Кстати о Бабыргане

ДУБАК

Сейчас интересную вещь скажу.

Все знают, как проникнуть в банк.

Надо облачиться в снаряжение, стоимостью сравнимое с накоплениями самого банка, и темной ночью при помощи всяких хитроумных штучек и одиннадцати верных друзей обмануть все степени банковской защиты.

Сам в кино видел.

Или среди бела дня вломиться в банк на многотонном грузовике, желательно тяжелом карьерном самосвале, прямо сквозь кирпичную стену. Или взять заложников, включая охрану и красивых девушек в мини-юбках. Или взять кредит на чужой паспорт. Хотя на самом деле я бы лучше устроился на какой-нибудь дальней метеостанции и там ждал своего часа.

Но не советуйте мне профессию техника-метеоролога.

Притащить, наколоть, почистить, поднять, выкопать и зарыть — это одно, а вот писать отчеты — совсем другое. В университетах по нескольку лет этому учат. А толку? Умереть с голоду, конечно, не дадут, но ведь еще и жить надо.

А тут — мумия с мешком золотых нитей.

Устроиться на метеостанцию можно и на пятнадцать рублей, лишь бы вовремя добраться до мешка с золотыми нитями. У профессии метеоролога есть одна положительная черта — стабильность. Сиди вари кашу и жди своего часа. Параллельно можно давать самые страшные сводки местной погоды, чтобы никто не рвался на озеро Кёль, в сводках — Мертвое. Ну, знаете этих барышень из «ящика». Щеки надутые, платьишки из лучших магазинов города: «Опять солнечная погода везде, а вот на озере Мертвом — лучше не говорить!»

Ну ладно, отошью любителей.

А как самому добраться до мешка?

До нужного места — до пещеры (я смотрел на карте) — добраться можно от домика метеостанции прямо по каменистой косе, но ведь до этого надо попасть на станцию. И все сделать быстро и четко. Я ни на минуту не забывал о плосколицем и об усатом — ждут, наверное, на остановке. Не приду, сами заявятся к моей гражданской жене: дескать, колись, где твой леприхон? А она ведь слышала разговор с бригадиром, она знает, что я крестик обронил в могилку. Что-то мне в этом раскладе не нравилось. Приедут усатый и плосколицый на станцию, мешок с золотыми нитями заберут, а меня — под статью. Зачем мне Магадан? Я петь люблю, но я не Вадим Козин. И еще мучило: зачем этим крутым козлам понадобилась половинка позеленелого колокольчика? Может, у пещеры, где валяется мумия, еще один усатый стоит — с другой половиной?

Ну, ладно, теперь-то чего? Как-никак, половинка колокольчика, отнятая у покойного старичка, находилась при мне. И газета со статьей о мешке с золотыми нитями тоже при мне. А в Институте исследования атмосферы (в самом центре города) никто даже внимания не обратил, с чьим паспортом я к ним явился. Надо же, никакой внимательности к человеку! Я раньше, бывало, батрачил здесь, ездил на некоторые метеостанции — боялся, что выскочат сотрудники, закричат: «Колян!» Нет, никто не выскочил. Померли или в могильщики ушли. По коридорам шастали незнакомые молодые, злые ребята, хорошо одетые. Меня они не знали и знать не хотели. Понимали, что метеопрогнозы всегда нужны. Летчики, агрономы, нефтяники, мореплаватели, кто там еще? — их рабочий график напрямую зависит от того, какая погода будет завтра или на следующей неделе.

«Дубакин, инструктаж проходили?»

Начальница отдела кадров даже не посмотрела на меня.

Сразу видно, что за место держится. Зачем ей смотреть на меня?

А я-то готовился к самому худшему. Думал, сличит такая вот падла фотографию на паспорте с моей физией и начнет с подтекстом интересоваться, почему детали не сходятся? Придется, думал, бить себя кулаком в грудь, оправдываться: «Ой, это же не мой документ! Это же документ одного хорошего леприхона!»

В общем, волновался. А начальница — никакого внимания.

У нее там маникюр слез с мизинца, она все время терла мизинчик.

