Кстати о Бабыргане

ДУБАКИН

Ночь, ветер. Вода прибывает.

Вода всё прибывает. Значит, надо спешить.

Но утром меня торкнуло: оказывается, про мумию знают и Никишин, и барышня-начальница. Не похоже, чтобы они думали о золотых нитях, но это ведь у кого как. Усатый и плосколицый тоже знают. И гражданская жена слышала, как я бригадиру толковал про оброненный золотой крестик.

Прикидывая всё это, сварил на обед суп-лапшу, только вместо курицы использовал пойманного накануне суслика. Расчленил зверя, бросил в кастрюлю хребет и передние лапки; целиком использовать — жирно будет, в смысле бульон слишком наваристый. Задние лапки и филе оставил на рагу, под мой напиток — самое то. Барышня-начальница и Никишин происхождением мяса не поинтересовались, погрызли косточки и под шум дождя — отдыхать.

«А я пройдусь!» — сказал я.

И тут никто моими планами не заинтересовался.

Вот тогда, наконец, я обулся, накинул непромокаемый плащ с капюшоном, взял крепкую палку (с давних времен стоит на крыльце), электрический фонарь, само собой, рюкзачок и спустился в озеро по затопленному уже крылечку. «В своих свершениях…» Прямо как водолаз. «Всегда мы правы…»

Если из светелки своей высокой барышня-начальница меня и видела, то чего я ей? Понимает, что далеко не уйду. Дождь стервозный. Вода на косе по колено, взбесилась, бросается на домик. Вброд, тыкая в воду палкой, выбрался на материк по затопленной косе и сразу попал на свежий оползень. Из-за долгих дождей, а может, из-за происков мумии, склоны вокруг озера пришли в некоторое движение. Полегоньку, потихоньку съехал я на непромокаемой заднице чуть не в озеро, только в последний момент зацепился за дырку в земле — сусличью норку. Тут же и недовольный хозяин высунулся — потрепанный, кожа висит складками, шерсть дыбом.

«Спрячься, леприхон!»

Такого и собакам не отдашь, обидятся.

А он складки расправил и взлетел над землей.

В дожде, в туманной полумгле, в сырости взмыл бабырган, белка-летяга.

Я вынул бутылочку, припасенную, как лекарство, и сразу сделал большой глоток, готовился к новым неожиданностям. Если это вдруг мумия всполошилась, то зря, зря, я не отступлю. Сказал, будет бегать барышня-начальница нагишом в золотых нитях, значит, будет! Закон жизни. Квадратным ангелом смерти бабырган сделал круг надо мной. Это я у Гомера такое когда-то читал — про квадратного ангела.

И поразился, как быстро начали сгущаться надо мной тучи.

И лезть сразу за косой пришлось в гору, камни скользят, осыпаются.

Смотреть по сторонам некогда, поэтому я медведя, бурого, скушно-го, увидел случайно. Этот — не бабырган, этот летать не станет. Он, скорее, мне крылья приделает. Грязный, мокрый — недовольно ждал меня на темном каменистом гребне. Лень за мясом спускаться. Я для него — мясо. Сам себя несу ему. Понимая это, хотел отвести взгляд в сторону, но не удержался. И он не стал отводить от меня свои прищуренные глазки, только ржавые клыки показал, дескать, ты, мужик, с какого раёна? Я говорю: «Да я вон туда иду» — и показал на расщелину левее тропинки. А он скалится: ты скажи, мужик, ты с какого раёна? Точно, мумией послан. Пришлось запустить камнем в бурого. Он хмуро проследил полёт камня и неловко переступил с одной задней лапы на другую. И зря. Соскользнул, осел тяжелым задом на осыпь, не повезло. Ускоряясь, поехал, поехал, поехал вниз, как асфальтовый каток без тормозов.

Тогда я еще один глоток сделал.

Без горючего в такую погоду — никуда.

Снова полез наверх — под раскаты грома, молнии глаза режут.

Не дойду, подумал. Это мумия, падла древняя, в пещере трясется, искрит, не хочет меня видеть. Может, думает, опять нандер идет, насиловать будет. При вспышках молний различил, наконец, что-то совсем черное, может вход в пещеру, и в этот момент на уступе скалы образовался козел.

Крепкий, настоящий козел.

Так и поражал мощью и статью.

Рога откинуты назад, борода устремлена вперёд — как у греческого царя. Острый взгляд — вперёд и мимо меня. И губы черные, будто специально дегтем вымазал. Свят, свят, свят. Мне Лёвка с центрального рынка рассказывал: там за киосками один бомж живет, блеет по-настоящему.

