Кстати о Бабыргане

ДУБАК

Сейчас скажу интересную вещь.

Мне, например, нравится фамилия Сомов.

Хорошая фамилия. Но живу я сейчас под фамилией Дубакин, которую (вместе с паспортом) позаимствовал у одного своего приятеля, с которым познакомился, бывая на играх любителей-ветеранов по хоккею с мячом. Он — Колян, и я Колян. Он — мордастый, и я при теле. Правда, он петь не любит, а я пою. Даже гражданская жена признаёт: «Ну, леприхон ты, Колян! Леприхон, и всё тут!» Не знаю, где слово взяла, может, у Гомера выкопала, я с ней в споры не ввязываюсь. Может, поют эти леприхоны. Зато дружу с ветеранами. Колян играет в престижном клубе «Киты Сибири». Я Коляну говорю: «Я бы тоже там поиграл». Ну, в смысле — попробовал силы. Коляну надоело, он говорит: «У нас играют только видные политики и бизнесмены, ну, типа бывший губернатор или там начальник железнодорожной станции. На худой конец, авторитетный секретный агент». Я спросил, а какой железнодорожной станцией он сам-то руководил? Колян ответил: «Зачем мне руководить? Я воевал в Швейцарии». Таким тоном моя гражданская жена говорит, что я леприхон, потому переспрашивать я не стал. Ну, воевал и воевал, в Швейцарии так в Швейцарии, спору нет, многие где-нибудь воевали. Главное, жив остался.

А работаю я на кладбище. Тут тоже как после войны.

В последние годы престиж многих профессий повергнут во прах безжалостной судьбой. Это я вам как знающий человек говорю. Таксисты, официанты, заведующие складами и базами — все мы помним, как высоко котировались эти профессии и как низко они пали сейчас. Я имею в виду общественное мнение. А некоторые, ну, такие, как типографские работники или метранпажи, вообще, кажется, исчезли навеки, днём с огнём не отыщешь. Осталась работа могильщика — с каменного века и посейчас. Кто без могильщика обойдётся, а?

Моя настоящая фамилия пусть останется неизвестной.

Может, был я Сомовым, может, Мухамедзяновым — колоться не буду.

Работы не боюсь, доходы мои растут при всех экономических кризисах. Было, конечно, и такое времечко, что за работу платили вещами. Тут что жалеть? Каждому поскорее хочется ближнего закопать. Осенние листья, они шуршат и шуршат в саду, закон природы. Вот, к примеру, неделю назад вышел я в дополнительную смену. То ли романс в голове, то ли день, правда, осенний, солнечный. Хоронили пожилого красивого старичка. Лет под восемьдесят, а может, под сто, я не спрашивал. Но старичок хорошо сохранился, прямо принцесса Укока, о которой писали в газетах. Может, и ещё бы пожил, да видно, что родственников много, и друзей много. Стольких не переживёшь. А вот музыка не играет. Так бывает, когда усопший действительно «загружался» долго, всем надоел, уходом своим измучил. В толпе провожающих всхлипывала потихоньку только маленькая девочка, то ли внучка, то ли дура. Ещё в стороне стояли два джентльмена — в чёрном. «И счастлив лишь тот…» — как в песне поётся. «Кто рядом идёт…» Хотели, наверное, убедиться, что старик не пристроится рядышком на прогулке. Может, правда, родственники, но не очень любимые. А может, враги — у такого красивого старичка без врагов никак. Вот пришли убедиться, что «друг» действительно их покидает. Мы уже крышку собрались накинуть, когда та самая девочка-дура или внучка бросилась к покойному и что-то, плача, запихнула ему в сложенные на груди руки.

«Даша, ты чего?» — всполошилась одна из женщин, мать наверное. «Он его любил… Всегда на столе держал…» — рыдала девочка. «Ну, ладно, ладно. Отдала, и хорошо».

Я так и не понял, о чём они, потому что заговорил толстяк в длинном плаще, все слова заглушил. Благородный толстяк, только глаза тревожно бегают. Всё припомнил покойному: и умный он был, и труды учёные писал, и не хромал, и жена верная. С таким, дескать, хоть в разведку. А сам головой вертит: не зовёт ли покойный? Я не выдержал и говорю: «Ну что? Болтать будем или делом займёмся?»

Решили делом заняться.

Ну, ладно. Закрыли. Зарыли.

Как самый молодой я подошёл к родне и вежливо, но твёрдо попросил, как водится, «рублик на помин души». Дали, конечно, но мало. Оно и без того ясно: хоронили-то без музыки, на всём экономили. Собирая инвентарь, я просто так, по привычке, обратил внимание на то, как неожиданно взволновались те два джентльмена в чёрном, даже подтянулись к могиле поближе. Хотя живые меня мало интересуют. «В саду опустевшем…» Напевая (привык), я переоделся в сторожке и уже человеком вышел к остановке местной маршрутки.

