Оборванная связь

Глава 11 Ягиня

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Я влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, как будто могла удержать целый мир снаружи. Дыхание срывалось на короткие, болезненные всхлипы.

Зачем? Зачем он ищет? Зачем⁈

Вопросы бились в голове, как пойманные птицы. Волот. Его золотые глаза, такие живые, такие знакомые в своей чужеродности, преследовали меня. Он не просто случайно оказался там. Он ждал. Он искал.

Это больно. Неужели он не понимает?

Каждая секунда в его поле зрения была пыткой. Это был кусок того мира, того ада, который я похоронила. Он был частью самых светлых воспоминаний — и самых тёмных. Он был там, когда мы смеялись. И он был там, когда всё рухнуло. Видеть его — значит заново переживать и то, и другое. А я не могу. Я не вынесу.

Димы не было. Тишина в квартине была гулкой, зловещей. Она давила. Нужно было двигаться. Действовать.

Я рванула в спальню, выдернула с верхней полки старую спортивную сумку. Надо скрыться. Уехать. Подальше от этого города, от набережной, от его взгляда. На дачу. Мысль возникла сама собой, чистая и ясная. Да, дача. За городом, в лесу, среди старых сосен и тишины. Как раз лето. Отличная причина для всех. Для Димы. Для самой себя.

Я начала сгребать в сумку вещи на автомате: джинсы, футболки, свитер, бельё. Руки дрожали, я роняла вещи, поднимала, запихивала снова. Потом — аптечка, зарядки, ноутбук (работать же можно откуда угодно, да, Дим?). Мысли скакали, не задерживаясь. Главное — уехать. Сейчас.

— Маш?

Я вздрогнула так, что чуть не уронила сумку. В дверном проёме стоял Дим. Он смотрел на меня, на хаос в комнате, на моё, должно быть, дикое лицо. В его глазах было недоумение и тревога.

— Что случилось?

Слова застряли в горле комом. Я попыталась их протолкнуть, и они вырвались хрипло, сдавленно:

— Прошлое… в дверь стучится.

Он поморщился, не понимая.

— В смысле? Кто? Твои… родители? — Он всё ещё думал о них, о тех далёких, несуществующих людях из моих легенд.

— Брат мужа, — выпалила я, и само звучание этих слов в наших с ним стенах, пахнущих свежим ремонтом, казалось кощунством.

Лицо Димы стало напряжённым. Он знал, что «муж» — это не просто бывший парень. Это была та самая, огромная, страшная часть моего прошлого, которую он принял на веру, но никогда по-настоящему не касался.

— Он… что, нашёл тебя? — спросил он тихо.

— Да. Нашёл, — я кивнула, и голос снова начал срываться. — Дим, давай уедем? Ну или… я уеду. На нашу дачу. Ненадолго. Просто… чтобы переждать.

Он вошёл в комнату, осторожно, как к раненому зверю.

— Да, конечно, — сказал он сразу, без колебаний. Потом его лицо омрачилось. — Только я… я же не могу взять отпуск сейчас. Только что повышение, проекты… ты же понимаешь.

— Я понимаю! — поспешно согласилась я, хватая его слова, как спасательный круг. — Я понимаю. По выходным будешь приезжать. Или я… если всё утихнет. Просто… — я отвернулась, сминая в руках свитер. — Просто я не хочу, чтобы прошлое ворвалось сюда. В наш дом. В нашу жизнь. Я не хочу, чтобы оно всё испачкало.

Я сказала это, глядя в пол, и чувствовала жгучую ложь своих слов. Оно уже здесь. Оно уже ворвалось. Оно стояло на набережной и смотрело на меня золотыми глазами. Но я могла попытаться защитить хоть это — наш с ним коврик у двери, наши совместные фотографии на холодильнике, эту иллюзию нормальности.

Дим подошёл, обнял меня. Его объятия были тёплыми, крепкими, такими земными.

— Хорошо, — прошептал он мне в волосы. — Уезжай. Отдохни. Я буду звонить. А если что… если этот… брат… появится снова, ты сразу мне. Мы как-нибудь разберёмся.

Он говорил «разберёмся» с такой наивной уверенностью человека, который разбирается с трудными клиентами или поломкой в машине. Он не представлял, с чем предлагает «разобраться». Но в его уверенности была сила. Сила этого мира. Сила, которую я выбрала для себя.

