Князь поневоле. Искупление

Глава 18

Мне казалось, что я лечу. Карета неслась по заснеженным улицам Москвы с такой скоростью, что город превращался в размытую полосу огней и разноцветных пятен, а снег, хлеставший в стекло, сливался в сплошную белую пелену. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, каждый удар отдавался в висках горячей пульсацией. Я не помнил, как выбежал из дома, как крикнул Семёну, как заскочил на сиденье, не дав себе даже накинуть шубу. Рукав рубахи, прилипший к раме распахнутого окна, промерз насквозь, но я не чувствовал холода — только жгучую, всепоглощающую тревогу, сжимающую горло, как петля из колючей проволоки.

— В ангар, — рявкнул я Семёну, который завёл машину и плюхнулся за руль.

Когда мы ворвались на территорию завода, то первое, что я увидел, было зарево. Оно висело над горизонтом, кроваво-оранжевое, пульсирующее, будто живое чудовище, вырвавшееся из преисподней. Это зарево не просто освещало ночь — оно пожирало ночную тьму, выгрызая её неровными языками пламени. Каждый его всплеск оставлял на сетчатке кровавые отпечатки, каждый пульсирующий вздох этого адского светила заставлял сердце сжиматься в животном ужасе.

Отблески его, похожие на брызги расплавленного металла, прыгали по снегу, превращая белоснежный покров в грязное месиво из пепла и копоти. Они ползли по стенам соседних корпусов, оставляя за собой длинные, дрожащие тени, которые извивались, как призраки повешенных. Лица рабочих, освещённые этим дьявольским светом, казались не человеческими лицами, а страшными масками — впалые глазницы, резкие тени под скулами, рты, застывшие в немом крике. Они стояли кучкой, сгорбленные, придавленные невидимым грузом ужаса, не смея приблизиться к эпицентру катастрофы. Их фигуры напоминали стаю испуганных ворон, застывших перед лицом неведомой опасности.

Только когда я, обезумев от предчувствия, выпрыгнул из кареты и рванул вперёд, сквозь толпу, кто-то из них — молоденький мастеровой с лицом, искажённым страхом — вскрикнул, хватая меня за рукав:

— Ваше сиятельство, нельзя! Ещё рванёт! — его голос сорвался на визгливую ноту, а пальцы впились в мою одежду с такой силой, будто пытались удержать не меня, а саму смерть, рвущуюся вперёд.

Но его предупреждение утонуло в оглушительном гуле, доносящемся из эпицентра взрыва — низком, угрожающем рокоте, похожем на рычание разъярённого зверя. Воздух дрожал от этого звука, наполняясь запахом расплавленного металла и горящего масла — тяжёлым, удушающим, въедающимся в лёгкие. Где-то в глубине руин что-то с грохотом обрушилось, и в тот же миг из развалин вырвался новый язык пламени, осветив всё вокруг на мгновение ослепительно-белым светом, от которого на глазах тут же выступили слёзы.

Пожар потух не сразу, но когда он утих, то стало понятно, что от ангара осталась лишь могила. То, что когда-то было гордым ангаром — высокие своды, массивные дубовые ворота, стрельчатые окна с чугунными переплетами — теперь лежало в хаотическом беспорядке. Кирпичи разлетелись, часть из них была разрушена целиком, некоторые даже спеклись в странную массу от чудовищной температуры, а самые жуткие, казалось, взорвались изнутри, оставляя после себя пыльные красные ошмётки.

Рядом лежал фрагмент несущей балки ангара — его скрутило в затейливую спираль, будто это был не толстый стальной брус, а восковая свеча в горячих руках. Недалеко, в груде серого щебня, торчала железная арматура, концы которой разошлись и распушились. От тяжёлых полутонных ворот остались только крупные щепки, разбросанные в радиусе сотни шагов. Некоторые из них вонзились в землю, как штыки винтовок, другие обуглились до матовой черноты.

Воздух вокруг пах не просто гарью — он полностью состоял из него. Густой, маслянистый дым стелился по земле, цепляясь за сапоги, заползая в лёгкие едким, химическим вкусом. Это была не просто гарь от пороха, ведь в ней угадывался сладковатый привкус расплавленной меди, кислый оттенок подгоревшей резины и что-то ещё, отчего во рту сразу появлялась густая слюна, а глаза начали слезиться.

