Оборванная связь

Глава 17 Важный шаг

Два дня. Два дня ежедневных, по нарастающей, сеансов с Ягиней. Она не давала мне опомниться. Утром — «заход» на пятнадцать, потом на двадцать секунд. Вечером — ещё один. Между ними — странные, горькие отвары, которые заставляли потеть и дремать, простые работы по дому (подметание двора, переборка сушёных грибов) и тишина. Тишина, в которой я училась слушать новый шум внутри себя.

Это уже не была глухая стена. Это было поле боя. Разрушенные укрепления, обломки завалов, свежие, саднящие проломы. И сквозь них — слабые, но неоспоримые токи. Сначала просто ощущение движения, потом — проблески цвета за закрытыми глазами, потом — отдалённые, искажённые эхо чувств. Не конкретных воспоминаний. Просто… чувств. Вспышка безудержной радости (его смех?). Глухая, всепоглощающая тоска (пустая колыбель?). Острый, чистый восторг (первый поцелуй на фестивале?).

Я была измождена, как после долгой, изнурительной болезни. Каждый мускул ныл, голова была тяжёлой, но сознание — непривычно ясным. Я лежала на лавке после утреннего сеанса, просто глядя, как пылинки танцуют в луче солнца из окна, когда услышала звук мотора.

Сердце ёкнуло, узнав звук его машины. Дима. Он сказал, что постарается вырваться.

Ягиня, стоявшая у стола, насторожилась, как старый сторожевой пёс.

— Человек твой? — бросила она, не оборачиваясь.

— Да, — прошептала я, с трудом приподнимаясь. Голова закружилась.

— Ну, встречай. А я… я пойду в лес, кореньев накопаю. — Она быстрым движением накинула платок и взяла корзинку. На пороге обернулась, её взгляд был предостерегающим. — Помни, о чём говорили. Не лги. Но и не рви сгоряча. Чувствуй.

Она вышла, хлопнув дверью, как раз в тот момент, когда на крыльцо поднялись шаги.

Дверь открылась, и в неё вписался Дим. Он привёз с собой целый пакет продуктов, лицо его сияло от радости видеть меня, но улыбка сползла с его губ, когда он меня разглядел.

— Маш? Боже, что с тобой? — Он бросил пакет на стол и подбежал ко мне. — Ты… ты как будто гриппом переболела тяжелейшим. Или… — его взгляд упал на мои волосы, уже отросшие на пару сантиметров, и на пробивающийся у корней золотистый оттенок. — Ты… краску смыла?

Я попыталась улыбнуться, но получилось жалко.

— Привет. Да, немного… не в себе. Помогала тут, устала.

Он сел рядом, взял мою руку. Его ладонь была тёплой, живой, такой знакомой. И такой чужой в этой избушке, пахнущей магией и древностью.

— Ты точно помогала бабушке? — спросил он тихо, изучая моё лицо. — У тебя вид… будто тебя через мясорубку прокрутили. Может, к врачу? Или… это опять «то»?

В его глазах читалась забота, но и усталое, знакомое беспокойство. Беспокойство человека, который любит, но не понимает и уже устал от этой непонятности.

В этот момент, глядя в его глаза, чувствуя его руку в своей, я поняла, что Ягиня права. Нельзя больше. Нельзя тянуть. Это нечестно. По отношению к нему. И по отношению к той женщине, которой я медленно, мучительно, становлюсь.

Я глубоко вздохнула, вытащила свою руку из его.

— Дим, — начала я, и голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Нам нужно поговорить.

— Маш, у тебя рак? Я… Я буду до конца! С тобой!

Он схватил мою руку снова, крепче, будто боясь, что я вот-вот испарюсь. Его глаза, всегда такие ясные и уверенные, теперь были полны паники, которую он пытался задавить решимостью. «Рак». В его мире, в мире машин, ипотек и человеческих болезней, это было самое страшное объяснение моему виду. И он тут же сказал, что будет со мной «до конца». Без колебаний.

Сердце разрывалось на части. От его преданности. От моей лжи. От невозможности всего этого.

— Нет, Дим, — выдохнула я, и голос снова дрогнул. — Не рак. Не… не в том смысле.

Я отняла руку, встала, чтобы отойти на шаг, создать хоть какую-то дистанцию. Мне нужен был воздух. Но воздух здесь был другим. Он был наполнен гулом разломов, которые он не слышал, и запахом трав, которые он не узнавал.

