Оборванная связь

Глава 19 Кот

— Ягиня… я больше не могу…

Слова сорвались с губ слабым, почти детским стоном. Я сидела на полу у печи, прислонившись лбом к прохладной каменной кладке. Всё тело ныло после утреннего «сеанса», который длился уже не пятнадцать, а целых тридцать секунд. Внутри было ощущение, будто меня изнутри выскребли жёсткой щёткой, оставив обожжённые, свежие раны. Сила сочилась по ним тонкими, покалывающими струйками — непривычно, болезненно, пугающе.

Ягиня, колдовавшая у стола над какой-то очередной зловонной мазью, даже не обернулась.

— Можешь, Машка. Хватит жаловаться. Силы у тебя уже есть, сама чувствуешь.

— Мало! — выдохнула я, и в голосе прозвучало отчаяние. — Это… это капля! А там внутри… там целый океан боли, который ты пытаешься вскрыть! Я не вынесу, если всё это хлынет разом!

— Оно и не хлынет разом, — флегматично ответила она, перекладывая мазь в глиняный горшочек. — Мы по кирпичику. Аккуратно. Но без остановок. Остановишься — опять зарастёт. И всё сначала.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от бессилия и усталости. Казалось, этот процесс никогда не закончится. Что я навсегда останусь в этой избушке, вечно ноющим, вечно плачущим существом, которое Ягиня методично разбирает и собирает заново.

— Может… может, хоть передышку дашь? — прошептала я, уже почти не надеясь.

— Какая к чёрту передышка! — рявкнула она наконец, обернувшись. В её глазах не было злости, только непреклонная, стальная решимость. — Ты думаешь, я от скуки с тобой вожусь? Нет, милочка. Время-то идёт. И лес не вечно будет тебя прятать, и порталы не вечно закрыты. Надо успеть. Пока ты слабая — ты лакомая цель. А сильная — сама решаешь, кому и когда показываться.

Она была права. Я знала, но от этого не становилось легче.

Я уткнулась лицом в колени, пытаясь подавить очередной приступ рыданий и в этот момент в память вплыло что-то из далёкого, почти забытого «человеческого» прошлого. Деревня. Лето. Праздник.

— В деревне… — начала я нерешительно, не поднимая головы. — В деревне завтра, кажется, праздник будет. Я слышала, как мужики у магазина говорили. Что-то вроде дня села. С гуляньями, музыкой…

Ягиня притихла, слушая.

— Ну так что? — спросила она настороженно.

— Может… я схожу? — выдохнула я, поднимая на неё глаза. — Ненадолго. Просто… посмотреть. Людей послушать. Музыку. Развеяться хоть чуть-чуть. А то я тут… я тут с ума сойду скоро.

Я смотрела на неё, умоляя без слов. Мне нужно было не просто отвлечься. Мне нужно было доказать себе, что я ещё могу выйти за порог этого дома, наполненного болью и магией, и не развалиться. Что во мне ещё есть что-то от той Маши, которая могла просто пойти на праздник.

Ягиня изучала меня долгим, пристальным взглядом. Потом тяжело вздохнула.

— Ладно. Только на условиях. Два часа. Не больше. В толпу не лезешь, на лавочке с краю сидишь. Алкоголь — ни-ни. И как почувствуешь, что тебя «накрывает» — то есть силы твои начинают бурлить или голова кружиться — сразу назад. Шаг в сторону — и всё, больше никуда тебя не пущу, пока не долечим. Поняла?

Это была не уступка, а ещё одно испытание. Но я жадно ухватилась за эту соломинку.

— Поняла! Спасибо!

— Не за что ещё, — буркнула она, снова поворачиваясь к своим снадобьям. — Иди лучше приляг, силы копи. Чтобы завтра не свалилась посреди деревенской площади. Стыдно-то как будет.

Я кивнула и, превозмогая усталость, побрела к своей лежанке. Впервые за многие дни в груди, рядом с болью, поселилось крошечное, тёплое ожидание. Простой, человеческий праздник. Всего на два часа. Но это был лучик. Лучик нормальности в этом безумном, болезненном пути назад к себе. И я собиралась за него ухватиться изо всех сил.

Я устроилась на лежанке, чувствуя, как усталость накрывает тяжёлым, тёплым одеялом. Глаза уже начали слипаться, когда краем зрения заметила движение.

Из-за печки, бесшумно ступая, вышел кот. Не просто кот — огромный, угольно-чёрный, с шерстью, отливающей синевой, как вороново крыло. Но самое поразительное были глаза. Они горели в полумраке двумя немигающими золотыми дисками. Тёплыми, глубокими, невероятно знакомыми.

Я приподнялась на локте, уставившись.

— Ой… — прошептала я. — У Ягини кот, что ли, новый? Или ты прибился случайно…

Он подошёл, неспешно, с достоинством, и ткнулся холодным, бархатистым носом мне в ладонь. Я машинально протянула руку и провела пальцами по его голове, за ушами. Кот тут же издал низкое, громкое, довольное мурлыканье, которое, казалось, заполнило всю комнату. Он прижался к моей руке, и в его прикосновении не было ничего магического или зловещего. Была просто… тёплая, живая тяжесть.