Такую тетку с ног до головы обмотай золотыми нитями, все равно будет злиться.

«Дубакин, вам сколько лет?»

Ответил наугад: «Тридцать шесть».

А сам прикидываю: ну, сколько там получает техник-метеоролог?

Хотя работа его важна и для летчиков, и для мореплавателей, зарплата вряд ли больше шести рублей, остальное — с добавками. Морду прикрыл ладонью, но начальница и сейчас не обратила внимания. Наверное, сильно верила людям. Наверное, считала, что если не смотреть друг на друга, то говорить можно приблизительно. Я про такое у Гомера читал — называется толерантность. Потому древние греки и Трою продули, и сами вымерли.

Короче, оформили меня по чужому паспорту.

С Коляном Дубакиным у нас, конечно, какое-то сходство есть, ну, скажем, как у быка с мерином, а начальнице это все равно, мы для нее одинаково животные.

Шлепнула печатью: «Когда можете выехать?»

Насторожился: «А когда удобнее?»

«Ну, чем скорее…»

«…Тогда сегодня!»

«Вот выписка. Пойдете в гараж. Там как раз фургон готовят для алтайских метеостанций».

Начальница — не дура, институту рабочие руки нужны, потому она, конечно, не смотрела ни на меня, ни на паспорт — боялась спугнуть эти руки. Зато в гараже посмотрели на меня как на идиота. Ты в себе? Озеро Кёль мертвым называют, ты там со скуки сдохнешь. У тебя руки, ноги, все крепкое, на хрена тебе жить среди сусликов? Там всех сотрудников на станции — начальница Денисова да придурок Никишин. Такие фамилии. Что у тебя там в кармане? Ну, ладно, наливай. И учти, Денисовой за тридцать, ему за пятьдесят. От этого Никишина, говорят, уже три жены сбежали, а Денисова, наоборот, никак не может единственного мужа поймать…

И пошло.

И поехало.

В фургоне нашлись спальные мешки.

Всю дорогу спал. Иногда усатый или плоскощекий снились, тогда вскрикивал.

В Барнауле, наконец, перекусили. Водила сказал, что едем мы по очень красивым местам, но я ничего такого не заметил. Спал и спал. Какая разница? Потом загрузился в дребезжащий вертолёт. И потом уже, через пару часов лёта, увидел внизу извилистое озеро и на каменистой косе избушку.

Как и думал, избушка бревенчатая, двухэтажная.

Никакого леса, никакой травы вокруг, только озеро с мутной водой.

При избушке — некоторый запас дров, горючка в бочках, дизель «в хорошем состоянии». Детали меня не сильно волновали. Я, может, скоро совсем уйду, надо только дорогу уточнить. А если не уйду, а дизель не запустится, тоже без проблем — ветряк запущу, без света не останемся, не средние века, как говорил Гомер. Справлюсь. А вот барышня-начальница, которая Денисова по фамилии, сразу поставила себя в неудобное положение: увидев меня, смерив взглядом, оценив с ног до бровей, демонстративно заперла на висячий замок вьючный ящик с канистрой со спиртом. Недружественный шаг. Недоверие. А второй, у которого три жены сбежали, просто показал мне комнатку на первом этаже. Удобно. В окно видно озеро. Плосколицый и усатый никак мимо не проскочат, но лучше бы, конечно, не появлялись. Не хотел я этого. Рюкзак с половинкой колокольчика сунул под лавку, потом заставил ученого тереть картошку и настряпал обалденных драников. За ужином барышня-начальница (кроме фамилии у нее было еще имя Регина) больше молчала, а ученый вздыхал, вот, дескать, как нынче всё непросто.

— Ты про Сноудена, что ли?

— Да нет, я про наше с тобой будущее.

У меня морду от таких неожиданных слов перекосило.

Посмотрел, как начальница, дожевав драник, понесла свою попу, обтянутую термобельем, куда-то наверх, по лесенке узкой, тоже деревянной, на второй этаж, в небо, в свой девичий рай, и сказал:

— Ты это брось, какое еще наше будущее?

Бросил ему еще пару драников:

— Лучше заведи бабу.