Но самым большим ужасом был не пейзаж вокруг, а состояние моей настоящей гордости. То, что вообще осталось от машины, теперь даже отдалённо не напоминало тот грозный механизм, над которым я работал последние месяцы. Стальной корпус, броня которого на местах достигала трёх дюймов, теперь был развернут буквально наизнанку и напоминал распустившийся цветочный бутон, а не грозную машину. Танк взгрызли как тонкую консервную банку из жести, вывороченную мощным взрывом. Тяжёлая шестиугольная башня лежала в стороне, смятая так, будто её сжимали тесками для великанов. Гусеницы, ещё недавно массивные и чётко собранные после десятков часов беспрерывного труда, теперь выглядели как расчленённые конечности, разбросанные по всему периметру.

Кабина, где должен был сидеть механик-водитель, теперь была ничем иным, как ворохом из перекрученного металла. Приборы, рычаги, вообще всё, что было выверено, отрегулировано, настроено мастерами своего дела, теперь перешло в состояние груды бесполезного лома. А посередине, там, где должен был находиться мощный дизельный двигатель, зияла пустота — механизма просто не было. Остались только обгоревшие провода, торчащие обрывками нервов, оставляя только напоминание о том, что здесь некогда билось сердце страшной стальной махины.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Где-то рядом кричали люди, кто-то звал врача, кто-то пытался тушить тлеющие обломки, но всё это казалось далёким, ненужным. В голове гудело, будто взрыв произошёл не здесь, а внутри меня.

Кто?

Этот вопрос жёг мозг. Кто мог это сделать? Кому было нужно уничтожить его? Танк был не просто машиной — он был моим детищем, воплощением месяцев бессонных ночей, чертежей, споров, проб и ошибок. Он должен был изменить всё. А теперь…

Не прошло и десяти минут с того мгновения, когда я зашёл внутрь разрушенного ангара, как территорию производства буквально наводнили сотни полицейских, военных и опричников. Последние здесь были с самого начала — следили за сохранностью завода, но определённо сплоховали, не выполнив возложенные на них обязательства.

— Твою-то налево… — это было единственное, что смог сказать Семён, сняв с головы шапку и смотря на тлеющие руины, — Это кто же на такое способен?

— Это диверсия, Семён. Взрывчатку слишком профессионально заложили. Танк просто вывернуло наизнанку — явно знали, куда укладывать взрывчатку. Профессионально сработано.

Я посмотрел на казака и протянул руку к кисету с папиросами, который он вытянул из внутреннего кармана шинели. Телохранитель посмотрел на меня с удивлением, но всё же вынул один белый бумажный столбик с завёрнутым внутрь крепким южным самосадом. Я сунул папиросу между губ, после чего чиркнул несколько раз зажигалкой и наконец затянулся плотным сизым дымом. По лёгким словно прошлись грубой наждачкой, и я закашлялся, но эта боль смогла привести меня в чувство. Не будь рядом со мной Семёна с сигаретами, то я долго мог бы стоять в этом исступлении, неспособный соображать нормально.

— Держи, — я сунул папиросу обратно телохранителю и стал усиленно вертеть шестерёнками в голове.

То, что это была именно направленная диверсия — сомнений не было. Взрывы были направлены правильно. Если бы попытались просто испортить технику, то можно было бы не поднимать весь ангар на воздух, а значит у него был либо доступ к чертежам, либо источник, который что-то очень хорошо понимает в танке.

Я осмотрелся по сторонам, стараясь найти хоть какую-то внешнюю зацепку, чтобы понять, как диверсанты смогли пробраться сюда. Обычные следы было искать уже бесполезно — вокруг было слишком много людей, которые шастали туда-сюда, рассматривая происходящее и затаптывая зацепки. Впрочем, уже сейчас было понятно, что моей ошибкой было не настаивать на том, чтобы переместить танк в одну из военных баз под контроль солдат. Всё же, там шастало значительно меньше людей и каждого проверяли на контрольно-пропускном пункте, тогда как даже по заводу легко могли зайти абсолютно случайные люди, которые придумали убедительную легенду или просто затесались через целую кучу рабочих, проходящих через несколько выходов, поскольку большая часть заводов даже не была укрыта забором со всех сторон.