Я кивнула, прижавшись к его груди.

— Спасибо.

Он помог мне дособрать вещи, налил чаю в дорогу, пока я в панике проверяла, выключен ли утюг и газ. Через час я уже сидела в его машине, и он вёз меня на автовокзал. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, и каждый тёмный силуэт мужского роста заставлял сердце замирать.

Я бежала. Снова. Но теперь у меня было куда бежать. Была дача. Было лето. Был Дима, который верил, что это просто «переждать».

А в кармане, на дне сумки, рядом с зарядкой, лежал бархатный мешочек с холодным металлом внутри. Я не могла оставить его. Даже убегая от прошлого, я тащила его с собой. Потому что, похоже, прошлое — это не место. Это то, что ты носишь в себе. И от этого не сбежать даже на самый дальний, самый тихий хутор.

Слёзы текли беззвучно, горячими, солёными дорожками по щекам. Я прислонила лоб к холодному стеклу автобуса, пытаясь раствориться в его непроглядной темноте снаружи. Ритмичный гул двигателя и покачивание укачивали, но не приносили покоя. Только усиливали чувство бегства, бесконечного, бессмысленного движения прочь.

— О, ходячая, что ль?

Голос был тихим, хрипловатым, и прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула так, что голова стукнулась о стекло. Быстро, почти истерично, вытерла лицо рукавом и резко повернулась.

На соседнем месте сидела… бабушка. Ну, или так казалось на первый взгляд. В тёплом, пёстром платке, в поношенном, но чистом ватнике, с холщовой сумкой на коленях. Но глаза. Глаза были молодые, острые, как буравчики, и смотрели на меня без старческой мути, а с живым, пронзительным интересом. И в них мерцало что-то… знакомо-чуждое. Знакомое по древним свиткам, по рассказам у камина. Чужое — для этого автобуса, следующего в Добрянку.

— Давно я вас, ходячих, не видела, — продолжила она, причмокивая беззубым, как я сначала подумала, ртом. Но при пристальном взгляде зубы там были, и очень даже острые. — Только ты… тусклая какая-то. Совсем искорки нет.

Ледяная волна страха сменилась другим, более странным чувством — осторожным, щемящим узнаванием. Это был не демон. Не человек. Это было… иное.

— А вы… кто? — прошептала я, сжимая в кармане пальцы в кулак.

Старуха (или то, что выглядело как старуха) усмехнулась, и в усмешке было что-то лесное, костяное.

— Хех. Яга я, милочка. Просто Яга.

Я вжалась в сиденье. Баба Яга. Не сказочная, не из детских книжек. А настоящая. Хранительница границ, ведающая тайными тропами между мирами. Та самая, к которой Ходячие иногда обращались за советом или помощью в особо запутанных переходах. Они были редки, скрытны, и встреча с одной из них в обычном междугороднем автобусе была… немыслима.

— Ты в Добрянку? — спросила она, как будто мы обсуждали погоду.

— Да… — выдавила я.

Её лицо осветилось чем-то вроде деловой заинтересованности.

— Ой, супер! У меня там домик рядом, на самой окраине, у старых сосен. Заходи как обустроишься. Помогу, что ль. Силу вернуть. — Она махнула рукой, будто отмахиваясь от моих широких глаз. — На границе разломов там, сила сочится. Напитаю. А то ты так совсем на себя не похожа уже. Прямо жалко смотреть.

Она говорила это так просто, как будто предлагала подправить причёску или сварить целебный отвар от простуды. «Напитаю силой». Для Ходячей, чьи внутренние резервы истощены до дна, чья связь с истоками почти мертва, эти слова звучали как обещание воскрешения. Или как страшная, непонятная ловушка.

— Зачем? — спросила я, и голос прозвучал грубо от недоверия.

Яга фыркнула.

— А чё, помочь нельзя? Скучно стало. Давно никого из вашего племени не видела. Да и вид у тебя… — она прищурилась, — вид у тебя такой, будто тебя по всем границам мира таскали, да в щепки об колоду били. Не по нраву мне это. Непорядок.

Она отвернулась, устроилась поудобнее, будто разговор был исчерпан.

— Думай. Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо. — И через секунду добавила, уже не глядя на меня: — А от того, демона-то брата, у меня чащоба защитит. Он туда не сунется, дух леса не любит.

