Кстати о Бабыргане

НИКИШИН

График дежурств на метеостанции составлял я.

Утро (с 5.00 до 10.00) — Дубак. Другим меньше мешает.

Первая половина дня (с 10.00 до 13.00) — Регина. Я старше, могу называть её и так, хотя это всё равно. Дубак — это всегда Дубак, а Регина — это Регина.

Вторая половина дня (с 13.00 до 17.00) — я, Сергей Иванович Никишин.

С 17.00 до 22.00 вечера — опять Дубак. Пускай себе напевает, насвистывает.

Ну, а с 10.00 до раннего утра — опять я, Никишин. Меня ночные дежурства нисколько не напрягают, а Регина любит поспать. Ещё я думаю по ночам. Не о светлом будущем, как некоторые, а о том, как устроен мир и как я в него встроен. Я, кстати, с детства мечтал стать метеорологом. Лет с восьми подолгу смотрел в небо, рассматривал в отцовский бинокль белоснежные вершины кучевых облаков, как они вспучиваются и плывут куда-то. А теперь вот смотрю на то же самое небо, а в журнал наблюдений записываю: «Никаких происшествий». Дубак обычно пишет: «Нормалёк». Только Регина твёрдо придерживается метафизических убеждений: «Ничего необычного не отмечено».

Я люблю облака.

Для меня они не просто «витрина погоды», как пишут в учебниках.

Для меня они не просто скопление мельчайших капель влаги или ледяных кристаллов, а выражение особенных Сил, не знаю, как правильно это обозначить. Ну да, конечно, адиабатическое изменение температур в поднимающемся влажном воздухе… конденсация водяных паров… конвекция, скольжение по наклонной фронтальной поверхности… волны, турбулентность… и всё такое прочее. Но попробуй внятно объяснить это Дубаку. Он не дурак, он всё видит по-своему, поэтому во всех случаях жизни, особенно сложных, предпочитает простые слова. К сожалению, даже очень простыми словами специальную терминологию не заменишь, так и возникает стена между людьми. Говорят, в сущности, об одном, а друг друга не понимают. Для немца или русского каннибализм — это плохо, а для какого-нибудь племени из джунглей люди — их национальная пища.

Облака плывут.

Облака медленно растут.

Облака бесшумно громоздятся над горизонтом.

Хорошо Дубаку, он не особенно всматривается в небо.

Ему некогда. Короткие ноги пению не мешают. Топор, отвёртка, набор свёрл и бензопила — что ещё нужно порядочному человеку? Особенно бензопила. И порядок у него отменный. Если грязные носки валяются на кухонном столе, значит, там им и место. Если борщ — не оторвёшься, то как это может быть по-другому? Солнечный свет пройдёт сквозь окно, отразится от зеркала, высветит ещё какую-нибудь брошенную Дубаком вещь или ветром раскидает плащи, вывешенные на просушку, Дубак всё равно отметит в журнале одним словом: «нормалёк».

А вот подпись с завитушкой, как тёмный циррус, — это уже Регина.

Она, наверное, и в ведомости на зарплату расписывается таким же хитрым манером, но зачем ей это на метеостанции? Тут каменные россыпи, рябое тревожное небо, обрывистые скалы по южному берегу, будто их только вчера молниями скололи, и на самом язычке полуострова — деревянный двухэтажный домик-метеостанция и площадка с приборами.

Металлические поручни.

На горах снег тает, садится.

Озеро Кёль поднялось, выпятилось как линза, вот-вот хлынет на берега.

Мёртвым такое озеро не назовёшь. Если и дальше так пойдёт, затопит перешеек, связывающий метеостанцию с материком. Вон какое мощное течение раскручивает воронку в десяти метрах от домика. Мутные шапочки пены, мокрые коряги, мусор. Озеро Кёль с его странной, будто кипячёной водой потихоньку темнеет — первый признак того, что вот-вот упадёт туман. Но хуже всего весной. Блёклый лёд крошит, несёт сплошной массой, вода буквально вскипает. Но, конечно, синоптики, приноравливаясь к особенностям таких метеостанций, никогда не ошибаются, а, скажем так, просто путают время и место. К тому же туман. Такой, что руку протяни — не видно. Правда, чего на свою руку смотреть? Это у Регины всегда такой взгляд, будто ей счастье вот-вот принесёт течением.

