Князь поневоле. Искупление

Глава 21

Дела на производствах Щербатовых невозможно было назвать иначе как катастрофическим хаосом. После смерти старого князя временное управление огромной промышленной империей — десятками заводов, рудников, контор и доходных домов — легло на мои плечи. Первые же проверки вскрыли чудовищные злоупотребления: от систематического воровства сырья до фальсификации отчётности. Казалось, вся система работала как часы лишь пока девяностотрёхлетний старик лично контролировал каждую копейку, но за последние семь лет его здоровье резко ухудшилось, и алчные управленцы пустились во все тяжкие.

— Ваша светлость, это не беспорядок — это преступление! — мой главный счетовод Казимир Войцеховский швырнул на стол пачку документов из личного сейфа покойного. Его обычно спокойное лицо польского аристократа теперь пылало праведным гневом. — Здесь недостачи на суммы, которых хватило бы на содержание кавалерийского полка! И это только по одному чугунолитейному заводу!

— Я понимаю тебя, Казимир, но нужно всё привести в порядок. Считай, что я выдаю тебе все полномочия для регулирования дел. — я хлопнул гербовой печатью по документу, — Ты успел собрать людей. У тебя будет пара месяцев для того, чтобы разобраться с делами. Нужно чтобы всё стало работать как можно быстрее.

Счетовод взял документ дрожащими руками, его взгляд выражал одновременно благодарность и ужас:

— А вы, князь? Разве не лучше вам лично возглавить ревизию?

— Мне нужно лично наведаться на уральские заводы. У государства есть очень глобальные планы на бывшие производства Щербатовых. Наш военно-промышленный комплекс испытывает большие нужды на уральскую сталь.

— Опасно лично отправляться на такую поездку. — поляк задумчиво почесал седую отросшую бородку, — Сомнительно, что рабочие воспримут вас так хорошо, как вы можете это представить. Всё же, они продолжают помнить о том, что Урал способен восстать в едином рабочем порыве.

— Именно для этого и нужно, чтобы я прибыл самолично. Рабочие увидят, что над ними не нависает тяжёлый кулак очередного изверга-помещика, а разумный промышленник, который своих работников уважает. Тем более, ни от кого не смог укрыться тот факт, что временно, но всё же были и у меня конфликты с царской властью. Быть может, что и это получится обернуть на свою сторону.

— Быть может, что это сработает. — хмыкнул Казимир, вновь погружаясь в документы, — В таком случае, ваша светлость, желаю вам удачи в ваших начинаниях. Со своей стороны обещаю сделать всё, чтобы к вашему возвращению с Урала документы были приведены в порядок.

Я пожал руку поляку и всунул ему документы, позволяющие ему осуществлять управление на подчинённых мне предприятиях, после чего принялся собираться в поездку. Она обещала быть не самой быстрой и лёгкой, потому сразу же в простом вещевом мешке оказался сменный набор белья, мыльно-рыльные принадлежности, несколько пачек патронов к собственноручно изобретённому пистолету, небольшой запас провианта и алюминиевая фляжка с чистой водой, которая должна была использоваться в качестве небольшого сухого пайка на время поездки.

Зачем мне нужен вещмешок, а в простонародье «сидор», если у меня есть возможность воспользоваться первым классом одного из многочисленных поездов, направляющихся в сторону уральских городов? А причина была в самом простом, самом банальном популизме. Само собой, что никаких специализированных институтов политических технологий я не заканчивал, но как только рабочие увидят перед собой не очередного богача, а равного с ними человека, то и отношение ко мне окажется значительно теплее. Внешний вид решает слишком много. Не зря правители многих стран моего времени не снимая носят военную форму во время конфликтов. Нужно будет и потом придумать что-то более серьёзное и подходящее, но всё потом. Сначала нужно произвести на рабочих положительное впечатление, и оно может сделать для меня многое.