— Слышь, мужик, заработать хочешь?

Я даже оборачиваться не стал. Моя смена закончилась.

— Если кого закопать, — только бросил через плечо, — телефон директора кладбища на стенде около входа.

— Да нет, ты не понял, — усатый в чёрном (всё же, наверное, из дальних родственников) даже за рукав меня взял. — Не закопать, а напротив… — Он покрутил мыслишки в голове и нашёл самое верное слово: — …выкопать.

— Яму для овощей?

— А ты не дерзи, — не выдержал другой, тоже в чёрном, плосколицый, как якут или алтаец. — Ты послушай сюда. Мы о плохом не просим. Покойничек, которого ты сейчас предал земле, одну вещичку с собой прихватил. Не свою. И случайно. Так что мы к нему без претензий.

— Ну и обращайтесь к родне.

Они переглянулись, пофыркали, ну, прям стрёмные упыри.

— Слышь, мужик, — терпеливо сказал усатый. — Повторяю только для глухих. Этот старикан. Без разрешения. Унёс. Одну. Нашу. Вещичку. Всосал? В могилу унёс, а не в пивбар. Всосал? А ты как бы в компании с ним, лопатой махал, с**а. Вернуть нам вещь надо. — Он уставился на меня, как какой-нибудь Кашпировский, и успокоил: — Да не за так, конечно.

И назвал сумму.

Не скрою, звучная.

— Да вы чего, — уже не так уверенно сказал я. — Скудельников-то этих… всяких… Ну, тех, которые грабили могилы… Их не очень-то привечали…

Они поморщились, уже с раздражением.

Нынче читать не любят, потому и умников не любят.

— Ты, мужик, покрути мозгами. Ты же профессионал. Мы бы и сами лопатами поработали, только люди удивятся. А ты законно шуруешь, к тебе какие могут быть вопросы? Ты, может, перчатку вязаную забыл в могиле. Читал в газетах? Хирурги ножницы в чужих животах забывают. — Взгляд усатого прямо жёг меня. — Всего-то землю там покидать, а?

И они утроили сумму.

Ох, слаб, слаб нынче человек.

Но я (уже из принципа) упорствовал:

— Я, может, законы не люблю, но поддерживаю.

Клуб и его обитатели

— Ты давай успокойся, — сказал плосколицый. — Нам не коронки с зубов снять, ты эти свои кладбищенские штучки забудь. У него там, у покойника этого, лежит на груди одна железная вещица. Простенькая, ты её сразу узнаешь. — Он пощёлкал пальцами в воздухе, силясь подобрать какие-то нужные слова, но на этот раз не подобрал. — Девчонка-дура пособила покойнику, а ты нам пособи.

И протянул мне пачку денег.

— Ну, если так… Тогда послезавтра…

— Ты, мужик, чего-то не понял? Мы торопимся.

— Послезавтра, — говорю, — никуда ваша железная вещица не денется. — Объясняю спокойно: — Послезавтра моя смена. А сейчас-то вы как себе это представляете? Вернусь и снова начну лопатой махать?

Они переглянулись. Пусть так.

— Тогда послезавтра. На этом же месте.

Только получилось всё не совсем так. На другой день рано утром позвонил бригадир, гражданская жена сразу заворочалась: «Тебе, леприхон, наверное, на кладбище пора».

— Дура, — толкнул я её локтем и стал слушать бригадира.

А он по телефону так объяснил ситуацию. Петрович заболел — раз. У Гусева длительный запой — два. Выходит, тебе надо выходить.

Бригадир нисколько не сомневался, что я соглашусь.

Все всегда лучше меня знают, что и когда надо мне делать.

«Ты чего? — удивился бугор. — От приработка отказываешься?»

Я понял, что удивлять начальство надо в меру, и забормотал, отвернувшись от своей гражданской жены: «Ну, ладно, ладно. Только слышь? Мне надо будет в ямку вчерашнюю заглянуть». Краем глаза отметил, что у гражданской жены сразу уши выросли. «Крестик я туда обронил». На гражданскую жену я уже не смотрел, знал, что она сейчас пытается сообразить — на мне крестик или нет? «Золотой крестик. От родителей. Я его в последнюю ямку уронил». — «Да ты чё?» — бригадир засопел сочувственно. «Мне поискать бы». Он не поверил: «Да где ты его там найдёшь? Да и старичок лежит уважаемый». Я поправил: «Бывший уважаемый». С этим он согласился. Наша профессия предполагает отсутствие некоторых предрассудков.

«Ну, если так… Ладно… Являйся».

«Ну ты и леприхон, — запричитала гражданская жена, когда я положил трубку. — Какой ещё крестик? А?»

Она хотя и гражданская, но с хорошо поставленным голосом.

