Корсаков

Глава 14

Стоило лечению закончиться, как дверь в палату открылась, и внутрь помещения с довольным видом вошёл молодой человек лет двадцати пяти в такой же форме, как и у меня. В одной руке он сжимал салфетку, которой оттирал след губной помады со щеки. Едва завидев мой китель, он улыбнулся и, удерживая в другой руке бумажный стаканчик из местного кафетерия, заговорил:

— О, ты уже здесь, — произнёс целитель. — А я вот только завтракать закончил. Думал, первым тут окажусь. Ещё не приступал к лечению? Не переживай, этому пациенту никто помочь не сможет, так что особых результатов не жди и можешь сильно не стараться. Всё равно первая отметка у тебя будет, что сил не хватило. Подлатай слегка, и поехали ко второму пациенту, там поинтереснее должно быть.

Всё это он проговорил с таким видом, что мне стало жутко любопытно, почему его до сих пор держат в корпусе. Ведь даже приборы, к которым был прикреплён Железняк, утверждали, что его состояние нормализовалось. Впрочем, нужно было дать парню шанс, пациента уже полгода никто исцелить не может, вот и привыкли целители, что им ничего не удастся.

— Иван Владимирович Корсаков, — представился я, но руку протягивать не стал. — И я уже закончил. Пациент здоров.

Непрезентабельный вид советчика намекал, что к своим обязанностям он относится спустя рукава, а я терпеть не могу таких людей. Раз уж взял на себя обязательства, умри, но сделай. А этот явно только отбывает номер, попутно строя глазки медсестричкам.

— Егоров Александр Тимофеевич, — ответил он с явной толикой превосходства в голосе. — Я твой наблюдатель и старший ученик. Так что будешь слушаться во всём меня, и я покажу тебе, как быстренько подняться в корпусе… Так, погоди, ты сказал «здоров»⁈

Долго же до него доходило. Насколько нужно уверовать в собственную значимость, чтобы почти минуту вещать о посторонних делах, прежде чем до тебя дойдёт смысл услышанного?

— Да, пройдёт реабилитацию, и можно выписывать, — ответил я, указав в сторону аппаратуры.

Егоров выглядел искренне шокированным. Несколько раз моргнув, он открыл и закрыл рот, прежде чем взять себя в руки. И применил тактику, на которую полагается большинство глупцов, когда они оказываются виновны в чём-то серьёзном.

— Да ты права не имел его лечить без наставника! — повысив голос и стараясь выглядеть грозно, заявил он.

Наверное, меня должно впечатлить его напряжённое лицо. Или бегающие из угла в угол глаза, за которыми скрывался неподдельный страх? Но здесь Егоров не на того напал, я делал всё ровно так, как от меня и требовалось.

— Мой наставник — Илья Григорьевич, — спокойно ответил я. — Так решила её императорское величество. Уж извини, но про тебя мне никто не говорил и не предупреждал, так что я понятия не имел, что мне нужно ждать, пока пациент страдает, а ты соизволишь позавтракать. Полагаю, что о тебе мне ни слова не сказали по той причине, что ты обязан был присутствовать здесь с самого начала и ждать меня. Но ты предпочёл поесть да с девчонками время провести, бросил пациента без присмотра, хотя находился в госпитале, и в итоге всё пропустил. Не то чтобы я тебя в чём-то обвинял, но подобное поведение показывает тебя как не слишком толкового специалиста. Тебе, наверное, платят за то, что ты на службу являешься?

— Да ты кто такой? — с показным пренебрежением презрительно фыркнул Егоров.

Мне оставалось только улыбнуться и пожать плечами.

— Я ведь уже представился, — сказал я. — А кроме того, начиная с момента, как я получил карту ученика, важно не кто я такой, а кто отвечает за мои действия. И по твоим же словам получается, что это некий Александр Тимофеевич. Если ты, конечно, не врёшь, так как у меня нигде не отмечено, что ты будешь меня здесь ждать. Но, как бы там ни было, это не моя проблема — старший ведь ты, и раз заменяешь наставника, все мои ошибки, нарушения и прочие нехорошие вещи — в первую очередь твоя проблема, Егоров.

А ведь я ещё в фойе корпуса подметил, что это странно — вот так бросать меня на амбразуру. А мне, оказывается, старший был положен, который добрался своим ходом и всё пропустил. Интересно, Ларионов сам его назначил, или это сделал кто-то другой, желая столкнуть нас лбами с Егоровым?

Но совсем уж придурком он не был. Отставив стаканчик с кофе, прошёл к койке и принялся колдовать уже сам. Его зелёное пламя было не таким ярким, как у меня или матушки, зато действовал Александр заметно тоньше. А значит, как минимум опыт у него имелся.