Станционный колокол провожал нас глухо, словно сквозь вату, его звук терялся в утреннем тумане, окутавшем перрон как плотное покрывало. Москва провожала нас неярким рассветом, когда солнце едва пробивалось сквозь пелену облаков, окрашивая всё в серо-голубые тона. Обычный пассажирский поезд, не царский спецсостав и не роскошный частный вагон, а обычное железнодорожное купе первого класса — наш выбор на это путешествие. Княгиня Ольга стояла у окна, её пальцы в тонких кожаных перчатках едва касались холодного стекла, за которым мелькали последние огни столицы, провожающие нас в долгий путь на Урал. Её профиль, чёткий и холодный, как гравюра, отражался в стекле, смешиваясь с проплывающими пейзажами.

Я сидел напротив, разложив на откидном столике бумаги — отчёты уральских управляющих, финансовые сводки, списки поставок. Каждый лист был испещрён цифрами, пометками, вопросами, требующими немедленного решения. Смерть старого князя Щербатова оставила после себя не просто пустоту, а гигантский механизм, который теперь нужно было запустить заново, проверить каждую шестерёнку, каждое соединение. Поезд набирал скорость, ритмично постукивая на стыках рельсов, и этот звук сливался с тиканьем карманных часов, лежащих рядом с документами — два метронома, отсчитывающих время до нашей встречи с промышленной империей, которая теперь стала нашей. Пусть и временно, но нашей.

Ольга отвернулась от окна, её взгляд скользнул по разложенным бумагам, но не задержался на них. Она сняла шляпу, и свет от лампы в купе упал на её волосы, собранные в строгую причёску — ни одной золотистой пряди не выбивалось из-под шпилек, ни одного намёка на несовершенство. Всё в ней было таким — выверенным, холодным, безупречным. Даже траурное платье, чёрное, без единого украшения, сидело на ней так, будто было частью её самой. Она достала из дорожного саквояжа книгу — томик Толстого в тёмном переплёте, — но не открыла его, а просто держала в руках, будто это был не предмет для чтения, а защита от ненужных разговоров со своим законным супругом.

Проводник принёс чай в стаканах с подстаканниками — серебряными, с гербом железной дороги. Пар поднимался густыми клубами, смешиваясь с дымом от моей папиросы. Ольга отодвинула свой стакан, даже не притронувшись к нему. Между нами висело молчание — не комфортное, а тяжёлое, как свинец. Мы оба думали об одном — о том, что ждёт нас впереди, — но наши мысли шли параллельными курсами, не пересекаясь. Она — о потерянном деде, о разрыве с прошлым. Я — о контрактах, о рабочих, о том, как удержать в руках то, что досталось нам не просто так.

Ночь застала поезд где-то под Нижним Новгородом. Ольга наконец прилегла на узком диване, повернувшись лицом к стене, но по ритму её дыхания я понимал — она не спит. Я же продолжал работать при тусклом свете лампы, делая пометки карандашом, который то и дело приходилось затачивать. Цифры плясали перед глазами, складываясь в суммы, которые ещё недавно казались фантастическими — обороты, прибыли, инвестиции. Теперь это была моя повседневность.

К утру пейзаж за окном начал меняться. Ровные поля сменились перелесками, потом показались первые холмы — предвестники Уральских гор. Воздух стал другим — более резким, с привкусом металла и угля. Мы приближались к промышленному сердцу России, и даже сквозь закрытые окна купе чувствовалось его дыхание.

На станциях теперь попадались рабочие в замасленных бушлатах, инженеры в кожаных куртках, купцы с тяжёлыми перстнями на пальцах — люди, чья жизнь была связана с заводами. Их взгляды, брошенные на наш поезд, были полны любопытства — они уже знали, кто едет, и чего ждать от новых хозяев.

Когда проводник объявил, что до нашего назначения остаётся полчаса, Ольга наконец поднялась с дивана. Она подошла к зеркалу, поправила причёску, надела шляпу — всё те же точные, выверенные движения. Ничего лишнего. Ничего, что выдавало бы волнение. Но я видел, как напряжены её плечи, как плотно сжаты губы. Для неё это было не просто деловой поездкой — это было возвращение в места, где прошло её детство, но теперь уже в новом статусе.

