Князь поневоле. Искупление

Глава 17

Время текло быстро и неумолимо. День за днём, неделя за неделей мне приходилось проводить время в сжатых кабинетах «Марса», стараясь руководить вверенным мне отделом, прекрасно понимая, что это отнюдь не моё направление. В механике я понимал постольку-поскольку, а потому всё больше швырялся идеями в своих сотрудников, отправляя им на откуп работу над техников. Да, в государственных хранилищах уже лежала целая вязанка чертежей и несколько томов производственной документации, указывающей как, какими методами, из каких ресурсов и так далее, нужно было производить танк, но даже так меня не отпускали. Александра всерьёз заинтересовала идея моторизации и механизации войск, а потому вертелся как юла, стараясь удовлетворить всё нарастающие аппетиты постоянно развивающейся военной промышленности.

— Княже, ты ведь так и про праздники забудешь.

Стоило отдать должное Семёну, ведь он, в отличие от меня, всё это время не утопал в документах, а потому не отпустил счёт времени. За всё то время, которое я тратил целые тонны бумаги, казак занимался тестированием стрелкового вооружения и рассекал по столице на подаренном ему мотоцикле, выступая в качестве моего личного вестового. К моему удивлению, казака такая роль нисколько не принижала, и он с радостью принимал письма, вновь запрыгивая на сиденье мотоцикла и, задорно рыча двигателем, уезжал вдаль по узким столичным улочкам.

— Ты о чём?

Я оторвал взгляд от белых линий на голубом чертеже и посмотрел на себя в зеркале. Увиденное меня поразило — на меня смотрел не полный здоровья дворянин, светловолосый и розовощёкий, а стандартный офисный клерк с худыми щеками, осунувшейся спиной. От такого зрелища меня передёрнуло. Казалось бы, что такого в трёхмесячной работе по полтора десятков часов за столом, постоянной руганью с работниками и вечными поломками, которые приходилось экстренно чинить? Оказалось, что беспокойный сон, литры свежего абиссинского кофе и вечное нервное напряжение в ожидании нового косяка очередного механизма, шедшие рука об руку с таким темпом труда, слишком сильно влияли на моё состояние.

— Новый Год на носу, княже, — настоятельно проговорил телохранитель, тыча пальцем в сторону большого отрывного календаря, на котором красовалась яркими красными символами дата «27 декабря», — Пора бы отдохнуть и подарки родным покупать. Ладно жене своей — подарок найти тебе будет не сложно, но нужно ведь и матери с сёстрами в Томск отправить.

Осознание правоты казака ударило по мозгам. Для меня всегда было большой проблемой выбирать подарки для родных, даже в просвещённый и технически удобный двадцатый век. Никогда мне не хотелось дарить всяческие бессмысленные побрякушки, которые будут радовать даже не глаза одаряемого, а лишь пыль, которая будет годами покрывать подарок где-то на полке.

Взгляд метнулся на стол. Он был наполнен бесчисленным количеством чертежей, чертёжных принадлежностей, листов, записок и чёрт чего знает ещё. Слишком долго и часто я пользовался этим столом, полностью позабыв об уборке. Даже тяжесть наконец дала знать о себе за последние несколько месяцев. Нужно было отдохнуть и заняться делами, которые слишком давно требовали от меня внимание. В конце концов, официально я был лишь специалистом с полной свободой в своих решений, а потому короткий новогодний отпуск будет лишь в помощь.