— Это… это проще и сложнее, чем болезнь, — начала я, глядя куда-то мимо него, в стену, за которой чувствовалось биение иного мира. — Ты помнишь, я рассказывала тебе… про мужа. Про то, кем я была.

Он кивнул, напрягшись. Его лицо стало осторожным, как у человека, готовящегося выслушать тяжёлую, но знакомую историю.

— Да, помню. Демон. Ты сбежала. Я… я принял это.

— Ты принял историю, Дим, — поправила я тихо. — Как сказку. Как страшную сказку из моего прошлого. Но она… она не прошлое.

Я обернулась к нему, заставляя себя встретиться с его взглядом.

— Она — я. Не та часть, которая любит тебя и хочет с тобой тихой жизни. Другая. Та, что связана с другими мирами. С другой силой. Та, чьё сердце разбито не просто потерей, а… магией, вещами, которые ты даже не можешь представить.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах идёт борьба. Рациональный ум отказывался понимать, но любящее сердце чувствовало, что это правда. Горькая, неудобоваримая правда.

— И что теперь? — спросил он, и голос его был плоским. — Ты… ты возвращаешься туда? К нему? Он же мёртв!

— Он мёртв, — согласилась я, и это была пока ещё правда. Или то, во что я верила. — Но я — жива. И та жизнь, которую я пыталась построить здесь, с тобой… она была попыткой скрыться. От себя. От этой боли. От этой… силы. Я думала, что смогу её задавить, забыть. Сделать из себя обычную женщину.

Я сделала шаг к нему, но не для того, чтобы обнять. Чтобы он видел моё лицо, мои глаза, в которых, возможно, уже плескались отблески того, другого света.

— Но не получается, Дим. Она во мне. И сейчас… сейчас я пытаюсь не убежать от неё, а… разобраться. Принять. Вылечить ту рану, из-за которой я бежала. И этот процесс… он тяжёлый. Он меняет меня. Возвращает ту, кем я была. Частично.

Он молчал. Дышал тяжело.

— Так что… ты уходишь? — наконец выдавил он.

— Я не знаю, куда я иду, — честно призналась я. — Но я знаю, что не могу больше тянуть тебя за собой. В этот… хаос. В мир, где на тебя может смотреть демон на набережной, где бабушка по соседству может оказаться лесной ведьмой, а твоя девушка может валиться с ног не от гриппа, а от попыток заново собрать свою магическую душу. Это не твоя жизнь, Дим. Ты заслуживаешь простого счастья. С женщиной, которая будет с тобой на одной волне. Которая будет мечтать об ипотеке и детях, а не о стабилизации порталов.

Я сказала это, и каждое слово резало по живому. Но это были слова освобождения. Для него.

Он опустил голову, сжал кулаки. Когда поднял взгляд, в его глазах стояли слёзы.

— А наша любовь? Наши пять лет? Это что, была просто… анестезия?

— Нет, — резко ответила я, и мои собственные слёзы хлынули ручьём. — Это была любовь, Дим. Настоящая. Моя к тебе — благодарная, тёплая, искренняя. И твоя ко мне — чистая, сильная. Но это была любовь к той версии меня, которую я тебе показала. К Маше. А я… я не совсем она. И с каждым днем становлюсь ей всё меньше. И это будет только хуже. Для тебя.

Мы стояли друг напротив друга в тихой, старой избушке, и между нами росла стена. Не из гнева. Из правды. Горькой, неопровержимой правды.

— Я не хочу тебя терять, — прошептал он, и в его голосе была вся боль мира.

— А я не хочу тебя ломать, — ответила я. — И не хочу, чтобы ты однажды посмотрел на меня и увидел чудовище. Или просто… чужого человека. Пожалуйста. Пойми.

Он долго смотрел на меня, словно пытаясь найти в моих чертах ту знакомую Машу. А я смотрела на него, прощаясь в душе с тем тёплым, простым миром, который он олицетворял и понимала, что Ягиня была права. Чистая боль разлуки была лучше, чем гнилой покой лжи, которая рано или поздно всё равно убила бы нас обоих.

— Зачем ты так? — сказал он и голос его снова сорвался.