Но это дело второе. Отбился я, оделся, пошли гулять. А насчёт послезавтра сразу так скажу: нет ничего легче, чем раскапывать свежую могилу. В физическом смысле, конечно. Так что, на другой день, отработав свои полсмены, я вернулся к нужной ямке, землю снял, гвоздодёром оторвал крышку. Обивку порвал, конечно, но старичок и в этом случае промолчал. Выковырял из окоченевших рук старичка витую льняную верёвочку с тусклой железякой и вернул крышку на место. Закопал, аккуратно прихлопнул землю лопатой — «как было», поправил венки и сразу отошёл, прихватив инструмент под мышкой. И уже там, в тихой стороне («Где же ты, моя любимая?..») под густой берёзой внимательно осмотрел находку.

Вроде как половинка лопнувшего вдоль колокольчика.

Сейчас скажу интересную вещь: вроде бронза, а звучит глухо.

С другой стороны, а как, к примеру, будет звучать даже очень хороший певец, выбей ему половину зубов? Надпись какая-то шла по боку колокольчика или узор, я в этом не секу. И не совсем вроде буквы, и не совсем иероглифы. Плосколицый — человек восточный, поймёт, наверное, а я древние языки больше по Гомеру знаю. Такое впечатление, что эта штука много-много лет в могиле пролежала, но я ведь сам видел, как её туда позавчера сунули.

Щёлкнул ногтем по бронзе.

Долгий звук, размытый какой-то.

Так иногда смотришь в дождь за окно и понимаешь, что хана всем людям.

Нет, правда, хана! Ведь все умрут. Дёргайся не дёргайся, все умрут. Даже моя гражданская жена и даже бригадир, не говоря уж о покойном старичке. Звук этой железяки почему-то опечалил меня. Хотел запеть — про себя, конечно, а слов нет. Мысли о дожде, вечности, не знаю, как сказать. И чёрточки на железяке, похоже, нанесены не просто так, скажем, по пьянке. Их с умыслом нанесли.

Разнервничался я, защемило сердце. Щёлкнул по железяке ещё разок.

Печальный звук так и плыл, так и плыл бесконечно в воздухе: ре-ре-ре…

Пара ворон неподалёку сразу насторожились, стали смотреть на меня. Я шикнул на них, но как-то неубедительно. Хреново почему-то мне было. При этом пил вчера в меру. Может, не выспался? И то. Спать бы, да гражданская жена в покое не оставит, дескать, пора, пора тебе на кладбище. Дура!

Часть поминальных букетов была обёрнута в газеты, унесли не все.

Заворачивая свою добычу в мятую газету (железяка эта или бронза всё ещё тянула какую-то долгую ноту), машинально глянул на страницу. Опана! Посреди разворота — портрет старичка, которого я только что обобрал.

«Принц Мёртвого озера!»

Сейчас интересную вещь скажу.

До этого принцев мне хоронить не приходилось.

Даже усатый и плосколицый не говорили мне, что забрать игрушку надо у принца.

Правда, подзаголовок немножко успокоил меня. «Наш земляк, знаменитый археолог Огородников, совершил величайшее открытие: отрыл нетленную мумию в районе озера Кёль, которое все на Алтае называют Мёртвым».

Читать подробно мне было некогда, но главное ухватил сразу.

«В руках мумия держала кожаный мешок ритуальных золотых нитей».

А ещё, оказывается, мумия держала в руках бронзовый колокольчик, на котором было начертано неизвестное, может инопланетное, послание. Значит, бронза всё-таки, подумал я о половинке колокольчика, лежащей в моём кармане. А инопланетное, это как посмотреть. Следы снежного человека тоже все видели, а где он сам?

«Судя по некоторым сведениям…» Я вдруг вспомнил усатого и плосколицего. «Судя по некоторым сведениям, археологу удалось перевести надпись…» Нет, не они. Может, сам старичок этим занимался и надорвал силы?

«Мир прекрасен… людей».

Так вроде перевёл он послание.

Вот и пойми. Запись-то неполная. Снизу, по подолу, колокольчик оказался выщербленным, как Царь-колокол. Так что инопланетяне, я их всегда путаю с иностранцами, — это всё лажа. Враньё все эти инопланетяне. Пропаганда, и всё. Самой мутной воды пропаганда. Утром проснёшься от громкого голоса, а это, если не гражданская жена («на кладбище… пора тебе, леприхон, на кладбище…»), во включённом «ящике» обязательно сидит такой вот благородный старичок и кричит, блин: атланты, лемуры, жопы! Вот, правда, мешок золотых нитей… Ничего себе, кожаный мешок — полный, под завязку! Это сколько же такой мешок мог весить? Я про цену уж и не говорю. И девчонка эта — истинная дура. Лучше бы золотую нить в руки старичку сунула.