Следующий же столичный вечер встретил меня хлопьями снега, густыми, как кусочки пуха из разорванной перины, медленно кружащимися на зимнем морозном воздухе. Улицы, которые в последнее время я успел запомнить, как серые от фабричного дыма и унылые, теперь сверкали под толстым слоем свежего снега, будто усыпанные алмазной крошкой. Фонари, который в городе было значительно больше, чем суммарно по всей остальной стране, уже были зажжены, несмотря на раннее время. Они отбрасывали тёплые жёлтые круги на тротуары, по которым спешили московские жители, закутанные кто в тёплое пальто, кто в шубы, а кто в самые простые тёплые фуфайки и даже ватники грязно-зелёного цвета. Дыхание многочисленных прохожих превращалось в лёгкий пар, растворяющийся в морозном воздухе. Предновогодняя суета захлестнула город, и даже сквозь стук колёс моего автомобиля пробивался гул голосов, смеха, звона колокольчиков на дверях магазинов. Я правил машиной, стараясь понемногу встроиться в неожиданно увеличившийся траффик в столице, отпустив Семёна заниматься своими делами.

Я начал с Кузнецкого Моста, где располагались самые дорогие и модные магазины. Витрины сияли огнями, за стеклом мерцали драгоценности, шёлковые ткани, флаконы духов, выстроенные в идеальные ряды, словно солдаты на параде. Здесь, среди этой роскоши, я надеялся найти что-то достойное для Ольги. Наши отношения после свадьбы так и не сложились в ту гармонию, о которой я мечтал, размышляя о сущности семейных отношений. Она была холодна, как этот декабрьский вечер, а мои попытки согреть её теплом разбивались о стену её равнодушия. Может, подарок смягчит её сердце? Я перебирал варианты: брошь с сапфиром, похожим на её глаза, или, быть может, редкую иностранную книгу, ведь она любила читать. Но всё казалось либо слишком безликим, либо слишком напыщенным. В конце концов, я остановился на тонком серебряном браслете, украшенном гравировкой в виде ветвей — символ роста, надежды на то, что между нами ещё может что-то прорасти.

Далее мой путь лежал в ГУМ, где царила настоящая новогодняя феерия. Под высокими стеклянными сводами, украшенными гирляндами, толпился народ: дамы в мехах, кавалеры в строгих костюмах, дети, заворожённые сверкающими игрушками из элитных магазинов столицы. Воздух был наполнен ароматами кофе, шоколада и хвои — где-то неподалёку стояла ёлка, её запах смешивался с духами и запахом кожи новых сапог. Я пробирался сквозь толпу, чувствуя, как снег с моих сапог тает, оставляя мокрые следы на вычищенном до состояния зеркала мраморном полу. Здесь, среди бесчисленных прилавков, я искал подарки для матери и сестёр. Для матери — тёплую шаль из тончайшей кашмирской шерсти, поставки которой, после продолжающегося восстания на полуострове, начали увеличиваться. Мне удалось найти точно такую же шаль, какую она носила в молодости, по её рассказам. Для сестёр — коробки конфет от Абрикосова, наборы для вышивания с замысловатыми узорами, поскольку они, как и другие девицы высшего сословия, любили вышивать, и для младшей — куклу в народном костюме, которую она давно выпрашивала в письмах из Томска, не имея возможности отправиться самой в столицу.

Но даже среди этого изобилия я чувствовал себя потерянным. Подарки казались слишком обыденными, лишёнными души. Я хотел, чтобы в каждом из них была частица меня, чтобы, раскрывая коробки, мои названные родные почувствовали, что я думал о них, выбирая. Семён, видя мои метания, лишь качал головой и говорил, что я слишком усложняю, ведь дорог был сам факт подарка и приложенное внимание, а не его стоимость в столичных лавках.

Когда основные покупки были сделаны, мы отправились в менее пафосные кварталы, где атмосфера была проще, но оттого ещё более праздничной. Уличные торговцы предлагали горячие пироги с мясом и капустой, их дымок вился в воздухе, смешиваясь с запахом горячего сбитня. Дети катались на коньках по замёрзшим лужам, их смех звенел, как искусно исполненные колокольчики. Уже там, в небольшой лавке старьёвщика, я нашёл подарок не для родных и близких мне людей, а для самого себя — нож из дорогой дамасской стали, рукоять которого была сделана из редкого абиссинского чёрного камня.