На месте нас встретила машина с очень приметным водителем за ней, стоящим подле капота с табличкой «Князь Ермаков». Сам мужчина выглядел отнюдь не как простой водитель для высокой персоны — высокий, с развитой мускулатурой и лихо закрученными усами, напоминая Чарльза Бронсона в исполнении Тома Харди, как я его моментально и окрести. Его легко можно было бы принять за человека, способного крушить лица в пьяном угаре где-то в дешёвом кабаке, но никак не катать на дорогостоящем автомобиле князей. Хотя, сколько раз за свою долгую жизнь я ошпаривался на том, что встречал людей по их внешнему виду?

— Ваша светлость? — «Бронсон» удивлённо посмотрел на меня, переводя взгляд с моей аккуратно одетой жены на меня, больше похожего на солдата, только недавно вернувшегося с фронта, только побритого и помытого.

— Именно. — я протянул раскрытую ладонь, сверкнув золотым перстнем на указательном пальце правой руки, — Полагаю до ближайшего завода вы нас повезёте?

— Не только до ближайшего. — водитель удивлённо пожал мою руку, почтительно поклонившись при этом сопровождающей меня жене, — Я всегда возил князя Щербатова, когда он прибывал на Урал с инспекциями. У нас тут дороги отнюдь не везде проложены, а если в седле много времени проводить, то и всё гузно сбить можно. — «Бронсон» немного сконфузился и посмотрел на княжну, — Прошу прощения, ваша светлость.

— Тебя как вообще зовут?

— Епихондрий, ваша светлость. Как родители при рождении окрестили, так всю жизнь с этим именем и хожу.

— Наградили тебя именем родители. — я хлопнул водителя по плечу, — Бронсоном я тебя звать буду. Очень уж ты на него похож.

— А кто это?

— Английский преступник такой. Ему столько лет заключения назначили, что прожить столько не одному человеку богу не отведено. Он по стольким тюрьмам успел пожить, что у тебя и твоих родственников пальцев на руках не хватит.

— Дак я же не преступник, ваша светлость. — водитель перекрестился, — Чур меня! Чур!

— Никто и не говорит, что ты закон земной и небесный нарушаешь. Просто очень на него ты сильно смахиваешь, а имя твоё всё больше на болезнь смахивает. Потому давай мы тебя по-простому звать будем, как мне на язык лучше ложится.

Мы сели в машину и быстро двинулись в сторону ближайшего города. Бронсон молчал и уверенно держал машину на дороге. К сожалению, здешний край знал слишком немного знал о асфальтированных дорогах, а потому нам приходилось трястись на целой горе ухабов, из которых и состояли здешние дороги. Конечно, амортизация машины работала исправно, но ничего приятного из этой поездки извлечь не получалось.

— Бронсон, ты мне скажи честно, дружище, меня кто сегодня на заводе ждёт? — я смотрел на тонкий фанерный планшет, на котором были зацеплены листы с последними отчётами в которых царил полный бардак.

— Управляющий заводом. Он как только узнал, что вы прибыть собираетесь, то безвылазно сидит на производстве. Его будто раствором цементным приклеили. Всё указания раздаёт, рабочим вопросы раздаёт.

— А на заводе имеются сейчас старшие смен?

— Конечно. Приезд князя приездом, но работа продолжаться должна.

— Ты в лицо их знаешь?

— Конечно, ваша светлость. С каждым лично знаком. Мастеровых многих тоже лично знаю.

— Тогда действуем таким образом, Бронсон. Я когда к управляющему прибуду, то ты зови всех рабочих в кабинет. Мне с ними переговорить надобно. Только тех вези, которые авторитет среди остальных имеют, чтобы общее настроение всего остального завода передать смогли.