А Алтай выше чувств.

Алтай выше ожиданий.

Алтай — это соборное место.

С той поры, как люди начали активно заселять планету, всё на земле пошло вкривь и вкось. Дикие толпы, люди толкаются, воняет бензином. Даже на далёком шотландском озере Лох-Несс местечка тихого не осталось. В Гималаях снежные люди научились китайскому мату. В Якутии на загадочном озере Лабынкыр подтаяли берега. Ну, а в Сахаре туристы гоняют на квадроциклах, подрисовывают рожки инопланетянам с росписей Тассили. Сдулись чудеса.

В детстве Никишин видел НЛО.

Вышел вечером на крылечко (жил в провинции) и под беспощадной Луной, величиной с колесо телеги, увидел семь цветных светящихся точек. Не как у самолёта, а с лучами во все стороны. Побежал в дом звать отца, но тот не встал — день получки, а будить мать маленький Никишин не решился, не та была женщина, чтобы будить её после отцовских получек. Потом, конечно, об увиденном забыл, вспомнил только в университете. В каком-то популярном журнальчике увидел снимок: Луна и светящиеся точки под ней — с лучами. «Горный Алтай, явление НЛО». Значит, тайны из мира не исчезли, значит, тайн в мире ещё полно, просто ими мало занимаются.

Никишина всегда привлекал Горный Алтай.

Именно эти места изобилуют местами космической Силы.

Под воздействием животворной космической Силы происходит расширение нашего сознания (во все стороны), оздоровление организма, открываются скрытые способности, возникают новые. Хорошо бы даже Дубакину это знать, а то он по утром натягивает такие широкие штаны, что кривых ног не видно. «Сейчас скажу интересную вещь», — грозит. «Какую?» — «Скоро нас на Алтае будет больше, чем сусликов». И ведь прав, прав Дубакин. Прут туристы толпами, как орда. При такой всё время дорожающей жизни им что, на Бали лететь? Алтай ближе, дешевле. Вот и вытаптывают дикие туристы берега Катуни, до Ташанты доходят пешком, фотографируют растерянных двуглавых орлов, забрасывают Бельтыр пластиковыми бутылками, а ведь Сила этих мест истинно врачует. Сюда идти следует как на личное свидание с Космосом, а люди тащат палатки, раскладушки, вырубают и жгут лес. Расширение сознания способно дать самому обыкновенному человеку гораздо больше, чем он предполагает в своих самых тайных мечтах; расширение сознание (воздействие Силы) мудрость даёт, любовь, душевное спокойствие, бодрость, безмолвное знание, наконец здоровье.

Глядя на озеро Кёль, Никишин освобождённо вздохнул.

Вот свобода. Вот тихий свет, воздух. Он будто стряхнул с плеч всех трёх своих прошлых жён, томительные годы вялого прозябания. Ещё в детстве понял, что быть ему метеорологом, потому всегда стремился на свидание к космическим Силам. В Томске на третьем курсе влюбился в Люську Насонову. С ней, в общем, было хорошо, но очень много говорила не о главном. Никишин — о любви, а она про целебные травы (бабка у неё была знахаркой). Он с поцелуями, а она отталкивает (мама у неё с мужьями больше чем один год не жила). На четвёртом курсе решил показать Люське, чьи в лесу шишки. На спор с её подружками (Люська только фыркала) прошёл нагишом по козырьку Томского университета. Думал, Люська первая кинется его целовать за смелость, но первой оказалась старенькая проректор по науке. Позорная старушенция. Пришлось перевестись в Новосибирск. О Томске не жалел, о Люське не жалел, ни тем более о её подружках. Там, на козырьке университета (он никому в этом не признавался) под взглядами поражённых девчонок, случилось с Никишиным озарение. Не просветление, нет, до этого он тогда ещё не дорос, но вот именно — озарение. Вдруг объяло его чудесным холодком (обнажён всё-таки), вдруг понял, почувствовал высоту солнца, принял душой опрокинутые внизу лица, птиц, нежность зелени — весь мир со всеми его жильцами, с профессурой и уличными нищими, с девками на танцульках и упёртыми в университетской библиотеке.

