Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

26. Вилла под Агридженто

— Никто не знает, почему другр выбрал облик женщины, дети, — сказала Эбигейл Дэйвеншоу, слыша, как прекращается возня в постелях.

Она чувствовала, что все любопытные юные глаза прикованы к ней.

— Некоторые считали, что он мог принимать облик любого, кого пожирал. Другие же полагали, что он становился похожим на того, кого оплакивал. Что это существо было способно на… какого-то рода любовь.

— А оно могло бы притвориться одним из нас? — спросила Зоря. — Если бы захотело?

— Нет, дитя, теперь не смогло бы, — ответила Эбигейл улыбнувшись.

— Потому что оно мертво, — подхватил Энтони. — Марлоу убил его в орсине.

Вообще-то, его убил доктор Бергаст. Если верить Чарли, который видел это собственными глазами. Однако Эбигейл не стала поправлять мальчика. Пусть верят, что это сделал Марлоу.

— Но что, если оно не умерло? — не унималась Зоря. — Что, если оно просто притворилось мертвым?

— А вдруг это Майкл? — выпалил Энтони.

Майкл на другом конце комнаты отозвался жутким гудением. Кто-то захихикал.

— Тише, тише. Все не так. Оно является во сне или в видениях, — продолжила Эбигейл. — Оно не забирается в кровать в ночной рубашке.

— А вы его видели? — спросила маленькая Шона.

Эбигейл задумалась. Сквозь ставни проникал теплый бледный свет сицилийской луны. Пахло садом. Она поерзала, сидя на краю кровати Зори.

— Видела ли я? — переспросила она со слабой улыбкой.

Девочка охнула:

— Извините, мисс Дэйвеншоу. Я не хотела…

Эбигейл подняла руку.

— Все хорошо. Я понимаю, что вы хотели спросить. И нет, мне не довелось побывать рядом с другром, слава богу. Но все мы должны соблюдать осторожность.

— На тот случай, если он вернется, — серьезно добавила малышка.

— Будем надеяться, что этого не случится. А теперь спать, — решительно сказала Эбигейл.

— Но что, если вдруг есть еще один, мисс Дэйвеншоу? Что, если у другра есть… друг?

— Или два друга? — испуганно спросила Зоря.

Кровать Энтони заскрипела.

— А что, если их пятьдесят? — спросил он.

— Или миллион!

Эбигейл встала и хлопками призвала всех замолчать. Наступила тишина.

— Вы должны знать, что здесь вы в безопасности, дети, — строго произнесла она. — Хватит на сегодня рассказов. Спите. Спокойной ночи. Пусть вам приснится праздник. И не забывайте, что утром у вас занятия.

Она не была уверена, что стоит так открыто говорить с малышами о друграх. Оскар не одобрял таких бесед, хоть никогда и не заявлял об этом прямо. Но она пришла к выводу, что Карндейл сгорел как раз из-за тайн и недосказанностей, и решила никогда больше ничего не скрывать. А эти дети слишком уязвимы, слишком подвержены опасности — даже здесь, в этом новом убежище, которое она пыталась создать, у них не будет нормального детства. Не стоит и пытаться поддерживать его видимость. Притворяться, что ничего не происходит, куда опаснее, чем говорить правду.

Оставив дверь полуоткрытой, Эбигейл бесшумно зашагала по коридору, проводя кончиками пальцев по стенам темной виллы. Конечно, она не могла насладиться видом из окна, но знала, что дальше на холме к югу находится разрушенный древнегреческий храм, а за ним начинается море. До самой деревни спускалась узкая грунтовая дорога, далее поворачивавшая в сторону Агридженто. Она могла лишь догадываться, что думают сицилийцы о них, странных английских гостях с их странными детьми, ведущих уединенный образ жизни.