Я подошла к нему. Не для объятия, для близости, чтобы он видел мои глаза, мокрые, но ясные.

— Потому что я люблю тебя, Дим, — сказала я, и слова эти были горькими, как полынь, но абсолютно искренними. — Не так, как его. Иначе. Но люблю. И потому что люблю — я не могу дальше позволять тебе жить в иллюзии. Ты строишь дом на песке и я знаю, что этот песок вот-вот уйдёт из-под ног и дом рухнет, и придавит тебя. А я не хочу быть тем, кто его обрушит.

Я взяла его руку, ту самую, тёплую, сильную руку, которая столько раз обнимала меня, гладила по волосам.

— Ты заслуживаешь настоящего. Настоящего дома, на крепком фундаменте. Настоящей любви, без тёмных уголков и страшных тайн, которые нельзя рассказать. Ты заслуживаешь женщину, которая будет болеть с тобой за одну футбольную команду, с которой ты будешь спорить о выборе обоев, которая будет ждать тебя с работы не с разбитой душой и слезами, а с ужином и улыбкой. Простой, человеческой улыбкой.

Я сжала его пальцы.

— Это не я, Дим. Уже нет. Или… ещё нет. Возможно, никогда не будет. Я — другая. И путь у меня другой. Он страшный, он болезненный, он ведёт не к ипотеке, а куда-то в неизвестность. И тащить тебя за собой на этот путь… это было бы самым эгоистичным, что я могла бы сделать.

Он смотрел на наши сплетённые пальцы, потом поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря: неверие, гнев, отчаяние, и где-то глубоко — понимание. То самое, которого я так боялась и на которое так надеялась.

— И всё? — прошептал он. — Пять лет… и просто «до свидания»? Без шанса? Без… без борьбы?

— Борьба была бы с тобой, Дим, — сказала я тихо. — С твоим миром. С твоим представлением обо мне. И в этой борьбе ты бы проиграл. Потому что бороться пришлось бы с правдой. А правда… она сильнее. Я пыталась бороться с ней 180 лет. И проиграла. Я не хочу, чтобы и ты проиграл.

Я отпустила его руку. Этот жест был окончательным. Разрывом.

— Уезжай. Пожалуйста. Забери свои вещи с дачи, когда захочешь. Ключ… оставь под ковриком. И… живи. Счастливо. Ищи свою настоящую любовь. Она где-то есть. Просто это — не я.

Он стоял ещё мгновение, словно не веря, что это конец. Потом медленно, будто состарившись за пять минут, кивнул. Развернулся и пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Я буду всегда любить тебя, Маша. Какой бы ты ни была.

— А я — тебя, — прошептала я ему в спину. — Просто… по-другому.

Дверь закрылась. Звук мотора, завёлся, удалился. И в наступившей тишине я осталась одна. Со своей болью, со своей правдой, с гулом разломов за стеной и со старой ведьмой в лесу, которая, наверное, слышала каждый наш шаг. И с чувством огромной, невыносимой потери, которая, как ни парадоксально, была единственным честным, что я смогла ему дать.

Слёзы хлынули, как только дверь захлопнулась за ним. Не истерично. Тихим, непрерывным потоком, который, казалось, никогда не иссякнет. Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и плакала. Не о себе. О нём. О его растерянных глазах, о его сломленной осанке, о том, как он сказал: «Я буду всегда любить тебя». Самые простые, самые честные слова, которые я слышала от него. И в ответ я оттолкнула его. Выбрала свою боль, своих демонов, свою непонятную, страшную правду.

Больно. Боже, как больно. Больно, что причинила боль.

Каждая слеза жгла лицо, как раскалённая игла вины. Я представила, как он едет сейчас по лесной дороге, один, с разбитым сердцем и разрушенным будущим. Как он будет возвращаться в нашу квартиру, где всё ещё пахнет мной, где на холодильнике наши смешные фотографии, где лежит синий галстук в полоску, который я искала для него утром всего пару дней назад. Он будет пытаться понять. И не сможет. Потому что правда, которую я ему открыла, была похожа не на ключ, а на молот, разбивающий его реальность вдребезги.

Я присела на пол, прислонившись спиной к печи, и рыдала, уткнувшись лицом в колени. Рыдала за все те улыбки, которые теперь станут для него воспоминанием-пыткой. За все его планы на машину и квартиру, которые теперь повиснут в воздухе, никому не нужные. За его любовь, такую простую и такую сильную, которую я не смогла удержать, потому что моя собственная натура оказалась сильнее.