Я на всякий случай остановился.

«Я, козел, — пояснил, — за счастьем иду».

«Это ты зря. Не в деньгах оно, не в золоте».

«В деньгах или нет, потом разберемся. Ты лучше уйди с дороги, брат».

Уважительное обращение козлу понравилось; ответил: «Ты же не той дорогой идешь». И тоже добавил: «Брат».

Так, наверное, денисовцы разговаривали с нежданными гостями.

Сперва говорили им — брат, потом кормили, потом ложились под них, а потом уж, если везло, съедали какого-нибудь отставшего гостя. Радости жизни обычно даются в комплексе. Я теперь отчетливо различал черное пятно — вход в пещеру. Совсем черное пятно на черном и мокром. Наверное, я уже научился видеть сквозь дождь и камни. Грохоча обломками, сполз к подножью какой-то тяжелой, заплесневелой лестницы. Наверное, археологи сколотили. Наверное, покойный старичок таскался по ней вверх-вниз, по ниточке растаскивал золотой запас, даже сломанный колокольчик слямзил.

И вот проход, явно расчищенный археологами.

Я остановился. Фонарь пока не включал, но глоток делал.

Вспомнил, как пещеру обсуждали Никишин и барышня-начальница.

То ли от меня хотели что-нибудь скрыть, то ли по-русски плохо разговаривают.

Я их слова буквально запомнил. Вот, дескать, тут крупный блок силурийских биогермных известняков. Клянусь, именно так говорили. У дураков — память крепкая, это я о себе. Вход в пещеру высокий, тут не обманули. Лестница мокрая, заплесневелая, шею можно свернуть. И не заминированная, иначе взлетел бы уже на воздух. Козел, может, затем и пришел — посмотреть, послушать. Потом Никишин и барышня-начальница трепались про большую залу. Площадь — как у элитной квартиры — квадратов двести, денисовцы все равно вповалку спали, я бы с ними повалялся, притащил бы советский огнетушитель, сварил «Слезу бабыргана». От этой слезы даже у сверхсрочников глаза на лоб лезут, мы смирили бы нандеров и хором спели с денисовцами при костре. Зачем их девкам насилие? Я рядом, значит, никакого насилия, только добрые руки. Вспомнил, как Никишин выговаривал: «Стены пещеры выровненные, заглаженные». Я слово в слово запомнил. «На стенах хорошо читается сложный рисунок системы пологонаклонных и субвертикальных трещин, определивших, вероятно, структурный план пещеры». А дальше уж совсем! Наверное, Никишин барышне-начальнице хотел понравиться, вспомнил про запас презиков. «Большинство трещин залечено карбонатным цементом». У меня кореш есть в таксопарке, он все библиотеки города перечитал. Он бы Никишина в любом разговоре уложил на обе лопатки. А барышня-начальница ничего, только моргает, тоже, наверное, помнит о своем аварийном запасе.

Тут в мокром воздухе так трахнуло, так засверкало, что я прямо с лестницы ввалился в пещеру. Обернувшись случайно, увидел дрожавшее под слепящими вспышками белое, выпуклое, как лупа, озеро и не зигзаги электрических разрядов, а вовсю обнаженную барышню-начальницу, — чесала она вдоль берега в набедренной повязке из золотых нитей, ничего на ней больше. И увидел свою гражданскую жену — сидела, деловито морщила лоб, выбирала банк с самыми выгодными процентами. И увидел кореша Лёху, — я, может, ему «Ладу-Калину» подарю, не всё на ней президенту ездить. А еще девок веселых, совсем незнакомые, они вприпрыжку под молниями мчались, как джейраны, в мою постель. И увидел много-много радостей, каких еще никогда не видал в жизни.

При робком свете фонаря и мощных ударах грома вступил в пещеру.

Меня прямо трясло от нетерпения. Я сделал прямо несколько глотков сразу.