— Ваша светлость!

Ко мне подбежала троица людей в форме. По ним даже внешне можно было понять, что к обычным силовикам никакого отношения они не имеют и меня посетило сразу несколько вооружённых опричников, коллеги которых сейчас активно отталкивали в сторону многочисленных зевак, что уже сотнями собирались вокруг продолжавших тлеть останков ангара с грудой металла, некогда бывших тяжёлой бронированной машиной.

— Мне доложили одному из первых. Где была охрана⁈ Возле ангара всегда должен был находиться патруль! Какого чёрта происходит⁈

Я хотел было дать волю эмоциям, схватить опричника за грудки, но сумел вовремя остановиться и удержать себя от ошибки, а потому сжал ладони в кулаки и перекатился с пяток на носки, хотя чувство злости переполняло меня.

— Их убили, — сразу ответил разведчик, — Мы обнаружили их тела. Они обгорели, и оружия среди них не было.

— Людей опросили?

— Никто не слышал выстрелов. Похоже, что их убили не из огнестрельного оружия.

— А из чего? — я вновь едва не закричал, — Рядом с Москвой неожиданно образовались северные племена с луками, которые решили просто так отстрелять патруль опричников? Я ещё раз напоминаю тебе, что это был единственная готовая единица такой техники в сотню тысяч рублей! — вдох, выдох, и я смог хоть немного удержать ярость, — Надеюсь, что вы хотя бы усилили охрану около архива⁈

По удивлённому лицу охранника я понял всё. Это было слишком странно, что разведчики не догадались совершить столь логичный манёвр после уничтожения уникальнейшей единицы вооружения.

— Семён, в машину! Бегом! Едем в архив!

Мы мчались по ночной Москве с такой скоростью, словно нас преследовали сами дьяволы. Машина, немного подпрыгивая на булыжниках, поскрипывала и стонала, будто прямо сейчас развалится на части, но Семён гнал автомобиль вперёд, выжимая педаль газа просто в пол. Я сидел, вцепившись в подлокотники до побелевших костяшек. Мысли роились с такой скоростью и хаосом, что хотелось включить оглушающую музыку, но даже подобия музыкальной системы в машине не было. Рядом лежало два автомата, которые я успел вынуть из-под сиденья вместе с боекомплектом.

Было понятно, что простое уничтожение танка не было столь оправданным. Да, это принесёт убыток царской казне, но если остались чертежи и конструкторы, занятые ранее в создании первой модели, то построить новую машину — вполне возможно, несмотря на высокую цену единицы. К тому же, вторая единица будет создана её быстрее, чем первая, поскольку основные ошибки были учтены.

По всей логике, если нападавшие были разумны, то нападение будет не в одном месте. Столичная полиция и большая часть опричников будет отправлена в сторону подорванного ангара, а значит охрана в остальных местах ослаблена.

Когда мы подъехали к зданию архива, то первое, что я услышал, был выстрел. Резкий, сухой, как хлопок бича. Потом ещё и ещё.

Здание архива, массивное, серое, с высокими окнами, зарешеченными чугунными прутьями, стояло в глубине двора, окружённое каменной стеной. Но сейчас его тишина была нарушена — из-за углов выскакивали тени, короткие вспышки выстрелов освещали фасад на мгновение, оставляя после себя лишь густой пороховой дым.

Мы выпрыгнули из машины, и в ту же секунду пуля просвистела у меня над головой, едва не оставив у меня на голове новый шрам. Я сразу же прыгнул в сторону, стараясь скрыться за преградой. Пули застучали по углу каменной стены, за которой я скрылся, стуча смертельным звоном.

Солдаты, охранявшие от нападавших архив, держали оборону у главного входа и изредка стреляли из окон. Их было не больше десятка — всё больше молодые, побледневшие от неожиданной схватки, но точно не дрогнувшие. Они залегли за мешками с песком, за каменными парапетами, стреляя короткими и точными очередями. Их командир, коренастый прапорщик с окровавленным рукавом, что-то кричал, но его голос тонул в грохоте хлеставших винтовок и хлопков револьверов.