«Зачем ты так?» — его вопрос эхом отдавался в голове.

Потому что иначе было бы хуже. Потому что однажды ты посмотрел бы на меня и увидел чужого. Потому что я устала лгать.

Но от этих рациональных доводов не становилось легче. От них лишь усиливалась та самая, животная боль вины за причинённое страдание. Я разрушила чужую жизнь. Ради своей. Это было эгоистично. И в то же время — единственный возможный путь.

Дверь скрипнула. Я не подняла головы. Знала, кто это.

Ягиня вошла, прошла мимо меня к столу, поставила корзинку с кореньями. Помолчала. Потом подошла и опустилась рядом на пол, не глядя на меня.

— Ну что, выплакала? — спросила она без особой нежности, но и без упрёка.

Я смогла лишь кивнуть, сдавленно всхлипывая.

— Тяжело. Знаю. Как ножом по живому. И ему сейчас не легче. Но лучше нож, чем яд, Мария. Яд — он тихо, медленно убивает, а от ножа рана хоть заживает. Со временем.

Она вздохнула.

— Теперь твоя боль — не только твоя. Ты поделилась. С ним. И это правильно. Боль нельзя носить в одиночку, она протухает. А так… так у тебя теперь есть ещё одна причина выкарабкиваться, чтобы не зря это всё было. Чтобы его боль не оказалась напрасной. Поняла?

Я снова кивнула, вытирая лицо рукавом. Её слова не утешали, но давали точку опоры. Да, это была моя вина. Но и моя ответственность. Теперь мне нужно было вылечиться, собраться, найти свой путь. Не только ради себя. Ради того, чтобы его жертва — его разбитое сердце — не ушло в пустоту. Чтобы из этой боли родилось что-то настоящее, а не просто ещё один слой пепла.

Ягиня встала, потянулась.

— Ладно, хватит реветь. Встань, умойся ледяной водой из колодца. И иди ко мне. Завтрак пропустили, так хоть обед будет. А потом… потом снова за работу. Силы твои ждут. И прошлое твоё — тоже.

Она ушла на кухню, а я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, глаза были опухшими, на душе — выжженное поле после битвы. Но слёзы, кажется, действительно выплакались до дна. Осталась только тяжёлая, сковывающая усталость и это новое, горькое знание: я причинила боль тому, кто меня любил. И теперь должна сделать всё, чтобы эта боль не была напрасной.

Я вышла во двор, к колодцу. Вода была ледяной, обжигающей. Я умылась, смывая следы слёз, соли, слабости. Вода стекала по лицу, смешиваясь с последними, уже холодными каплями. Я подняла голову, глядя на чистое, холодное небо над соснами. Где-то там ехал он. А здесь оставалась я. С разбитым сердцем, с виной, с грузом прошлого и сломанными каналами силы, но стоящая на ногах. Готовая к следующему шагу. Какой бы трудный он ни был.

Голос Ягини, обыденный и чуть ворчливый, выдернул меня из тягучего омута скорби. Она стояла на крыльце, суя мне в руки старую плетёную корзинку.

— Да, кстати, Маш. Сходи-ка в лес, раз такая раздолбанная. Помнишь хоть, как подберёзовики-то выглядят? Не перепутай с поганками, а то отравлюсь я на старости лет.

Её тон был таким… бытовым. Как будто только что не случилось ничего важного, как будто я не разбила чью-то жизнь. Эта нормальность была как глоток свежего воздуха после удушья.

— Да… помню, — прошептала я, машинально принимая корзину.

— Вот и набери мне. Только чур, далеко не ходи! Рядом броди, в той березняке за ручьём. Чуть что — кричи, услышу. Поняла?

Я кивнула и побрела по знакомой уже тропинке. Воздух в лесу был другим — чистым, хвойным, живительным. Шаги по мягкому мху, шелест листьев под ногами, щебет птиц — всё это постепенно вытесняло гул внутренней боли. Я искала подберёзовики автоматически, глаза скользили по земле, но мысли всё ещё возвращались к Диме, к его уходящей машине, к его последнему взгляду.