— Хм, действительно, — произнёс он, после чего опустил руки и бросил взгляд в мою сторону. — Ладно, готов признать, что ты силён, Корсаков… Чёрт!

Его лицо дёрнулось, и он продолжил уже совсем другим тоном:

— Ты из тех самых Корсаковых, да?

Я кивнул.

— Самый настоящий, — заверил я.

— Ладно, примите мои извинения, ваше благородие, — со вздохом произнёс Егоров. — Я позволил себе лишнего.

— Извинения приняты, — ответил я.

Была у меня мысль доложить о том, как всё было на самом деле, но зачем портить отношения, если можно разойтись бортами и просто сделать вид, будто его не существует? Главное, чтобы поменять своего наблюдателя было можно в принципе, а остальное — не моя проблема.

— Что ж, я не вижу ничего плохого, — подвёл итог заметно приободрившийся Егоров. — Значит, зовём лечащего врача и буду тебя учить, как правильно отчёты заполнять.

Пациент всё это время продолжал спать. Организм у него истощён, и потребуется время, чтобы восстановить силы. Но пока можно было не опасаться, что он внезапно откроет глаза и сбежит. Так что, пока мы ждали вызванного Егоровым медика, я успел заполнить свою первую форму.

— Что случилось, Александр Тимофеевич? — спросил хмурый мужик в халате, едва появившись на пороге палаты. — Почему у меня система показывает, что Железняк в полном порядке?

Мой наставник провёл рукой над спящим пациентом и театрально провозгласил:

— Радуйтесь, Дмитрий Евгеньевич, — озвучил он, — излечили мы вашего пациента. Теперь можете переводить его на реабилитацию, а потом и выписывать.

Я отошёл в сторону, не желая включаться в это представление. Да, Егоров говорил таким образом, что могло показаться, будто он приложил к этому какие-то усилия. Но я пока не вижу повода оспаривать этот факт. В отчёте я всё равно прописал, как и что делал, так что посмотрим, что на это скажет Ларионов.

Но если окажется, что в корпусе служат исключительно вот такие Егоровы, я, пожалуй, уйду к матери в госпиталь. Не такой я представлял себе магическую дисциплину. Это же магия! Она способна, чёрт возьми, на чудеса, стоит только приложить чуть больше усилий. Ни за что не поверю, что нельзя было согнать несколько целителей средней руки и совместными усилиями поставить Железняка на ноги.

Но по одной ситуации и одному сотруднику глупо ставить диагнозы. Начало вышло так себе, но дальше ведь будет лучше. Будет же, Падме?

Как бы там ни было, закончив общаться с местным врачом, мы покинули палату и направились к выходу. Егоров молчал, на его лице читалась задумчивость, однако он старался всем своим видом излучать уверенность, которой совсем не чувствовал.

Я увидел своего водителя у машины. Заметив меня, Сергей кивнул и на этот раз открыл дверь. Егоров воспользовался возможностью и уселся сзади. Мой сопровождающий, кажется, наслаждался собственным привилегированным положением и не скрывал этого. Впрочем, я лишь усмехнулся, садясь рядом с водителем.

— Поехали, Сергей, — кивнул я, когда тот занял место за рулём. — У нас сегодня ещё много работы.

Москва, корпус целителей.

— Что значит «исцелили»? — переспросил Илья Григорьевич, всё ещё пребывая умом в бумагах, которые заполнял.

Количество учеников было таково, что справляться со всеми ними в одиночку было невозможно. Никто ведь не снимал с Ларионова обязанности работать с собственными пациентами. А тех за годы накопилось больше полусотни, и каждый день приходилось осматривать не только их, но и членов семей, а порой и слуг.

Каждое действие, результаты диагностики — всё сводилось в единый архив, который со временем перейдёт следующему руководителю корпуса точно так же, как когда-то достался самому Илье Григорьевичу.

— Полностью, — подтвердил голос главного врача из госпиталя в Столбово, звучащий из трубки. — И, конечно, Егоров пытался всё представить, будто это его заслуга. Но я, знаете ли, Илья Григорьевич, тоже не первый день на свете живу, понял прекрасно, что это ваш новичок сделал. Корсаков у него фамилия. Тот самый Корсаков, что буквально на днях спас несколько дворянских детей и награду из рук самой наследницы престола получил.

Ларионов тяжело вздохнул и устало потёр переносицу.

— А что там Егоров делал? — уточнил глава корпуса целителей.