Даже Люську понял. И впервые — через свою обнажённость — принял.

Озарило, как чудной вспышкой: все наши желания ведут не к тому. Все наши желания ведут к разъединению. Он в тот год даже в Партию хотел вступить, чтобы почувствовать общность, почувствовать единение, но космические Силы не дремали. Партия на глазах стала лохматиться, разваливаться, как ужасные штормовые тучи, предполагаемая Общность разбежалась, Единение растрескалось как старое зеркало, и даже первая жена сбежала — не нравились ей долгие погружения Никишина в суть вещей. Разденется и медитирует, как тогда на университетском козырьке. Лучше бы её прижал. Она стала вздрагивать по ночам, шептала не его имя. Может, и перетерпела бы странности Никишина, но зимой однажды случилось: снимала с балкона постиранное бельё и сломала замёрзшую новую простыню. Куда больше-то?

В первые дни солнце на озере Кёль стояло так высоко, что казалось — Земля от него удаляется. Потом поплыли по небу циррусы неземной красоты. За циррусами надвинулись ещё более чудесные кумулю-сы, потянуло нежным туманом, понесло холодком, начали ныть кости. Древние денисовцы, люди каменного века, алтайские предки наши, знал Никишин, когда-то в такие дни натирали целебной травой суставы. Жили в холодной пещере — поди протопи её хворостом. Правда, чистое мясо ели, чистую траву из озера черпали. Женщины (совсем как вторая жена Никишина) старались следовать моде. В те далёкие доисторические времена разные племена шли через Алтай, одни занесут непристойную болезнь, другие — фасон меховой накидки. Конечно, носили не курточки под искусственную кожу, а настоящие звериные шкуры, выделанные мужчинами. Не белая там майка-алкоголичка, не изящная юбка-карандаш из чёрной шерсти с эланом украшали лохматых модниц, а естественные звериные шкуры. Ничего, кроме шкур. Ну, разве что по груди пускали пару тяжёлых золотых нитей.

Про золотые нити Никишин вычитал у академика Огородникова.

А статью Огородникова скачал из Сети — из какого-то юбилейного сборника.

Восемьдесят пять лет исполнилось знаменитому академику, сам, наверное, денисовцев помнил, но писал так, что Никишин пережил ещё одно озарение. В юности томские подружки подзуживали Никишина: «Ну, давай пройдись по козырьку», а вот статья Огородникова, как набат, к высокому звала, носом в текст тыкала: «Читай, дурак, вот твои предки!» Ну да, конечно, были они совсем простые, как Дубакин, университетов не кончали, зато жили дружно, ловили кабанов, травку квасили. А ты, Никишин, если догонишь кабана, загрызёшь его? Всё у древних денисовцев было по-простому. Из роскоши признавали только подарки приходящих гостей, к примеру — золотые нити. Идёт чёрная триба из Африки — несут золотые нити, наваливаются неандертальцы, и у них кое-что есть, является жёлтая орда с юга — и они несут. Золотых нитей нашёл академик в алтайском захоронении чуть ли не полный мешок; кожаный, понятно. Многого можно было ждать от статьи, но академик Огородников дописать её не успел, преждевременная смерть прервала работу на самом интересном месте. Так статью и напечатали — без концовки. А ты, Никишин, додумывай! Хочешь понять Силу космоса — додумывай! Вон волонтёры OldWeather.org давно и упорно расшифровывают записи в судовых журналах времён Первой мировой войны, наносят на современную карту координаты мест, где были когда-то сделаны наблюдения, а другие волонтёры вскрывают архивы по всей России — ты-то чем хуже?