Атакующих было значительно больше. Гораздо больше, чем можно было ожидать раньше. Террористы двигались как стая волков, используя каждую тень, каждую неровность местности. Одни лезли на пролом, стреляя прямо на ходу из винтовок, карабинов, ружей и револьверов, другие перебегали от укрытия к укрытию, стараясь как можно быстрее подойти к зданию архива. Кто-то закрывал лица платками, тогда как оставшиеся открывали лица.

Не сговариваясь, мы бросились вперёд, пригнувшись. Семён бежал первым, его автомат коротко плевался очередями, заставляя напавших на архив прижиматься к укрытиям. Казак овладел автоматом на прекрасном уровне, а потому ни один патрон не был растрачен впустую. Я же двигался за ним, пользуясь всеми преимуществами автоматического оружия — как только враг поднимался из-за своего укрытия, то я сразу же отправлял в его сторону короткую очередь. Расстояние было плёвым, и на такой дистанции пули рубили врагов в мясной фарш. Патроны таяли очень быстро, буквально на глазах, но и запал нападавших быстро ослабевал. Автоматы скашивали их, как свежую зелёную траву, но солдаты дрогнули. Раскатисто ухнули несколько гранат, осколки зажужжали по каменной кладке и стенам архива. Раненых было очень много, а потому оставшиеся в живых отошли внутрь здания, а атакующие, испытав прилив сил, двинулись с удвоенной силой на штурм. Казалось, что вот-вот будет победа, но наших двух автоматов просто не хватило. Террористы прижали нас ответным огнём ружей, которые на столь сверхмалой дистанции били не рассеянным веером дроби, а плотным свинцовым кулаком.

— Идём! — крикнул я казаку, чувствуя оглушение, — Двигаемся!

Семён поднялся и выдал длинную очередь веером в половину магазина. Его шинель рвануло попаданием, но телохранитель продолжал стрелять. Я прыгнул вперёд и очередью срезал двух стрелков. Они сидели слишком рядом, и потому их головы взорвались спелыми арбузами, ещё больше заливая кровью двор архива.

Двор архива превратился в ад. Где-то горел фонарь, разбитый пулей, и его масляное пламя лизало стену, отбрасывая чудовищные тени. Кто-то кричал — не то от боли, не то от ярости. На ступенях лежал убитый солдат, его рука всё ещё сжимала винтовку, будто он и после смерти пытался защитить вход. Мы прорвались внутрь.

В коридорах бойня продолжилась с удвоенной силой. Здесь, в этих вытянутых бетонных кишках, пистолетные пули вжикали о стены, летели рикошеты, каждый свист которого заставлял сердце сжиматься. Нас приходилось идти вперёд, переступая через окровавленные трупы, но, несмотря на лёгкие ранения, мы шли вперёд, стараясь не допустить врага до толстых ворот архива. Уже было понятно, что вряд ли они смогут уйти, а потому будут биться до конца.

Их осталось не больше пяти человек. К тому моменту, как мы врывались из-за угла, то они крепили заряд к толстым петлям, вертя головой и скучковавшись около дверей. Они точно не были профессиональными военными — скорее наспех подготовленными диверсантами, которых уже загнали в угол.

Пока мы пробирались по коридорам, то с одного из солдат я успел подобрать гранату на деревянной рукояти, которую сейчас и вытянул из-за своего пояса. Две секунды — и крышка была свёрнута, запальный шнур выдернут, и граната полетела из-за угла по коридору.

— Пригнись!

Взрыв оглушительной волной прошёлся по коридору, засвистели осколки, а затем настала тишина, звенящая в ушах. Я выглянул из-за угла и заметил лишь окровавленную кучу тел, которая лежала горкой подле металлических дверей архива. Кто-то корчился, нужно было бы вытянуть их, оказать первую помощь, но тогда эта светлая мысль не пришла мне в голову, и я прижал приклад к плечу, опустошая магазин.

Теперь все были мертвы.