Вилла была невелика и совсем не походила на поместье Карндейл. Восточная половина ее пришла в упадок — крыша там обвалилась, обнажив внутренние помещения. Но другая половина оставалась пригодной для жилья — постройка в классическом стиле эпохи Просвещения, двухэтажное каменное здание с широким балконом по всему фасаду, многочисленными окнами и изогнутой парадной лестницей, выходившей на дорогу для экипажей. Из задней галереи можно было попасть на большую прямоугольную террасу с решетчатыми беседками для вьющихся растений. Именно сюда, на террасу над частными садами, и выскользнула Эбигейл Дэйвеншоу, чтобы немного подышать свежим ночным воздухом и встретиться со стоявшей на страже Комако Оноэ.

Со времен пожара в Карндейле та сильно изменилась, похудела и нарастила мышцы. Эбигейл чувствовала это, когда обнимала ее. Комако всегда отличалась умом и надежностью, но теперь в ее голосе сквозила суровость, от которой у Эбигейл разрывалось сердце. Что еще хуже, после возвращения из Испании и ужасной встречи с тамошним глификом — а Эбигейл была уверена, что Комако не рассказала ей и половины происшедшего, — она, казалось, была преисполнена ярости, связанной со смертью того неприятного человека, Бэйли, и всех тех, кого они потеряли за прошедший год. Комако принесла тревожные вести о том, что второй орсин запечатан, а его глифик убит; мрачные предупреждения об Аббатисе, о которой Эбигейл слышала только в сплетнях; загадочные намеки на некий Темный талант, которые Комако не понимала или не хотела объяснять, а также предостережение самого глифика о том, что все их старания могут оказаться бессмысленными. Эбигейл ощущала, как сильно все это тяготит Комако. Судьба несправедлива к детям, к тому, что им пришлось вынести. Эбигейл очень беспокоилась о девочке, как беспокоилась о всех них.

К этому времени Комако уже десять дней как вернулась из Малаги и каждую ночь, не смыкая глаз, высматривала тварь, которая бродила за стенами виллы. Как будто ей нужно было на что-то охотиться. Изуродованные туши пока что больше не встречались, но Эбигейл знала, что они найдут их и что тварь ждет своего часа. Пройдя по террасе, она замерла в ожидании. По лицу и рукам пробежал теплый ночной ветерок. Слышалось дыхание Комако.

— Малыши спят? — спросила она.

— Спят? — позволила себе улыбнуться Эбигейл. — Думаю, нет, мисс Оноэ. Скорее всего, рассказывают друг другу истории о ваших подвигах в Испании. Мисс Кроули сейчас встанет и утихомирит их. Уж очень их заинтересовали вы и другры.

Чуть помолчав, она добавила:

— Они рады, что вы вернулись. Рядом с вами они… ощущают себя в безопасности.

— И зря.

Эбигейл склонила голову в знак согласия:

— Как ваше лицо? Заживает?

И вновь наступила пауза, во время которой Комако, должно быть, пристально вглядывалась в темноту за стенами.

— Мази помогают, — сказала она наконец. — Похоже на сильный солнечный ожог. Кстати, чуть раньше я слышала, как приезжал какой-то экипаж. А вы слышали?

— Нет, не слышала.

Кончиками пальцев Эбигейл разгладила повязку на лице и шагнула вперед. Если к ним пришли гости, она скоро узнает об этом, а сейчас в первую очередь нужно обсудить неотложные дела.

— Как ваше дежурство?

— Все спокойно, — ответила Комако тихим низким голосом. — По-прежнему никаких признаков. Звезды сияют ярко, и видно всю местность до храма. Конечно, много теней, есть где спрятаться. Вы уверены, что это не просто дикое животное?

— Я ни в чем не уверена.

Комако помолчала.

— Какое животное может оторвать голову у дикой собаки? — задумчиво спросила Эбигейл. — И разбросать ее внутренности по кругу?

— Оскар думает, что это другр.

— Я знаю, о чем думает господин Чековиш.

Комако прочистила горло и тихо сказала:

— В Барселоне я видела… тела. Разорванные на части. Мистер Бэйли был уверен, что это сделал другр. По его словам, чудовище забрало одного мальчика, юного заклинателя. Мистер Бэйли также был уверен, что оно охотится и за ним. Он был очень напуган. Я рассказала ему о том, что произошло в Карндейле, но его это не убедило. Думаю, именно поэтому он принес себя в жертву испанскому глифику. Должно быть, решил, что все лучше, чем ждать, пока тебя найдет другр.

