу, уже бился новый, крошечный ритм. Тайный. Мой. Наш. Пока что.