Думал, выскочит сейчас мышь, пропищит что-нибудь обидное по-человечески, а может сама баба-мумия подаст голос, но, если честно, я старушек не жалую, пусть зовет нандера, он безотказный, как автомат, а мне только мешок нужен кожаный, самый простой, тяжелый, потрескавшийся, только без дыр. Чем быстрей, тем лучше. Мне же к рассвету надо вернуться. Спросит барышня-начальница, где был, скажу — гулял под молниями, а то тоска с вами. И так на нее погляжу, что сама побежит за презиками. С мешком не откажет. Так прямо и отрежу ей, гулял, мол, под молниями. Что мне теперь терять? Зарплату? Ха-ха. И вообще, скажу, вся наука ваша метеорологическая — лженаука. Своими ушами однажды слышал, как Никишин травил барышне-начальнице. Вот, дескать, чукча приходит к шаману. «Однако, шаман, какая зима грядет? Теплая или холодная?» Шаман про себя прикинул, хитрый: если скажу теплая, а на самом деле морозы станут, — обидятся, если скажу холодная, а выйдет тепло, — тоже не складно. Сказал: теперь жди, камлать буду. Чукча ждал, ждал. Сутки ждал, двое ждал. Устал ждать, пошел к русскому метеорологу. «Однако, скажи, какая зима будет?» Метеоролог подошел к окну, долго смотрел, думал, потом сказал: «Холодная будет». — «Однако, почему так?» — «А вон Дубак дрова рубит».

Не смешно.

Но я всех простил.

Я в этот счастливый момент вообще всех простил: и свою гражданскую жену — суку, и барышню-начальницу с ее бессмысленными презервативами, и никишинские дурацкие истории. Даже мумию простил, пусть дальше в пещере валяется, своего нандера ждет, я только мешок возьму. Гость явится, высечет на стене: «нандер был здесь», но мне теперь наплевать на его вандализм. Мокрыми сапогами ступая по каменному полу, сделав еще пару глотков, холодея от ожидания, побрел к саркофагу — так ладно он обшит досками в этой грозовой тьме, что, наверное, лед в нем никогда не тает. Но теперь мне и это все равно. Я не собирался заглядывать в саркофаг, мне только мешок забрать.

Но заглянуть в саркофаг все же пришлось.

А там ни мешка, ни мумии.

Опередили!

Но кто опередил?

Археологи? Никишин? Местные?

Ну ладно, мешок с золотыми нитями, но мумию-то зачем унесли?

Если мумию, то, значит, археологи. Опять археологи. Нет у них ничего святого.

Мне Борька с Затулинки рассказывал, как однажды пошел он на овощную базу к корешу — за овощами, а там ревизия. У них тоже ничего святого. Борька тогда запил от огорчения. А мне уже и выпить нечего.

«Ты же не той дорогой идешь, брат».

Вот, оказывается, зачем козла говорящего выставили на уступ. Правду говорить. Придумали, что всем правда нужна. Я так и метался по пещере, светом фонаря пугая тени — они прямо вразброс от меня. Поубиваю, блин! Консервная банка попала под ногу, хотел отпнуть, но нет, археологи не дураки, они, как ревизоры, весь мусор с собой забирают… Значит… Нагнулся, и точно — темный металл, железяка, бронза совсем позеленела. Меня холодком прошибло: это же вторая половинка разбитого колокольчика. Щелкнул по бронзе пальцем, и — будто в ответ — камни со стен посыпались. Ага, пугает, подумал я. Лежит мумия где-то далеко в лаборатории археологов, а успокоиться не хочет, прозревает всё сквозь расстояния, ночь, грозу. Держа половинку позеленелого колокольчика на весу, пальцем правой руки тронул теперь чуть-чуть, почти не касаясь. У меня ведь в рюкзаке такая же вот железяка (вторая половинка) припрятана на метеостанции.

«Сани мчатся, мчатся в ряд, колокольчики звенят… и, внимая им, горят… и мечтая, и блистая, в небе духами парят…» Прижал позеленелую железяку пальцами, и сразу зашуршало на кровле, осыпалась порода, стены пещеры содрогнулись. Топая мокрыми сапогами, бросился наружу. Ну их всех к черту! На станции есть клей по металлу. Я склею. Снова зазвучит колокольчик. Пусть не в золотых нитях, но барышня-начальница на его звон танцевать выйдет. Сама спустится по лестнице, улыбнется, в левой руке пакетик с надписью: «Береги любовь». У меня прямо сердце рвалось от горя. Ну, зачем мок под дождем, портянки теперь не высушишь, зачем с медведем ругался, козла обманывал? Шел за мешком с золотом, а нашел вторую половинку разбитого колокольчика. На кой он мне? Теперь усатый и плосколицый точно меня зарежут. Сердце мое ныло от обиды. Сам уже и не знаю, кого там костерил, но, ругаясь, выкатился из пещеры — из тьмы во тьму, на ощупь вылез к тропе. Подумал еще: поддаст козел под зад, свалюсь прямо в озеро. Но полз, полз. Хорошо, ветром прижимало к скале.