Кстати о Бабыргане

РЕГИНА

Ненавижу Дубака за его стряпню — набьешь живот (все вредное — жареное, жирное, но вку-у-у-у-усное), катишься колобком по лестнице. Ступишь с крыльца, а там — вечность. Куда дальше-то катиться?

А себя ненавижу за нервы и за то, что забыла дома мюсли.

Humpty-Dumpty Хамид называет мюсли собачьим кормом. Даже твой пес, Регинушка, говорит, такое есть не будет! И прав. Мой пес питается внутренностями растерзанных любовников.

А воды вокруг… И вся белая, будто рыбий замороженный рот.

Пробы для моей программы взять из озера Кёль — пара минут. С разной глубины — вопрос часа. Только с кем идти в радиалку, за этими самыми пробами? Никишин будет ныть, поминать скрытые и явные Силы Алтая, терпи его рассуждения. А Дубак… Ну его… Такой в одну рубашку впишется, так в ней и проведет всю жизнь. Живет просто и весело, как ситцевый бабырган, а все равно — будто знает про тебя лично что-то такое. Вместо смеха морщит нос и придыхивает. Зато поет-разли-вается. И так картошечку справит, что потом два дня жалеть будешь, что ела её, не остановилась. Опасаться надо мужчин, которые вот так готовят: они знают тайные места, где всё хранится — ум, честь, совесть и даже более того. И туда, именно туда специи сыплют.

«Я в осеннем лесу пил березовый сок…» Это Дубак.

«С сероглазой певуньей в стогу ночевал…» Он и в стогу может.

А вода — она хоть и без запаха, но принимает любую форму, растворяет любые вещества, может замерзать, может испаряться, расширяется и сжимается. Вот бы мне так.

В пассивном поиске.

В журнале я записала: «Прошу личностей, склонных к употреблению спиртного, взяться за ум». Дубак тут же ответил своими припевочками: «А я ушаночку поглубже натяну и в свое прошлое с тоскою загляну». Ум бабыргана, а бесится, как хорек.

— Вот у тебя какая кривая интеллекта? — спрашивает.

Фыркает, как фокстерьер. Объединяет в себе лучшие черты всех представителей животного мира. Потому и приспосабливается быстро ко всему, что видит.

Он однажды решил, что мы с ним на ты, этого и придерживется.

Ждет ответа, дышит заинтересованно.

— Вот у меня кривая интеллекта, — развивает тему, скабрезно подмигивая, — все вверх и вверх. А ты как русалка — только на берег смотришь.

Глаза честные (взгляд смутно блуждающий) и все время поет. И все время что-то неприличное.

Обычно по песенкам сразу можно определить, какая у человека цель в жизни.

У Дубака такая цель: гоп-стоп сало. Без вариантов. Без нюансов. Без драм. Насвистывает, скалится, напевает. И жизнь его идет себе.

А еде, ей что? Ей какая разница, в ком она пребывает? Вот был окорочок, и нету окорочка. Вот был спирт, и ушел бесследно. А Дубак не унимается. Похоже, опять в моем рюкзаке рылся. Может, искал презики, изготовленные по внеземной технологии. Я на всякий случай белье перепрятала. Один кружевной гарнитурчик ведь из города взяла с собой, а спрашивается — зачем? На метеостанции, в глуши этой, я только один метеозакон пока по-настоящему освоила: с ухудшением погоды уровень спирта в емкости резко падает.

Назову этот закон именем Хамида, пусть ему икается на большой земле.

Даже после йоги на дощатом полу ничего не меняется в сознании. Выходишь на крыльцо — вода ледяная, и уже вот она, совсем близко подошла — в двух шагах. Движется. Затекает в висок.

Хорошая крыша летает сама.

Пробирки-пробирочки мои — так и подмывает вылить из них всё обратно. И генератор совсем сдох. И дисциплины никакой. Теоретически хоть кто может сейчас назвать себя начальником. Хоть лось, хоть бабыр-ган, хоть медведь за бугром.

А мужики что? Они свои переживания лечат просто. Вот выпьют, и является им белочка. Но не простая, а летучая.

Бабырган, по-местному. Летит над Алтаем, расправив крылья, по своим делам. Зверь ночной, мутный. Кто знает, что там у него на уме? Вдруг у него голова еще заморочнее, чем у моего пса устроена? Летит-ле-тит, потом раз — завернул к Дубаку и к Никишину на огонек с жареной картошечкой. Какие дела эти трое могут обсуждать по пьянке? До чего во главе с бабырганом додуматься смогут? Чему их научит коренной житель и дух Алтая? На что вдохновит?

На рассвете и горы близкие, и небо низкое, все как будто внутрь тебя залезть стремится, чтобы согреться. А сама я грозой напитана и одновременно подернута инеем. И перевал, и язык ледника, и остовы сухие старых сосен написать бы на сетчатке вечным пером. А вместо этого перед глазами деревянный потолок, запах йода из пролитой склянки. Носки шерстяные не высохли. Дождь сеет.

Интересно, девичья глупость входит в состав комет?

Вечерами ложиться бы пораньше и беззаботно засыпать под стук дождя, сразу как стемнеет, не слышать всех этих разговоров внизу.

— Денисова! — это Дубак точит когти. — Не можешь уснуть, считай бабырганов!