От этой последней фразы у меня перехватило дыхание. Она знала. Знала про Волота. Знала, от кого я бегу.

Я снова уставилась в тёмное окно, но теперь уже не видела своего отражения. Я видела призрачный образ: избушку на курьих ножках? Нет, просто старый, но крепкий дом у сосен. И старуху с глазами молодой девицы, которая предлагала мне то, в чём я отчаянно нуждалась и чего панически боялась — вернуть связь с тем, от чего я бежала. С самой своей сутью.

Автобус нырнул в очередную придорожную выбоину, вздрогнув всем корпусом. А у меня в голове, поверх страха и боли, затеплилась крошечная, опасная искра — не надежды. Любопытства. Что, если… Что, если она и правда может?

Тишина в автобусе казалась теперь густой, наполненной скрипом старых сидений, гулом двигателя и тихим дыханием странной соседки. Её слова висели в воздухе между нами, как горячий пар от только что открытой двери в баню — обжигающий и обнажающий.

— Баба Яга… — начала я, не зная, что сказать дальше. Просить помощи? Отказываться? Бежать прямо сейчас?

— Ой, брось, — махнула она рукой, и в жесте было что-то молодое, энергичное, совсем не старческое. — Просто Ягиней зови. Или тётя Яга, если неловко. «Баба» — это уж больно официально, для паспортов из Лесной Канцелярии.

Уголки её губ задрожали от скрытой усмешки. Я сглотнула, пытаясь совладать с кашей в голове.

— Ягиня… — попробовала я, и имя странно легло на язык. — А может… может, мне не нужны силы?

Она повернула ко мне своё морщинистое, но удивительно живое лицо. Её острый взгляд будто просвечивал меня насквозь, видя не тёмные волосы и испуганные глаза, а то, что было под ними. Ту самую, потухшую сердцевину.

— Ой, не выдумывай, — отрезала она мягко, но твёрдо. — Это часть тебя, милочка. Как рука или нога. Можно её отрезать, да, но ходить будешь криво и всё время болеть. Ты и так, я смотрю, совсем на донышко села. Светишься еле-еле, как гнилушка ночью.

Её слова, такие простые и грубоватые, били прямо в цель. Я чувствовала это «дно». Ощущала эту «гнилушку» внутри себя каждый день.

— Да и что-то у тебя пусто внутри как-то совсем, — продолжила она, прищурившись. — Кто умер, что ль?

Вопрос был задан так прямо, так без обиняков, что у меня не осталось сил на защитные покровы, на привычное «всё нормально». Горло сжалось. Я просто кивнула, не в силах выдать ни звука. Глаза снова предательски наполнились влагой.

— Да, — прошептала я наконец, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы. — Почти… почти двести лет назад. Муж.

Ягиня не ахнула, не начала утешать шаблонными фразами. Она тихо, по-старушечьи, цокнула языком.

— Ох, милочка… Демон, поди? Князь какой-нибудь?

Я снова кивнула, удивляясь, как легко это признание сошло с губ здесь, в захудалом автобусе, с этим мифическим существом.

— Да. Его отец Артамаэль… отправил его на границу. И он не вернулся.

Ягиня фыркнула, и в звуке было что-то вроде презрения.

— Артамаэль, — произнесла она имя, будто выплёвывая косточку. — Старая гнилая шишка. Всю жизнь только и делает, что ломает то, что само по себе расти не хочет.

Она помолчала, разглядывая меня.

— Ну, и ты, глупышка, всю свою светлую силу вместе с ним в могилу положила? Так нельзя.

Она потянулась к своей холщовой сумке, начала в ней что-то шуршать.

— Силу — это потом. На разломах. Сначала тебе отвар для сердца надо. Не для того, что стучит в груди, а для того, что ноет. Чтобы хоть немного отпустило. А то совсем иссохнешь, в прах превратишься, и никакие порталы тебе не помогут.

Она вытащила небольшую, потемневшую от времени деревянную фляжку и протянула её мне.

— На, выпей глоток сейчас. Не бойся, не отравлю. От тоски, от тяжких дум. Чтобы спать могла, не просыпаясь.