— Это уже не моё дело, Илья Григорьевич, но ведь он наблюдатель над Корсаковым, — с осуждением в голосе пояснил главный врач. — Впрочем, это ваши заморочки, и я в ваши интриги лезть не буду. Раз вы считаете, что нужно к такому таланту ставить в старшие настолько неподходящего человека, это ваше дело. Но я бы как коллега коллеге посоветовал срочно Егорова выгнать с позором, пока он Корсакова не отвратил от службы. Вы же знаете не хуже меня, Ивана Владимировича уже ждали с распростёртыми объятьями у Боткина. На прошлом совещании в Министерстве мне лично их главный врач хвалился, что вся династия Корсаковых у него служить собирается.

— За совет спасибо, — ответил Ларионов. — И за новости — тоже. Вы на всякий случай придержите Железняка подольше. Я постараюсь завтра заглянуть, ещё раз самому всё проверить. Корсаков, конечно, в целительстве не новичок, но лучше я сам подстрахую, и мы вместе с вами будем уверены, что выписываем совершенно здорового человека.

— Да, конечно, Илья Григорьевич. Тогда буду ждать вашего звонка.

Судя по тому, каким тоном это было сказано, в то, что Ларионов появится у него в госпитале, главный врач не верил. Да Илья Григорьевич и сам сомневался, разве что придётся заявиться с проверкой сверх служебных часов, но другого выхода не было.

Положив трубку, Ларионов ещё несколько секунд смотрел на погасший телефон. Его разрывало от противоречия. С одной стороны, был повод порадоваться, что попался наконец-то достаточно сильный ученик, с другой стороны… Железняк не должен был выздороветь — это было строгое условие, на которое Илья Григорьевич согласился, когда ему передали пациента.

Идеальный человек, на котором каждый новичок мог отработать первую смену, осознать свои пределы, понять, что не всех можно спасти. А заодно проверка, сломается такой ученик или нет, столкнувшись с чем-то, что окажется ему не по силам. Тоже важное открытие, которое для многих становится настоящим откровением.

А теперь Железняк, давно впавший в кому и способный устроить настоящий переполох в определённых кругах, стоит ему прийти в сознание и раскрыть рот, здоров. Будь в палате сам Ларионов, этого бы, конечно, не случилось, он бы нашёл способ сделать так, чтобы Корсаков даже не понял, почему у него ничего не вышло — опыта-то у мальчишки не так чтобы много. А теперь что делать?

— Проклятье, — выдохнул он и вновь взялся за телефон.

В таком деле лучше позвонить самому, чем ждать, когда люди придут к нему с вопросами, почему не доложил. У Ильи Григорьевича и самого была семья, а как часто это и бывает, у детей высокопоставленных родителей имелись маленькие и не очень грешки, которые кто-то должен был покрывать.

И сейчас следовало торопиться, пока скелеты не полезли из шкафов и не устроили пляску смерти на потеху всему миру.

Москва, хоспис «Надежда» при Храме Ильи Пророка. Корсаков Иван Владимирович.

Весь день мы мотались по окраинам города, исцеляя по одному пациенту. Наконец, пришло время последнего визита. При виде адреса Егоров заметно притих, хотя до того практически не замолкал, рассказывая какие-то бестолковые истории, призванные показать мне, какой Александр Тимофеевич весь из себя рубаха-парень. Но меня его попытки не трогали.

За сегодняшний день я уже дважды сливал всю магию в ноль. Однако ни одного пациента, которому потребовалась бы последующая помощь целителя, после меня не оставалось. И чем больше я доводил лечение до конца, тем более задумчивым становился Егоров.

Кажется, он хотел бы видеть меня своим другом, но я не наивный мальчик, мне такие пассажиры, готовые на чужой славе свою карьеру строить, не нужны. Это не Калашников и не Смирнов, которые были готовы поступать правильно. Что Александр Николаевич, что Андрей Васильевич были хорошими людьми в первую очередь.

Машина остановилась на парковке, и помрачневший Сергей выбрался наружу первым. Я к этому моменту чувствовал тянущую все мышцы усталость. Всё-таки за первый день службы я пропустил через себя столько магии, сколько не гонял по организму никогда в жизни. Нагрузка получалась просто адская, но не сдаваться же оттого, что у меня появился лёгкий тремор?

Открыв дверь, я бросил взгляд на Егорова, продолжающего сидеть сзади.

— Ты идёшь? — уточнил я.

— Да, — кивнул тот. — Сейчас, только отчёт последний отправлю, и сразу за тобой.

Возможно, будь мы в моём прошлом мире, я бы его прекрасно понял. Смотреть на умирающих людей, которым никак не можешь помочь — то ещё испытание. Нужно иметь чертовски крепкие нервы, чтобы не примерять ситуацию на себя и не сочувствовать чужому горю больше, чем допустимо для твоей психики.