И на всякий случай пояснил:

— Для начала, хоть Регину эту. А то морда у тебя совсем скушная. Так нельзя. Мы же теперь партнеры, — это я про «ящик» вспомнил, там все друг друга зовут партнерами. В некотором смысле покойный старичок академик тоже был моим партнером, и усатый и плоскощекий — тоже, что мне совсем не нравилось. Одиннадцать друзей, даже тройку-другую, днем с огнем не сыщешь, а партнеров — сколько угодно.

Посоветовал ученому:

— Ты с этой Региной разговаривай как Пушкин с Наташей Керн, возвышенно и туманно. Сам знаешь, — добил я ученого, — древний человек встал на ноги исключительно для того, чтобы рвать руками вкусные плоды и носить их самке. Это точно. Я у Гомера читал.

Ученый заинтересовался:

— А ты как попал на станцию?

Пришлось объяснять все с начала.

И про грузовой фургон. И про вертолет.

Ешь, ешь драники, не жалей, я еще настряпаю.

Много чего рассказал. Не стал только говорить, что с парашютом прыгал, в Швейцарии воевал, а теперь вот работаю над докторской диссертацией… ну его… Закончил просто: счастья хочу. И он понял меня и тоже ответил просто: это ты прав, очень прав, только счастье за деньги не купишь.

Пришлось намекнуть, что имею в виду я большие деньги.

Тогда Никишин обалдел немножко. То ли дурак, то ли, правда, ничего такого в голову ему не приходило.

Так мы и жили первые три дня, тихие, как гады в одном гнезде, присматривались друг к другу. Коляна бы Дубакина на них! Ой, вовремя вспоминал я, для них-то Колян Дубакин — это я и есть. Так что старался не задираться, а с Никишиным даже сошлись: мне умные беседы всегда нравились. По глазам видно: Никишин многое знает, о многом догадывается, но ум у него прежние жены вышибли. Хотя это его дело. У меня: гальюн прочистить, проводку проверить, дизель мой возлюбленный; а утром барышня-начальница сквозь зубы улыбается, жертва коучинга, бежит на косу в спортивном костюме. Пользуясь свободой, я приспособил бражку из сахара в старом чистом советском огнетушителе, верный дедовский способ, смотришь, неделька — и на первачок выйдем…

В общем, настрой на счастье.

Бражка бродит, Никишин лбом в комп уперся, барышня-начальница в спортивном костюме терпеливо бегает по косе и в свободное время обучает меня делу. Ну, там всякие барометры, гигрометры, самописцы. Я ей в упор: «Чего это вы всё в спортиках да в джинсиках?» Молчит. Но я же понимаю: это как на поклевке — крючок забросил, а кто там зацепится, бог знает.

Живем, короче. Ничто не предвещает беды.

Изучаю топографическую карту (выпросил у начальницы).

Прикидываю, как мешок с золотыми нитями тащить, в какую сторону?

Получается, только сюда — на метеостанцию. Другого пути нет, археологи, люди покойного старичка, тут высаживались с вертолета. Пятьдесят или шестьдесят кило золотых нитей — не шутка. Легче барышню-начальницу утащить. Иногда солнышко появлялось, но потом небо сильно заволокло. Дождь начал постукивать. Потом сильнее. Потом еще сильнее. Я под этот стук каждый пригорок изучил на карте, каждую тропку. С завязанными глазами мог добраться до пещеры. А в ней — мешок с золотыми нитями. До мумии мне дела нет, пусть валяется, и пальцем не трону, а вот мешок унесу.

Даже во сне помню про золотые нити, душа мягчеет.

Конечно, иногда гражданская жена издали грозит пальчиком, но ведь издали.

Мечтаю так. Если приволоку мешок, специально сам барышне-начальнице сплету набедренную повязку из золотых нитей, хватит джинсы таскать. А Никишину тоже что-нибудь подарю. Мир стабилен, когда народ стабилен. Правда, окружающий мир что-то сильно темнеть стал. Тучи низкие, озеро набухло, будто в него сразу рота солдатиков помочилась, везде крутятся водовороты. Барышня-начальница на всякий случай связалась с МЧС (я сам волну на передатчике настраивал), но ее осадили. Чего вы там паникуете? Утонул кто-то?