Я взяла фляжку. Она была тёплой на ощупь. От неё пахло не спиртом, а лесом после дождя, тёплой землёй, горьковатыми травами и чем-то ещё — слабым, древним сиянием.

Я посмотрела на Ягиню. На её спокойные, всё понимающие глаза. И впервые за долгие-долгие годы почувствовала не панику от того, что меня «раскрыли», а странное, щемящее облегчение. Кто-то видел. Не Дима с его заботой, но непониманием. А кто-то видел самую суть боли. И не боялся её.

Я открутила крышку и сделала маленький глоток. Напиток обжёг горло не алкоголем, а какой-то внутренней теплотой, которая тут же разлилась по всему телу, смягчая острые грани боли в груди. Это не было исцелением. Это было… перевязкой. Остановкой кровотечения.

— Спасибо, — хрипло сказала я, возвращая фляжку.

— Не за что, — она убрала её обратно в сумку. — Доедем, увидишь мой домик. Поговорим ещё. И насчёт силы… сама решишь. Но помни: мёртвого не вернёшь, а себя погубить — грех пострашнее. Он бы не одобрил, твой-то демон.

Она снова отвернулась, будто сказала всё, что хотела. А я сидела, чувствуя, как по жилам разливается странный, лесной покой, и смотрела в темноту уже не со страхом, а с тихим, осторожным ожиданием. Возможно, Добрянка — это не просто глушь. Возможно, это именно то место, куда меня привела не просто случайность, а сама уставшая от бега душа.

Автобус, фыркнув, оставил нас на обочине пыльной дороги у таблички «Добрянка». Воздух пах хвоей, сырой землей и далёким дымком печи. Тишина после грохота двигателя была оглушительной.

Ягиня ловко спрыгнула на землю, её движения были удивительно ловкими для «старушки». Я потянулась к её неказистой холщовой сумке.

— Давайте, я помогу донести.

Она обернулась и ткнула пальцем мне в грудь, точнее, в то место, где под курткой было пусто и холодно.

— Ты себе сначала помоги, — сказала она не без суровости, но глаза её светились чем-то вроде заботливой досады. — Вечером жду к себе. Как стемнеет. Домик у старых сосен, с резными ставнями — не пройдёшь мимо. Побеседуем.

Она повернулась, чтобы уходить, но на полпути обернулась ещё раз. Её взгляд стал пронзительным, серьёзным.

— И помни, милочка: твой муж не хотел бы тебе такой участи. Высушиться, потухнуть, бегать как затравленный зверёк. Я его не знала, но про таких, как он, слышала. Гордые. Сильные. Любили сильно. Таким не по нраву, когда их любовь в прах превращают.

Её слова ударили прямо в солнечное сплетение, заставив согнуться от внутренней боли. Она права. Белет… он бы ненавидел это. Ненавидел бы меня в этом жалком, испуганном, тёмноволосом обличье.

Ягиня смягчила голос.

— Делай, если не ради себя — то ради него. Силу вернём. И точку… — она снова ткнула пальцем в воздух у моего виска, а потом в область сердца, — вот здесь, и здесь, залечим. В голове все и душе. Чтобы помнила, но не болело каждым вздохом.

Она кивнула, словно поставив точку в разговоре, и зашагала по просёлочной дороге, быстро растворяясь в вечерних сумерках. Её фигура будто слилась с тенью от сосен.

Я осталась стоять у остановки с одной сумкой в руке, но с неожиданной тяжестью в душе. Тяжестью не страха, а… ответственности. Перед собой? Перед его памятью?

«Делай, если не ради себя — то ради него».

Это было неожиданным ключом. Саму себя я давно перестала считать кем-то, достойным усилий. Но его… его память. Ту, что я носила как тяжёлый, ледяной камень, можно было попробовать нести иначе. Не как гроб, а как… знамя. Как то, что должно быть защищено от полного забвения, от превращения в пыль.

Я вздохнула и пошла по указателю к дачному посёлку. Лёгкий, горьковато-травяной привкус её отвара ещё оставался на языке, приглушая остроту паники. В голове, вместо хаотичного вихря «беги-спрячься», зазвучали другие слова: «Вечером жду. Побеседуем».

И впервые за долгое время в этой мысли не было только страха. Было пугающее, но жгучее любопытство. И слабая, едва теплящаяся искра чего-то, что могло бы быть началом пути не от, а к.