Но здесь-то, мать его, у Егорова есть дар исцеления! Да, пусть небольшой, но он же не первый год в корпусе, неужели ничему не научился⁈

Высокая нагрузка давала о себе знать, я стал раздражительнее и с трудом удержался от того, чтобы не схватить коллегу за шкирку и на пинках не погнать помогать людям. Он ведь только и делал, что проводил сканирование пациентов после моего лечения, то есть вообще не утруждался.

— Можешь сидеть, я всё сам сделаю, — ответил я, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

— Ваше благородие, разрешите закурить? — негромко попросил водитель, и я кивнул.

Оно, разумеется, вредно. Но раз за весь день это был первый раз, когда Сергею потребовалось, выходит, что привычки у него нет. А физические последствия любой целитель исправит по щелчку пальцев. К тому же, в отличие от Егорова, водитель показал себя хорошим специалистом и добрым человеком, который заслуживал снисхождения.

Я направился к двойным дверям в одиночестве. Одну из них открыли, когда я был на третьей ступеньке. Молодой человек в белой униформе заметил мой китель и, виновато улыбнувшись, пропустил меня внутрь.

— Вы первый раз? — уточнил он.

— Да, — не стал отрицать я, уже заинтересованный тем, что он мне скажет.

— Если что, скажите, на посту есть успокоительное, — пояснил свой интерес он. — И сладкое, если понадобится.

— Благодарю, Кирилл, — прочёл я имя на его груди.

Но сладкое уже не лезло, я за сегодня три плитки шоколада съел, двести граммов мёда слупил и шесть чашек чая с сахаром выпил. Ещё чуть-чуть, и у меня внутренности слипаться начнут. Это магию подобная подпитка восстанавливает, а её физические последствия вроде того же переедания никуда не деваются.

Внутри всё было чистым и совершенно белым. Казалось, людей здесь готовили к тому, что вскоре им придётся отправиться туда, где ни тени, ни тьмы быть не может. Шагая по коридору, я краем глаза смотрел на развешанные по стенам картины, написанные пациентами хосписа. В здании царил аромат хлорки и той самой больницы, о существовании которой я уже забыл за давностью прожитых в этом мире лет.

Наконец, мой путь окончился у стойки, за которой сидела уставшая женщина лет сорока. Её волосы были заколоты в небрежный пучок, под глазами залегли тени. Накинутая на плечи шаль нисколько не грела, судя по тому, как служительница в неё куталась. Лето же на улице, и в здании не холодно совсем.

— Добрый вечер, — поздоровался первым я, привлекая внимание сотрудницы. — Корсаков Иван Владимирович, прибыл от корпуса целителей.

Она подняла на меня взгляд и замедленно кивнула.

— Вы в какую палату? — уточнила она.

Я заглянул в своё расписание на планшете. Устал так, что простые цифры в голове не держались. Не такой уж я и выносливый, как думал до сегодняшнего дня.

— Седьмая, — ответил я.

— К Верочке, значит, — пробормотала под нос сотрудница и принялась клацать мышкой. — Проходите, ваше благородие, дверь будет по правую руку. Только я очень прошу вас, не обнадёживайте девочку, если поймёте, что не справитесь. Ей и так досталось от этой жизни, ни к чему давать лишние надежды.

Я кивнул и направился в указанную сторону. Смысла поддерживать тему уже никакого не было, я либо исцелю пациента, либо нет. А надежда — это не ко мне.

Палата оказалась не заперта, дверь была оставлена приоткрытой. Я аккуратно постучал костяшкой пальца.

— Войдите, — раздался негромкий женский голос, и я открыл проход пошире.

Внутри палата совсем не походила на больничное помещение. А вот небольшую детскую — очень даже. Здесь имелась одноместная кровать, выполненная в форме единорога, в углу на мягком коврике разложены мягкие игрушки — кубики с буквами, плюшевые зверята. У кровати с книжкой в руках сидела молодая женщина, которую болезнь дочери высосала досуха.

Блёклые глаза посмотрели на меня крайне внимательно, словно она ждала, что я сейчас скажу, что время пятилетней девочки, лежащей под одеялом, пришло. Но я не дал ей заговорить.

— Иван Владимирович Корсаков, — представился я, после чего указал на нашивку. — Корпус целителей.

Воздух с шумом покинул лёгкие матери, глаза увлажнились. Однако лить слёзы она не стала, лишь вымученно улыбнулась девочке, которая смотрела на меня подозрительным взглядом.