И тут я почувствовала. Не звук. Давление. Тот самый, знакомый холодок в затылке, ледяную тяжесть в воздухе, которая разлилась внезапно, как чернильная капля в воде. Я замерла, медленно подняла голову.

Он стоял вдалеке, метров за пятьдесят, на краю соснового бора. Не прятался. Просто стоял, прислонившись к стволу матёрой сосны, и смотрел. Его массивная фигура была почти неотличима от теней, но золотые глаза горели в полумраке под пологом хвои двумя немигающими точками. Он смотрел прямо на меня. Без угрозы. Без движения. Просто… наблюдал.

Сердце на мгновение замерло, но паники не было. Был холодный, трезвый ужас, смешанный с… чем-то ещё. С пониманием. Он здесь. Он здесь. Не на набережной в городе. В лесу Ягини. Значит, Ягиня знала. Значит, это была её воля — отпустить меня, но под присмотром. Его присмотром.

Мы смотрели друг на друга сквозь чащу, сквозь папоротники и стволы деревьев. Может, секунду. Может, минуту. Время словно застыло. Я видела, как он чуть склонил голову, будто изучая моё состояние. Видела ли он следы слёз? Видел ли эту новую, хрупкую пустоту в моих глазах после разрыва с Димой?

А потом он просто… растворился. Не развернулся, не ушёл. Просто его силуэт стал менее плотным, слился с тенью дерева, а золотые огни глаз медленно угасли, как догорающие угольки. И на его месте осталась лишь пустая сосна и тихий шелест ветра в ветвях.

Я стояла, не двигаясь, ещё какое-то время, чувствуя, как давление спадает. Он ушёл. Или просто стал невидимым. Но его присутствие, этот короткий, безмолвный контакт, оставил после себя странное ощущение. Не страх. Не облегчение. А… подтверждение. Подтверждение того, что прошлое — не призрак. Оно здесь. Оно дышит тем же лесным воздухом. И оно следит. Не как враг. Как… страж.

Я глубоко вздохнула, встряхнула голову и снова опустила взгляд на землю. Корзина в руках была почти пуста. Я продолжила искать грибы, движения стали более осознанными. Руки всё ещё слегка дрожали, но внутри поселилась какая-то новая, тихая решимость. Страх был. Но был и выбор: бежать обратно в дом с криком или… продолжать собирать грибы. Делать то, что сказала Ягиня. Жить этот новый, странный день, в котором есть место и разбитому сердцу, и лесным грибам, и золотым глазам демона, наблюдающего из тени.

Я выбрала второе.

Я брела обратно по тропинке, корзина отяжелела от грибов. Их запах — землистый, настоящий — смешивался с запахом хвои и моим собственным, чуть горьковатым от пережитого. Мысли были тягучими, как смола: Дима, его глаза, Волот в лесу, его исчезновение…

На пороге избушки, заслонив собой дверной проём, стояла Ягиня. Она не просто ждала — она ощупывала воздух, её нос сморщился в брезгливой гримасе, будто она учуяла не запах грибов, а что-то другое.

— Фу, — фыркнула она, увидев меня. — Демоном воняет на пол-леса. Видела что ль кого? Или это он так, мимоходом, ауру свою разбрызгал?

Я остановилась в паре шагов от крыльца.

— Да… — подтвердила я тихо. — Волота. Он стоял вдалеке. Посмотрел и… ушёл.

— Ух, чёрт! — воскликнула Ягиня, махнув рукой так, будто отгоняла назойливую муху. — Прогнала ж я его! Сказала — не маячь! Нервный, видно, из-за всей этой истории с отцом да с братом… Ну, сам чёрт ногу сломит в ихних семейных дрязгах.

Она забрала у меня корзину, быстро, профессионально перебрав грибы, отложила парочку подозрительных в сторону.

— Ну всё, — проворчала она, уже направляясь в дом. — Точно. Позакрываю я главные порталы в этой стороне. Все, что в Ад ведут напрямой. На неделю. Пусть попотеют, разблокировкой займутся. А то очень уж свободно тут по моим владениям шляются. Развелось их, горя несытых.

Она говорила это с таким деловым видом, будто собиралась не запереть межмировые врата, а просто заколотить досками сарай.