Академик подробно описал пещеру, условия и особенности захоронения.

А вот с выносом мумии и золотых нитей коллег не торопил. Один раз, известно, уже поторопились, вынесли из могильника принцессу Укока, так она свирепыми землетрясениями половину Алтая разрушила, пришлось возвращать мумию, лежит теперь снова в ледяной линзе, и мохнатые эдельвейсы над нею цветут.

Конечно, древние денисовцы особенным воспитанием не отличались, пещера — не Смольный, но вокруг пещеры было много поющих скал. А на найденном при мумии бронзовом колокольчике академик даже рассмотрел полустёртую надпись. Вряд ли её денисовцы нанесли, да и богатый бронзовый колокольчик, видимо, сделали не они. «Мир прекрасен… людей», — примерно так перевёл академик необычные знаки, украшавшие подол колокольчика. Гости денисовцев, наверное, сочинили надпись. Может, на пути из Африки, а может, в переходе с Берингова моста. Сами денисовцы писать-читать не умели, приглашали иностранцев, вот и остались в могильнике мешок золотых нитей да выщербленный колокольчик.

«Мир прекрасен… людей».

Какое-то слово из надписи выпало.

Между словами «прекрасен» и «людей», указывал академик Огородников, должно было находиться ещё одно слово. Но какое? «Без»? Или «для»? И умели разве денисовцы размышлять абстрактно? С другой стороны, раз уж несли гости в пещеру золотые нити, значит, девки денисовские что-то такое петрушили. Год, прожитый со второй женой, научил Никишина любую бессмысленность рассматривать как небывалый, но реальный факт, как воздействие неведомых сил, бороться с которыми невозможно.

«Зачем тебе эти книги? Ты с кем хочешь жить?»

Никишин пытался успокоить жену, твердил: «С тобой».

Жена не верила: «Ты с книгами живёшь!» И добавляла горестно: «Думал бы ты о шлюхах, я бы поняла. Я бы такое, может, даже простила. Но ты думаешь только о своих дурацких книгах».

Не понимала, что Никишина не книги привлекали, а некие Силы.

«Мир прекрасен… людей». Кто такое начертал? Какой гость? Откуда?

Что думал о странной надписи академик Огородников, умерший так внезапно? «Людей…» Это странно. Люди ведь неодинаково устроены. Нет, физически, конечно, одинаково — один горбатый, другой хромой. Это мозги, умы разные. Есть, скажем, люди желаний, как его вторая жена. Всё им надо, всего им мало. Вот смотрите, какая сумочка, я такую хочу! Ой, смотрите, какие серёжки, я такие хочу! Ой, какое красивое имя у этого мужчины, буду повторять ночью! А есть люди зла, или точнее — злости, как, скажем, третья жена Никишина. Вот не хочу этого и того не хочу! И вот этого мужчину не хочу, и с тем не буду жить на его зарплату. Выплеснет остатки кофе на блюдечко и всматривается в тёмные кляксы. «Не жильцы… Не жильцы мы…» Никишина передёргивает: «Да почему же мы не жильцы?» Отвечала печально, но уверенно: «Пятна Роршаха не обманывают… Не жильцы мы… Уйду от тебя…» Он вздыхал с облегчением: «Ах, уйдёшь…»

И есть, наконец, люди третьего вида: люди глупости.

Такой была моя первая жена, думал Никишин, глядя на огромную воронку, крутящуюся в тёмном заливчике. Да и я недалеко ушёл. Люди глупости всё всегда пытаются объяснить. Им мало общеизвестного. Они считают, что понимание приходит с количеством фактов. Давайте нам много-много фактов, мы со всем разберёмся! Дескать, чем больше фактов, тем крепче ум. Но, к сожалению, одно лишь знание фактов — ещё не ум. Вон вертятся на воде мутные шапочки пены, вон ползут по небу кучевые облака, похожие на пьяного Дубакина в белом, вон надпись на доисторическом колокольчике так и не прочитана. «Мир прекрасен… людей».

Что, что это значит?