Подарок для Семёна был найден совершенно случайно в одном из английских автомобильных лавок, которых в последнее время, несмотря на ухудшение отношений между странами, начали появляться с удивительной скоростью. Всё же, Британия была первой страной по производству транспорта, работающего на горюче-смазочных материалах, до сих пор сильно превосходя в этой области отечественное производство.

Семён сильно полюбил самый обычный мотоцикл, но лысая резина не позволяла ему передвигаться так спокойно по суровым, покрываемым льдом, улицам нашей северной столицы, но когда на глаза мне попались покрышки с белым контуром, на которых был отпечатан главный символ Лондона — Тауэр, то сразу потянулся за кошельком из испанской тонкой кожи. Сейчас меня нисколько не волновала сумма, которую пришлось бы выложить за подарок, и даже в тот момент, когда продавец назвал цену в половину тысячи царских рублей, на столешнице перед ним сразу же оказалась стопка из пятисот, ещё не успевших стать деревянными рублей, купюрами по десять монет.

К вечеру, когда снег начал идти ещё сильнее, а улицы постепенно пустели, мы завершили наш марафон. Багажник автомобиля был забит коробками и свёртками, а я, уставший, но довольный, смотрел на огни Москвы, отражающиеся в снегу.

Следующие несколько дней прошли в приятной предновогодней суете. Казалось бы, у меня даже в московском имении было достаточно слуг, которые могли выполнить все нужные мне действия без моего пригляда, но я просто не мог сидеть спокойно. Особенно сильно во мне проснулся до того плотно дремавший внутренний повар, просыпающийся немногим чаще, чем ацтекский Кетцалькоатль. Никогда особенно сильными кулинарными навыками я не обладал и похвастаться знаниями блюд не мог, но в тот момент из меня вырвался настоящий салатный демон. Я захотел удивить своих домашних величественным списком салатов, которые они никогда не могли попробовать в своей жизни, а потому в самый последний декабрьский день работал на кухне наравне с отделением кухарок, трудящихся для того, чтобы заставить яствами новогодний господарский стол. Я резал ингредиенты если не как кухонный комбайн, то уж точно, как заправский шеф-повар. В руках ощущалась лёгкость, и к шести часам вечера на столе стояло несколько громоздких стеклянных чаш, наполненных миксом из овощей, мяса, вездесущего, пусть и не уральского, но любимого мною всем сердцем майонеза. Кто-то его ненавидел, другие восхваляли, и я точно происходил из второй группы.

Вечер наступал медленно, нехотя, устало, будто декабрьский мрак не решался разрушить предновогодний уют, который окутал наш дом. Окна гостиной, затянутые морозными узорами, пропускали лишь мягкий свет фонарей с улицы, смешавшийся с тёплым сиянием ламп под абажурами внутри дома. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая дрожащие тени на стены, где уже висели рождественские венки, перевитые красными атласными лентами и шишками. Запах хвои, воска, сладкого яблочного пирога с корицей наполнял воздух, такой густой от множества запахов, что его, казалось, можно было потрогать рукой.

Я сидел в кресле, держа в руках бокал с вином, и наблюдал за Ольгой. Она стояла у окна, задумчиво проводя пальцем по стеклу, следя за тем, как снежинки тают, едва коснувшись поверхности. На ней было платье тёмно-зелёного бархата, которое делало её кожу почти прозрачной в этом свете. Сегодня она была другой — не холодной и отстранённой, а тихой, почти уязвимой. Когда я вручил ей браслет, она не просто кивнула, а на мгновение прижала его к груди, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не видел с самого дня свадьбы. Может, это и было началом.

Мы не говорили о Томске, но мыслями я был там. Мать, наверное, сидела сейчас в гостиной нашего большого имения, где высокие потолки всегда делали зимние вечера особенно долгими. Она наверняка куталась в ту самую шаль, что я ей прислал, а сёстры перешёптывались у ёлки, разглядывая подарки. Там, в Сибири, снег был глубже, мороз крепче, но от этого праздник казался ещё более настоящим, чем здесь, в столице. Я закрыл глаза и на секунду представил их смех, звонкий, как лёд под ногами, и голос матери, читающей вслух рождественскую историю. Это явно пробудились воспоминания старого обладателя тела, и эти приятные ощущения передались мне.