— Будет больно, но мне станет лучше? — очень тихо спросила пациентка.

— У меня две новости, Вера, и обе хорошие, — с улыбкой ответил я. — Во-первых, больно не будет вообще, во-вторых, я постараюсь сделать так, чтобы тебе стало не просто лучше, а чтобы ты могла отсюда уйти и вернуться домой.

Всхлип матери всё-таки прорвался наружу, но я не стал обращать на неё внимание, вместо этого расстегнул и повесил китель на свободный стул у детского столика, на котором вразнобой лежали детские рисунки.

— Правда? — спросила девочка.

— Слово дворянина, — со всей серьёзностью подтвердил я. — Ты же знаешь, кто такие дворяне, Вера Петровна?

— Знаю, они танцуют на балах с красивыми женщинами, — заявила та, и я не удержался от улыбки.

— А ещё они всегда держат слово, если его кому-то дали, — кивнул я, закатывая рукава. — Ну что, Вера Петровна, сейчас я покажу тебе огоньки. Они тебе не навредят, можешь даже потрогать их.

Моя ладонь окуталась зелёным огнём, и я протянул руку лежащей девочке. На то, чтобы освободить конечность из-под одеяла, ей потребовалась пара секунд. Ребёнок прекрасно осознавал, что пламя может быть опасно.

Взяв её ледяную ладошку, я чуть прикрыл глаза, наблюдая за тем, как пальцы Веры осторожно касаются изумрудного огня. В моей груди уже пылало солнце. Дар чувствовал, что она нуждалась в нём, тянулся, едва не подталкивая меня вперёд. Действовать, исправить то, чего быть не должно. Вернуть гармонию маленькой девочке.

— Я сейчас закрою глаза, — предупредил обеих я. — И попрошу вас помолчать некоторое время.

— Хорошо, я готова, — чуть осмелев, заявил ребёнок.

Пламя вспыхнуло, скрывая от меня остальной мир. Остались только я и маленькая Вера на постели, которую я видел насквозь. Бережно, шаг за шагом, от кончиков крохотных и слишком худых пальцев к плечу, и дальше к сердцу и лёгким — пламя целительской магии ползло всё дальше, оценивая работу и попутно исправляя то, что можно было сделать почти без усилий.

Всё было чертовски серьёзно. Хрупкий организм, и безо всяких заболеваний не слишком защищённый от вреда окружающего мира. Это не Железняк, которого поддерживала аппаратура, здесь живой человек, на собственном здоровье пытающийся продолжать жить.

Сколько времени прошло, пока мы сидели, держась за руки, я не осознавал. Работа продолжалась — одной рукой я практически выжигал клетки, другой — формировал на их месте новые.

Хрупкие кости, ломкие и слабые, заменялись новыми, такими, какие и должны быть у ребёнка пяти лет. Повреждённые органы уменьшались и тут же увеличивались. Процесс шёл крайне медленно, но торопиться было никак нельзя — иначе я наврежу и без того ослабленному организму.

— Ещё чуть-чуть, — прошептал я и с удивлением почувствовал во рту привкус крови.

Когда успел губу прокусить, не понял, но останавливаться было нельзя. Ещё столько нужно исправить. Тело маленькой девочки на кровати менялось под моей силой, становясь здоровее и правильней. Моё же тело онемело и затекло. Под опущенными веками замелькали красные мухи.

— Всё, — выдохнул я, открывая глаза.

Голова кружилась, пришлось даже опереться на край кровати, чтобы не рухнуть позорно к исцелённой девочке. Вера смотрела на меня, как на бога, в её глазах стояли слёзы. Рядом рыдала в голос мать.

— Я закончил, — объявил я. — Обследование, хорошее питание, и дальше всё будет хорошо.

Попытавшись встать, я пошатнулся, но устоял на ногах. Захватив свой китель, прошёл к двери, как по палубе корабля, попавшего в шторм. К горлу подкатил комок, и я впервые ощутил настолько серьёзные последствия. Как бы не перегореть.

А стоило мне закрыть за собой дверь, перед лицом оказался Егоров, что-то пытающийся показать мне жестами. На него я внимания не обратил и повернулся в сторону стойки, но мой взгляд упёрся в чёрные волосы.

— Иван Владимирович, — услышал я голос наследницы престола. — А я здесь как раз… Боже, вам плохо?

— Я ещё не умер, — ответил я, но, чтобы устоять на ногах, пришлось опереться рукой на стену. — Здравствуйте, ваше императорское высочество. Простите, я слегка устал. Разрешите я присяду?

И, не дожидаясь ответа, съехал по стене на пол.