И ржет.

Ре-ре-ре-ре. Спирт спрятала, а они все равно пьют.

Пьют, как лебеди, толстые шеи согнувши. Благобухают.

Вот уж, правда, встретились два атома водорода и один кислорода. Слава богу, пока хоть обошлось без ковалентной связи.

— Учти, дорогая, тренога — самая устойчивая система на свете! — говорил мне перед отъездом, поглаживая галстук, Хамид (тоже крайне несовершенный вид).

Но не он, не он ведь в моем рюкзаке роется. Это Дубакин, гад, на презики намылился. А зачем ему презики без меня? Я трусики с кружавчиками еще раз перепрятала в тайный кармашек.

Хоть бы медведь пришел, что ли — все развлечение.

Записала в журнале: «Берегись огня и не верь воде».

На рассвете в таких условиях только очень правильные девочки выбираются из спальников, практикуют асаны, чистят зубы. Я такая правильная. Выскакиваю под дождь. С щеткой и тюбиком (на голове капюшон дождевика) подхожу к краю озера. Что это там черное на воде? Да это корягу крутит водоворотом. Ну, корягу, ладно, что я, коряг не видела? А это что? Вся дрожу. Записка мокрая нацеплена на сучок.

Обмираю от страха. «Мир прекрасен… людей».

Торопливо отталкиваю корягу, плыви, плыви к другому берегу. Нога за ногу, путаясь в мокрой карликовой березке, спешу за кустик. Он совсем жиденький, сквозь ветки просматривается черный коряжий силуэт. Потом снова подхожу к воде. Туман. Дождь. Птица крикнула. Ре-рере-ре. Мы на озере Кёль, на озере Мертвом. Мертвом, как пустое поле вверху в «мэйл.ру», помните? ТЕМЫ НЕТ.

А корягу вновь несет к берегу.

Беру мокрую палку. Хочу оттолкнуть ее от берега. Почему-то зубы стучат.

Кроссовки оскальзываются, тюбик с пастой для чувствительных зубов, щетка hard (это значит самая жесткая, полезная!) падают между камней. Не коряга! Нет. Это плывет мне навстречу мужик мертвый, распухлый. В черных джинсах, весь блестит, ясное дело, потому что мокрый. Лицо широкое, небритое, свитер темный, вишневый, и очки черные светозащитные. Ты зачем здесь у нас плавать вздумал? Зачем такой весь распухлый дрейфуешь в экологически чистом районе? О, боже. Прижала руки к груди. А ведь я, тебя, Офелия, знаю. Ах ты, sweetheart. Honey. Baby. Взвизгнула, нет, не взвизгнула, сил не хватило взвизгнуть, скрипнула жалко, как коечка в молодежном общежитии. Я же твой вишневый свитер уже видела… И эти черные очки… Jeffrey, my love… Зачем ты здесь вдруг, козлина, в моем сознании всплыл?

Из кармашка в свитере что-то торчит. Трясясь, двумя пальчиками осторожно вытягиваю прозрачный пластиковый мешочек, из него достаю паспорт. Jeffrey Nelson. Счастливый гражданин UK. Из паспорта падает в воду фотка — цветная, слегка заломанная по краям, затасканная, словом, любимая. Но не моя, не моя. Женщина с распущенными волосами и маленькая девочка — обе смеются, глядя в объектив. У девочки за ухом какой-то цветок. С ума сошла? Или сплю?

Чтобы отвлечься — смотрю вдаль.

Люди по-разному в экстренной ситуации себя ведут. У меня вот ступор. Словно отключили. Мысли вразброд.

А ведь где-то там, за черной мокрой горой, вдруг вспоминаю, и не так далеко, — не утопленник, а реальный мешок с золотыми нитками. У настоящего покойника, не глючного, у мумии в руках. Вот бы связать из них свою судьбу — золотом да по золотому.

И вот еще что в голову лезет — разве под этим страшным сырым небом, которое такое с твоим умом делает, так надо петь, как наш Дубак вопит? Песня тут нужна сильная, нежная, какую бы матушка Гусыня спела. Вот где сейчас этот DJ Babyrgan шляется?

Где тот, кто заводит мир, кто заставляет его здесь, на диком Алтае, танцевать и вертеться? И подо что этот мир станет дальше шевелиться, когда бабырган замолчит? Под какую песню сдвинутся горы?

Мумия? А что мумия?

Может, ее водой сюда как раз и вымыло.

Может, силы Алтая ее в этот вишневый свитер нарядили. И внешний облик современный придали, чтоб подоходчивей?

Может, мумия эта — вечный далекий любовник, неизвестный, с мешком обещаний в цепких, скрещенных руках?

Как страшно жить! Все здесь, в этих диких краях перемешалось.

А ну как заверни я сейчас за выступ в невидимой мокрой горе, обогни сопку, через лежалый ледник перевали, а там у костра — Дубаковы родственнички в звериных шкурах, как в затасканных рубашках. Мурку поют, кривыми ногами притоптывают. «А теперь горбатый! Я сказал, горбатый!» Сигаретки друг у друга стреляют, леща отвешивают худосочным умникам, таким как Никишин. Нет, ни за какое золото на свете не пойду за гору. Нет там маркетинга.

Ре-ре-ре-ре.