Кстати о Бабыргане

НИКИШИН

А утром туман снесло.

Исчез туман, и открылось небо.

Голубое, холодное, забросанное облачками, как рваными бумажками.

Облачка плыли по нездоровой белизне растрепанные, как пятна Роршаха.

Комнатку Дубакина за ночь еще сильнее подтопило, он, ругаясь, поднимал какие-то ящики на скамьи, на стол и во весь голос орал: «Начальница! Я теперь у тебя жить буду!» Регина сверху вяло отругивалась. Силы Алтая, похоже, на них не действовали.

В болотных сапогах, в зюйд-вестке под капюшоном, по щиколотку в воде я добрался до метеоплощадки, чтобы не слышать ничьих голосов.

Приборы — не люди. Они молчат, зато точно указывают, что к чему.

Анемометр крутится, какая есть скорость, такую и покажет. И барометру врать тоже не пристало: поползло давление вниз, значит, еще глуше, еще мрачнеее станет в мире, держись, не спотыкайся в тумане. А хрустальный шар гелиографа… Вот этот нет… Этот нет… Он только при ярком солнце вспыхивает от радости, прожигает узкую дорожку в картонке с делениями… Нефоскоп, осадкомер, термограф, термометр — все функционально.

Никишин вспомнил одного препода в универе. Борода по грудь, глаза мутные — зимовал в Антарктиде, работал в горах. Расчесывая ладонью бороду, энергично вещал с кафедры: «Миллионы людей зависят от ваших прогнозов».

А здесь никого.

И в небе пятна Роршаха.

Черные, неуютные, напитанные водой.

То ли дохлые цыплята, то ли распущенный клубок нитей, правда не золотых, как писал академик Огородников, а влажных, черных. И вода у берегов подернулась глубокой чернью. В такую вот сырую погоду древние пещерные жители тоже, как мы, ужасались быстро несущимся по небу черным облачкам. Вода в озере Кёль — белая, небо белесое, кляксы чернильные. Вон одну размотало, растянуло — как доисторическое копье, другую несет, как мокрую тряпку. Денисовцы, наверное, любили петь. Так предполагал академик Огородников. Колокольчики не случайно нашли в пещере — там места для пения вполне хватало. Не хуже оперного театра в Новосибирске. Кровля под одиннадцать метров, а в выветрелых скалах снаружи — эоловы арфы. Денисовцы были поющей трибой. Кто-то, наверное, первым начинал — ре-ре-ре-ре, а за ним вступал другой, третий. Интеллект не высок, но это пению не мешает. Дубакин, например, подвывает весь день, как испорченная сигнализация, и денисовцы не отставали. Вокруг пещеры, писал в своей статье академик Огородников, скалы источены водой, зияют дуплами, как кариозные зубы. Глухая ночь. Пустые горы. Прислушиваются, шерсть дыбом, пещерные гиены, — нет ли где поживы? Не оплакивают ли кого? Пещерный медведь присядет на тропу. Пробежит, насторожив уши, робкая сайга. Долгие звуки летят над ореховыми кустами, над грабами. Петь — это как есть. Может, еще нужнее. Зачем пугливо жаться друг к другу в пещерной тьме? Лучше пением напугать незваных гостей. Шаги… Слышите?.. Кто это там в ночи? Гость… Гость черный… гость желтый… гость волосатый… И все они хотят есть, пить, тепла хотят, женщин. И не пустили бы таких в пещеру, да триба денисовцев невелика, а гостей неисчислимо. Они идут и идут. Они ступают по камням, тонко позвякивают колокольчики на шеях проводников. Внимательно прислушиваются к колокольчикам женщины: кто явится сегодня? Кто принесет красивую подвеску из диковинного страусиного яйца? Кто будет в жаркой тьме обнимать жадными сильными руками? Мохнатый, как зверь? Черный, как ночь? Рыжий, как солнце?

«Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят…»

Как же там дальше? — пытался и никак не мог припомнить Никишин. «Точно молят им помочь… крик кидают прямо в ночь…» А вот оно — главное. И сказано прямо будто прямо о денисовцах. «И испуг их так велик, так безумен каждый крик, что разорванные звоны, неспособные звучать, могут только биться, виться и кричать, кричать, кричать…»

Огромный водоворот медленно, тяжело, как мельничное колесо, проворачивался перед Никишиным. Где-то за скалами, прикидывал он, совсем недалеко, закрыта туманом пещера денисовцев. А в ней — мумия. А у ног мумии — кожаный мешок с тяжелыми золотыми нитями. Охраны никакой, кто сюда пойдет? Может, Дубакин пошел бы, но что ему дано, кроме роста сиротского и головы маленькой? Маши топором, чини генератор, проблемы археологии — не твои проблемы. Силы Алтая сами знают, кому открыть древние мумии, а кого наверняка сбить с пути. Может, само время течет в этих местах как-то по-особенному — медленно проворачивается, как мельничное колесо, которое денисовцы, кажется, не успели изобрести.

Может, денисовцы и сейчас сидят у костра.

Женщины кутаются в меха, тревожно прислушиваются.

«Сквозь тревожный воздух ночи словно смотрят чьи-то очи и блестят…»

«Из волны певучих звуков на луну они глядят… Из призывных дивных келий, полны сказочных веселий, нарастая, упадая, брызги светлые летят…» Там дальше уж совсем интересно. Там дальше денисовец задумывается. Умел ли он, правда, думать или просто крутилась в голове цепь ассоциаций? Стоны ветра… Колокольчики… «Вновь потухнут, вновь блестят и роняют светлый взгляд на грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов, возвещаемых согласьем золотых колоколов…»

Крутит корягу в мрачном водовороте.

Выплывает коряга из серости и начинает разворачиваться.

Прослеживая взглядом путь коряги, Никишин прикрылся от дождя, карандашом нацарапал на бумажном листке, вырванном из блокнота: «мир прекрасен… людей». Сам не знал — зачем? Силы Алтая приказали. И наколол вырванную страничку на торчащий из коряги сучок.

А из домика рядом: «Да, Регина Николаевна! Да вы неправильно поняли!» А в ответ непреклонное: «Никишин, ты где? Иди смотреть, как меня будут обнимать эти картофельные ростки!»

В «гостиной» Никишин, переодевшись, взял со стола журнал.

«Ветер сильный — 25–32 м/с». Это, конечно, Регина. Ее хитрый росчерк.

«Кранты генератору все электроны кончились». Это Дубакин подчеркивает.

В общем, да. Электричества на станции больше нет и горючки нет. Регина от волнения курить стала открыто. Нет больше электричества, природа наложила свои санкции, отлучила людей от их сладкого компьютерного прибежища. Остается разложить на столе карту, при свече вести по ней карандашиком. Пункт наблюдения… Степень закрытия неба облаками… Количество низких облаков… Дальность видимости… Это не только сегодня нужно… Вон добровольцы из международной организации, занимающейся изменениями климата, начали выдавать в открытую печать записи о погоде, сохранившиеся в пыльных колониальных архивах, в забытых иезуитских дневниках, в отчетах компаний, сотнями лет выращивавших в Африке тропические фрукты. Даже в Мозамбике нашли несколько тетрадей, завернутых в коричневую плотную бумагу с таким неприятным запахом, что ее даже крысы не грызли. А в России те же добровольцы обнаружили старый ангар, забитый катушками магнитной ленты со старыми спутниковыми данными. Может, доисторические де-нисовцы тоже вели дневники наблюдений за погодой? Может, надпись на колокольчике, найденном академиком Огородниковым, относится исключительно к местному климату?

«Мир прекрасен… людей».

Денисовцам как никому нужно было знать точно: выйдет завтра озеро Кёль из берегов, затопит или нет единственную тропу к пещере? Другими словами, выйдет завтра из тумана к пещере жадная чужая триба или туман собьет ее с пути? Пусть лучше заблудятся, не дойдут. Лучше слушать вой ледяного ветра, чем свирепый хрип неандертальца, насилующего в потемках твою жену.