Барышня-начальница надулась.

Я успокаиваю: кто-нибудь утонет, сами прилетят.

А барышня-начальница в ответ: дурак, дурак! подумай, что несёшь!

Все равно приятно: на ты перешла. Прикидываю, как в набедренной повязке из золотых нитей будет бежать по каменистой косе в солнечный день, все так и переливается. Сотрудники МЧС сами сюда примчатся.

Спрашиваю: знаете, как я дома силу ветра определяю?

Барышня-начальница не отвечает. Термобелье на ней, как броня.

Не скрываю: дом у меня многоквартирный, старый. Про гражданскую жену молчу. Стариков в дому много, особенно бабулек, они живучи, стервы, при всех режимах. Регина молчит. А что ей делать, — говорить с дураком, что ли? Четыре подъезда, подробно рассказываю. У каждого на лавочках бабули, рассказываю. Ветрено, — тогда три-четыре бабки, а в погожий денек — все десять.

— Тоже мне примета!

— Какая-никакая, а верная!

— Что ж теперь, шкалу Бофорта менять?

Тут уже я заткнулся. Вот ведь умная стерва!

Дождь усиливается. Озеро вот-вот выступит из берегов, затопит станцию, но барышня-начальница как бегала по утрам, так и бегает. Спортивный костюм, трекинговые ботинки — дождь и мокрые камни ей не помеха. Я тоже не грущу, насвистываю, бражка бухтит в огнетушителе. Зреет. Представляю, как в солнечный день будет бежать наша барышня-начальница по мелкой гальке в одной только набедренной повязке из золотых нитей. Изучаю карту, оладышки стряпаю.

И вдруг влетает барышня-начальница.

Вся мокрая, трепещущая, челка как у болонки.

Дивлюсь: «Что это с вами, Регина Николаевна?»

А она бледная, будто привидение увидела. И на мой вопрос — ни слова.

Одним махом взбежала на свой этаж и даже крючок для верности накинула. Никишин покачал головой, а я подошел к окну. Вечно у женщин то пятница, то конец света. Дождь идет, ну и что? Озеро вспухло, ну и что? Ре-ре-ре-ре — подступает к домику озеро.

Сейчас интересную вещь скажу.

Барышня-начальница украла у меня сигарету.

Точнее, сигариллу, а не сигарету, но вот — украла!

Я не курю, это все знают. Это Колян Дубакин пускает дым из рта, ушей и носа, просто с его паспортом я и сигариллы увел, для ровного счета. Кубинские. Просто так. На метеостанции бросил на подоконник для солидности, а барышня-начальница на ходу (мчалась из-под дождя) вырвала сигариллу и по лестнице вверх, гремит дверными крючками. Я не против, но воровать — нехорошо, залететь можно. У меня один кореш был, у него на это дело крепко стояло, из неприятностей не вылазил. Но то ведь город, там кореша, запои, а тут — дождь и никаких перспектив. Попытался поделиться мыслями с Никишиным, но он сильно ученый. Если, говорит, у человека мозг маленький, значит, язык обязательно будет длинный. Ну, в том смысле, что если у человека одна нога короче, то другая обязательно будет длинней. Ладно. Я натянул резиновые сапоги, накинул зюйд-вестку и пошел на косу, от которой уже только каменный хребтик остался, все остальное залило водой.

Интересно, что могло напугать барышню-начальницу?

Местность романтичная. Дождь идет. Горы вокруг, но темно как в полузатопленном подвале. Дождь не прекращается, холодный ветер прижимает траву и кустики к камням. А вода прибывает. Уже первую ступеньку крыльца одолела. Никишин мне говорил, что нам вообще-то посчастливилось: попали на самый высокий уровень подтопления — за весь период наблюдений. И вот иду, и вдруг шагах в десяти от дома на берегу бухточки, в которой вертятся темные водовороты, натыкаюсь на следы человека. Точнее, на следы самки человека. Целлофановый пакет, а в нем зубная щетка и тюбик с пастой.