— Понял вас, ваша светлость. Приведу всех — там не меньше десятка человек будет. Все авторитетные, давно работают, могут сразу за всех слово держать.

— Отлично. Таких мне и необходимо заполучить.

Кабинет управляющего заводом оказался именно таким, каким я его и ожидал увидеть — просторным, но до безобразия перегруженным ненужной роскошью, словно хозяин этих стен пытался компенсировать отсутствие вкуса количеством дорогих безделушек. Стены, обитые тёмным дубом, были увешаны портретами прежних владельцев завода в массивных золочёных рамах, причём изображения старика Щербатова занимали почётное место прямо за спиной управляющего — словно незримый надсмотрщик, наблюдающий за происходящим. На огромном дубовом столе, покрытом зелёным сукном с вытертыми от времени пятнами, царил организованный хаос — кипы бумаг, чернильные приборы с засохшими чернилами, несколько телефонов с потрёпанными шнурами, а между ними — серебряный подстаканник с недопитым чаем, в котором плавала полурастворённая ложка варенья. Воздух был густым от запаха табака, дорогих духов и чего-то затхлого, будто здесь годами не открывали окна.

Сам управляющий, Ипполит Семёнович Глуховцов, встретил меня у дверей с таким подобострастием, что у меня невольно скривились губы. Он был невысок, плотно сбит, с лицом, напоминающим мокрую булку — рыхлым, бледным, с мешками под глазами и вечно влажным лбом, который он то и дело вытирал платком. Его сюртук, дорогой, но явно тесный, обтягивал живот так, что пуговицы казались готовыми отлететь в любой момент, а жирные пальцы с коротко остриженными ногтями беспокойно перебирали край стола, будто ища точку опоры.

— Ваша светлость, какая честь! — его голос звучал неестественно высоко, словно он нарочно поджимал горло, чтобы казаться услужливее. — Мы так ждали вашего визита! Всё подготовлено, всё устроено, как вы приказали!

Он засеменил вокруг меня, как перепуганный бульдог, то поправляя несуществующие складки на моём пиджаке, то торопливо смахивая пыль с кресла, которое и так выглядело безупречно чистым. Его глаза, маленькие и блестящие, как у грызуна, бегали по моему лицу, выискивая признаки одобрения, но найдя лишь холодную отстранённость, он засуетился ещё больше.

— Вот здесь, ваша светлость, вы можете расположиться, — он указал на кресло за своим столом, словно предлагая мне занять его место, — а я пока доложу о текущем положении дел. У нас всё идёт по плану, ну, почти по плану, небольшие задержки с поставками угля, но это временно, совсем временно!

Я молча обошёл стол и сел в кресло, нарочно не приглашая его садиться. Мои пальцы потянулись к ближайшей папке с отчётами, но Глуховцов тут же загородил её собой, залепетав что-то о том, что бумаги ещё не систематизированы, что нужно время, что…

— Ипполит Семёнович, — я прервал его мягко, но так, что он сразу замолчал, — вы управляли этим заводом при покойном князе. Скажите мне честно: сколько времени потребуется, чтобы навести здесь порядок?

Его лицо дрогнуло, на лбу выступили капли пота, которые он тут же вытер платком.

— Порядок? Да у нас полный порядок, ваша светлость! Просто небольшие… нюансы, временные трудности…

Я откинулся в кресле, изучая его реакцию. Всё в нём кричало о лжи — дрожащие руки, бегающий взгляд, нервные подёргивания губ. Этот человек годами покрывал воровство, мирился с халтурой, закрывал глаза на нарушения — и теперь боялся, что правда всплывёт.

За окном кабинета послышались шаги — Бронсон вёл рабочих. Скоро здесь соберётся десяток мастеров, и тогда я услышу правду. А пока… пока я наслаждался тем, как Глуховцов ёрзает на месте, словно школьник, пойманный на списывании.

— Садитесь, Ипполит Семёнович, — я указал на стул напротив. — Давайте поговорим начистоту. Пока у нас есть время до прихода остальных.