— Неделю? — переспросила я, следуя за ней внутрь. — А если… если что-то случится? Вдруг…

— Вдруг твой покойный муж воскреснет и придёт? — Ягиня бросила на меня быстрый, колкий взгляд и фыркнула. — Не воскреснет, милочка. Такое только в сказках бывает. А если случится что по-настоящему важное, Волот найдёт способ. Уж он-то обходные пути знает. А мне надо тебе спокойную среду создать. Чтобы не озиралась, будто волк на тебя из каждой тени смотрит. И чтобы он, — она ткнула пальцем в сторону леса, — не искушался близко подходить. Раз пошёл, другой пойдёт. А я его морду видеть не могу — золотоглазая глыба, всю гарь адскую за собой тащит.

Она начала чистить грибы, её движения были быстрыми и точными.

— Так что неделю будешь в изоляции. От них. От всего этого. Только лес, я, да твои внутренние завалы. Будем долбить, не отвлекаясь. А там… посмотрим.

Я села на лавку, слушая её. Закрыть порталы. Изоляция. От «них» — от Волота, от любых отголосков Ада. Это звучало и пугающе, и… безумно притягательно. Неделя без возможности, что из любой щели выглянет прошлое. Неделя, чтобы сосредоточиться только на себе. На боли, которую нужно было разгрести, и на той слабой, едва теплящейся искре внутри, которую Ягиня называла «силой». Я кивнула, уже не в силах противоречить. Да и не хотела. Впервые за долгое время кто-то другой брал на себя ответственность, решал, что будет дальше. И в этой её суровой, властной заботе было спасение.

— Так, — сказала Ягиня, поставив передо мной на стол глиняную миску с чистыми грибами, как будто между делом. — Сегодня, после обеда, попробуешь пощупать и подсветить разломы сама.

Я вздрогнула, уставившись на неё.

— Но я… я давно не делала ничего подобного. Даже до того, как всё… — я махнула рукой, обозначая свою внутреннюю катастрофу, — у меня это получалось не очень. Я больше чувствовала, чем управляла.

— Ага, чувствовала, — Ягиня фыркнула. — И закопала это чувство поглубже в землю. Ну, теперь будем откапывать. Мы же с тобой уже парочку твоих внутренних потоков расчистили. Малость, конечно, но ток уже есть. Должно получиться. Хоть искорку высечь.

Она говорила так уверенно, будто предлагала не манипулировать трещинами в самой ткани реальности, а попробовать новую насадку на мясорубке, но в её словах была железная логика: если мы пробили несколько «завалов» и сила начала сочиться, пусть тоненьким ручейком, значит, инструмент у меня был. Осталось вспомнить, как им пользоваться.

— А что… что именно делать? — спросила я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать от лёгкой паники.

— Выйдем за околицу, к старой ольхе. Там разлом особенно тонкий и… ласковый, что ли. Не душит, а щекочет. — Она прищурилась, вспоминая. — Ты подойдёшь, положишь ладони на землю. И не силой толкать будешь, а… слушать. Услышишь гул, вибрацию. Потом — своим этим ручейком, что внутри, коснись её. Не ломись! Коснись, как перышком. И представь, что ты его не касаешься, а… подсвечиваешь. Изнутри. Чтобы он стал видимым. Ненадолго. На секунду.

Она посмотрела на меня, оценивая моё бледное лицо.

— Не бойся. Я рядом буду. Не дам тебя разлому заглотить. Да и он тут незлой, просто старый и одинокий. Ему, поди, тоже интересно на ходячую посмотреть. Давно таких не видел.

Я медленно кивнула. «Подсветить разлом». Звучало как безумие. Но за последние дни я пережила столько безумия, что это казалось почти логичным следующим шагом. И в странной уверенности Ягини была сила. Она верила, что у меня получится. Возможно, её веры сейчас хватало за двоих.

— Ладно, — выдохнула я. — Попробую.

— Вот и умница, — одобрительно цокнула она языком. — А сейчас иди, дров в печку подкинь да картошку почисти. Руки поработают — голова от глупостей отвлечётся. А потом поедим, и на практику.

Я послушно пошла выполнять её поручения. Руки действительно нашли знакомую работу, и это успокаивало. А где-то в глубине, под слоем страха, уже начинало шевелиться что-то другое — слабый, робкий интерес. Как будто та самая, закопанная часть меня уже слышала зов старой ольхи и тонкого разлома под ней, и тихо, неслышно для сознания, начинала готовиться к встрече.