Барышня-начальница оставила, больше некому.

Но что ее так напугало? Вроде нет никаких причин.

А вот погода, вдруг дошло до меня, складывается, как надо.

Дождливо, темно. Ни одного человека в округе. Так и решил: ночь перетерплю, но вот на следующую смотаюсь к пещере.

Тут недалеко, я все просчитал по карте.

Пока я гулял, Никишин сварил густую пшенную кашу.

Пора за стол, а барышня-начальница (самка человека) заперлась наверху и не спускается. Не видно ее и не слышно. Только к обеду спустилась. Не могла уже не спуститься. На обед я сварил борщ, это тебе не кубинская сигарилла. От моего борща не вырвет. Заправку сделал, как надо, на отдельной сковородке, с сахаром и уксусом. Сушеный чернослив размочил. Конечно, зелень мороженая, но тут без обид: что есть, то и лопаем. Вид у начальницы отсутствующий, круги под глазами. Странно, вроде одна спит, а высыпаться никак не может.

— Поднимается вода. Надо бы пожитки перетащить на второй этаж, а?

Она на мои слова только кивнула, дескать, вот и правильно, вот и займись.

И так одно к одному. Не успели мы с Никишиным перетащить вещи наверх — в каморку рядом с комнатой Регины, как заткнулся дизель. Дык-дык-дык и заткнулся. Я вышел под дождь, и что вы думаете? Кран топливного бака открыт, и красивые радужные пятна уносит куда-то в серость водную.

— Колитесь, кто кран открыл?

Четыре непонимающих глаза синхронно моргают.

— Успокойтесь, Николай! Объясните, что случилось?

— Крышка нам случилось, Регина Николаевна, — говорю. — Кто слил топливо?

Никто не признался. Но по растерянным их глазам вижу, что никто к крану не прикасался. Вот теперь бы и связаться с МЧС, но барышня-начальница опять заперлась в своей комнате. Я бессмысленно перебираю запчасти к ветряку, Никишин слоняется по «гостиной», то в окно выглянет, то приляжет и руками за что попало хватается, чуть инвертор не поломал. «Ты лучше гречку перебери, — посоветовал я. — Крупу отдельно, полову отдельно. На эту полову мы потом суслика приманим».

«Зачем?!»

«Освежим меню».

«Ты что? Они же чумные».

«Это они в средневековье разносили чуму, а теперь — прививка».

Никишин поморгал глазами, бормочет про себя. «Кто-то черный там стоит, и хохочет, и гремит, и гудит, гудит, гудит…» Сказки Чуковского, наверное. Непросто быть ученым. «К колокольне припадает, гулкий колокол качает, гулкий колокол рыдает, стонет в воздухе немом и протяжно возвещает о покое гробовом…» Я хотел даже выругаться, но закончил Никишин по-человечески:

— Есть у тебя коньяк?

Ага, вот он, слом на фоне катастрофы.

Ну, на то и работал мой огнетушитель. Коньяк не коньяк, но моя бабыргановка ничем не хуже. Она во здоровье построена. Подумал, сейчас разговоримся с Никишиным, наконец, дружбу сведем, но сверху — топ-топ, топ-топ, сбежала барышня-начальница. Брови вразлет, челка смазалась.

— Это что такое? Это откуда у вас?

— Припасы, Регина Николаевна.

— Какие еще припасы?

— На черный день.

Вижу, она чего-то боится:

— Какой такой черный день?

— Ну, как. В жизни всякое бывает. Вы лучше тоже на грудь примите.

А какая там у нее грудь? Одной ладонью, как двух мышей прихлопнешь.

Она непонимающе глянула на свой честный второй номер и ушла. Зато дождь усилился. Я на всякий случай пожарил картошечки. Блюдо простое, но требует определенного умения и сноровки. «Ты, Колян, мастер», — одобрил Никишин. И был прав. Картошечку легко спалить, или, наоборот, тушеная она получится, не жареная. Тут еще многое от лука зависит, — когда его класть, сколько. Не знаю, как мои ученые, а я лично предпочитаю лук бросать в самом конце, вместе с лавровым листом, чтобы полусырой был.