Я гладила его, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает под мерные вибрации мурлыкания. И вдруг мысль пришла сама собой, тихая и ясная, без привычной, удушающей волны боли.

— Как же ты… на Белета похож, — выдохнула я, и голос не сломался. Не перехватило горло.

Я смотрела в эти золотые глаза, и впервые за двести лет при мысли о нём, при произнесении его имени, не накатила чёрная, солёная волна тоски, не сжало сердце ледяными тисками. Была грусть. Глубокая, как океан, тихая, как этот вечер. Но не удушье. Не паника.

Может, это были слепые силы разломов, которые Ягиня в меня вгоняла. Может, просто истощение. А может, крошечная частичка той стены внутри действительно рухнула, и боль вышла не лавиной, а тихим, печальным ручьём.

Кот мурлыкал, упираясь лбом в мою ладонь, будто соглашаясь. Или просто наслаждаясь лаской. Я закрыла глаза, продолжая его гладить, и мысленно представила не холодное, пустое тело на погребальных дрогах, а живого Белета. Его улыбку, редкую и потому такую драгоценную. Его руки на моей талии во время танца. Его голос, шепчущий «лучик»…

И снова — не удушье. Только это странное, щемящее чувство утраты, смешанное с… благодарностью? Благодарностью за то, что это было. За те мгновения счастья, что он мне подарил. За ту любовь, которая, оказывается, даже спустя столетия, могла жить не только как боль, но и как светлая, хоть и очень далёкая, память.

Я не знала, откуда взялся этот кот. Была ли это случайность, проделка Ягини или что-то ещё более странное. Но в этот момент он был здесь. Тёплый, мурлыкающий, с золотыми глазами, напоминающими о прошлом, но не разрывающими душу. И этого было достаточно. Я уснула, так и не отпуская его, под мерное урчание, которое казалось колыбельной для моей израненной души. И спала без кошмаров. Впервые за очень, очень долгое время.

Я открыла глаза. Свет, пробивавшийся сквозь щели ставней, был ещё серым, предрассветным. На лежанке рядом было пусто. Только вмятина на одеяле да пара чёрных шерстинок свидетельствовали о том, что ночной гость был не сном.

Сердце ёкнуло от странной, тихой потери. Я приподнялась, оглядывая комнату. Кота нигде не было.

— О, сама проснулась, что ли? — раздался голос Ягини. Она уже возилась у печи, раздувая огонь. — Редкость. Обычно тебя будить надо, как мёртвую.

Я сползла с лежанки, чувствуя лёгкую, привычную уже ломоту в теле.

— Кот ушёл, — сказала я просто, и голос прозвучал сонно-грустным.

— Какой кот? — Ягиня обернулась, бровь поползла вверх.

— Чёрный такой… с золотыми глазами. Огромный. Ночью пришёл, мурлыкал. А утром его нет. — Я помолчала, глядя в пол. — Как у Белета… — выдохнула я уже почти шёпотом, но без прежней, сковывающей боли. Просто как констатацию факта. Да, глаза были похожи. И это напомнило.

Ягиня замерла на секунду. Потом фыркнула, но как-то не очень убедительно.

— Видно, лесной дух какой забрёл, погреться. Или отражение твоих мыслей материализовалось. У нас тут на разломах разное бывает. Не забивай голову. Раз ушёл — значит, не нужно больше.

Она говорила так, будто отгоняла муху, но я заметила, как её взгляд на мгновение стал острым, оценивающим. Может, кот и вправду был не просто котом, но Ягиня явно не собиралась это обсуждать.

— Ладно, — сказала я, чтобы разрядить обстановку. — Я пойду, подмету на улице. Воздухом подышу.

— Иди, — кивнула она, уже снова погружаясь в свои хлопоты. — Только далеко не отходи. И про кота забудь. Живых дел полно.

Я накинула лёгкую кофту и вышла на крыльцо. Утро было свежим, пахло росой и сырой землёй. Воздух, чистый и холодный, прочистил голову. Я взяла метлу и начала мести, привычными движениями сгоняя ночной сор с тропинки.

Мысли о коте не уходили. Его тёплое, тяжёлое тело, его мурлыканье, его глаза… Они не пугали. Они успокаивали. Как будто кусочек того далёкого, невозможного прошлого на минуту материализовался, чтобы дать мне передышку, напомнить, что не всё в нём было болью. Была и нежность. Было тепло. Была защита. Я посмотрела в сторону леса, где вчера виделся Волот. Может, это была его странная, неуклюжая забота? Нет, не похоже. Это было что-то другое. Что-то более… личное.

Я выпрямилась, оперевшись на метлу. Грусть от того, что кот ушёл, ещё висела в душе лёгким туманом. Но под ней уже не было той рвущей на части пустоты. Было просто воспоминание. Светлое и немного печальное. Как старая, выцветшая фотография.

«Ладно, — подумала я, возвращаясь к работе. — Может, он ещё вернётся. А если нет… значит, и не надо».

И в этой мысли, такой простой и принятой, было маленькое, но настоящее освобождение.