Но тут Ольга обернулась, и её взгляд встретился с моим. Она не улыбнулась, но и не отвернулась, а просто тихо сказала:

— Салют скоро начнётся.

И правда — за окном уже сгущались сумерки, и где-то вдали, со стороны Кремля, должны были вот-вот разорвать небо первые огни.

Мы вышли на балкон, закрываясь меховыми полушубками. Мы вышли на балкон, несмотря на холод. Воздух был колючим, обжигал щёки, но мы стояли плечом к плечу, глядя на тёмный горизонт. И тогда — разрыв. Золотой веер рассыпался над Москвой, осыпая город искрами, которые гасли, не долетев до земли. За ним — ещё и ещё, синие, красные, зелёные, будто кто-то разбросал по небу драгоценные камни. Грохот залпов прокатывался по улицам, отражаясь от стен домов, и на мгновение весь город замер, заворожённый этим зрелищем. Городские власти явно не экономили на развлечениях для всего народа. Ольга невольно прижалась ко мне, и я почувствовал, как её плечо дрожит — от холода или от чего-то ещё.

И в тот самый миг, когда последние золотые искры салюта, подобно угасающим звёздам, медленно растворялись в зимнем небе, в доме раздался оглушительный грохот. Дверь в гостиную взлетела настежь с такой неистовой силой, что оконные стёкла задрожали в переплётах, а хрустальная подвеска люстры закачалась, рассыпая по комнате тревожные блики. Ворвавшийся слуга был подобен призраку — его обычно румяное лицо теперь отливало мертвенной бледностью, широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, отражали отблески огня из камина, создавая жутковатое впечатление, будто в них самих пляшут адские языки пламени. Его грудь судорожно вздымалась, будто он пробежал не одну версту по снежным сугробам, а пальцы, побелевшие от напряжения, впились в дверной косяк с такой силой, что казалось, вот-вот раздавят дерево в щепки.

— Ваше сиятельство… — его голос, обычно такой чёткий и подчинённый, теперь напоминал скрип несмазанных дверных петель, сорвавшийся на хриплый шёпот, в котором слышались отголоски нечеловеческого страха, — Беда…

Это единственное слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, обжигающее, как раскалённое железо. Он не продолжил, не посмел или не смог, но выражение его лица, искажённого предчувствием катастрофы, говорило красноречивее любых слов. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто испуг — это была та первобытная паника, что охватывает человека, столкнувшегося с чем-то настолько чудовищным, что разум отказывается принимать эту реальность.

Ольга отпрянула от меня, как от прокажённого. Тот мимолётный мост понимания, что на мгновение возник между нами под мерцанием праздничных огней, рухнул в одночасье. Её лицо вновь стало ледяной маской, но теперь в нём читалось не просто привычное равнодушие — в напряжённых уголках губ, в чуть расширенных зрачках я увидел нечто новое: инстинктивный, животный страх. Будто в тот же миг, когда слуга произнёс своё роковое слово, она уже знала — ничего прежнего больше не будет.

Моё сердце, только что наполненное тёплым предвкушением праздника, вдруг сжалось в комок ледяной боли. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в набатный колокол, и этот звук, нарастая, заглушал всё вокруг — и треск дров в камине, и далёкие смешки прислуги из коридора, и даже приглушённые взрывы новогодних фейерверков, ещё продолжавшиеся где-то за стенами дома. Внезапно я осознал, что дышу слишком часто, но воздуха катастрофически не хватает, словно кто-то невидимой рукой сжал мою грудную клетку в тисках.

Но слуга так и не сказал, в чём дело. Он только стоял, дрожа, и в его взгляде читалась мольба поторопиться.