— Доктор Бергаст уничтожил другра в орсине. Это собственными глазами видел молодой мистер Овид. А мистер Бэйли не видел.

— Ну, Чарли что-то видел.

Накинув на плечи шаль и нащупав ровную поверхность каменных перил, Эбигейл оперлась на них. В словах Комако слышалась тревога. По саду вновь прошелся теплый ветерок, колыхая лимонные и апельсиновые деревья. Пролетел запах ползучего розмарина со слабым привкусом морской соли.

— Неужели мы все боимся того, что уже произошло, мисс Оноэ? — спросила вслух Эбигейл. — Как боялся мистер Бэйли в Испании и как боится мистер Чековиш здесь? В последнем письме мисс Куик пишет, что в Париже происходит что-то странное и она это чувствует. Другр отбрасывает длинную тень. Боюсь, мы все еще находимся в этой тени.

Поверх ее руки легла ладонь девушки в перчатке.

— Может, их несколько, этих тварей, — предположила Комако.

Эбигейл не ответила. Слова Комако отражали детские страхи. Конечно, и ей самой приходили в голову подобные мысли, она знала старые истории о пяти талантах, которые отправились за орсин, но потерялись и испортились. Но эти истории всегда казались ей всего лишь легендами. Своего рода сказками, в которых все эти испорченные таланты исчезли одни за другим, кроме одного, и она не была готова рассматривать другие варианты, по крайней мере сейчас. Эбигейл осторожно положила вторую ладонь поверх перчатки Комако.

— Руки все еще болят?

— Только когда я работаю с пылью, — ответила та.

В этот момент двери галереи распахнулись. Послышались чьи-то шаги, стук нескольких пар обуви, зашелестела одежда. Эбигейл вопросительно склонила голову. Вдруг Комако резко вздохнула и отстранилась, кто-то засмеялся. Эбигейл окликнул голос, которого она не слышала уже больше месяца, и тут же ее обхватили сильные руки — гораздо более сильные, чем она помнила, — и она нежно уткнулась лицом в смятую рубашку, пахнущую потом и пылью. Глаза ее внезапно наполнились слезами, и те покатились по щекам.

Это был Чарли.

Он вернулся.

Кэролайн Фик, пожилая усталая женщина, стояла на краю освещенной свечами террасы, вдыхая теплый сицилийский ночной воздух, ожидая, пока от Чарли отойдут налетевшие на него друзья — бледный пухловатый мальчик Оскар со светлыми взъерошенными волосами, повелительница пыли Комако с блестящими темными глазами и худая женщина с повязкой на лице: должно быть, та самая мисс Дэйвеншоу, которую Чарли обнял так, как будто она была его матерью. Все они на время позабыли о миссис Фик. Сердце Кэролайн не переставало болеть после Водопада, когда она, спотыкаясь, вернулась в окутанные туманом переулки к фургону и обнаружила, что ее малыши исчезли, потерялись, пропали навсегда. Каким-то образом она понимала, даже когда вместе с Дейрдре осторожно опускалась к докам, что все остальные погибли. Эту уверенность она посчитала своего рода посланием с того света и с тех пор все дни была погружена в скорбь.

Лишь сейчас, спустя несколько недель, при виде Чарли, протягивающего руки к слепой женщине, при виде вытиравшей слезы Комако и смеющегося Оскара она вновь ощутила себя по-настоящему живой.

И у нее до сих пор оставалась Дейрдре, сидевшая сейчас внутри дома, в плаще с вуалью, похожая на статую в мерцании свечей. Дейрдре, медленно превращающаяся в глифика и теряющая остатки человечности. Дейрдре, тихонько шевелившая листьями, которая нуждалась сейчас в заботе еще больше прежнего. А еще оставался Чарли, Чарли с заключенной в нем болезнью, испорченной пылью, которая словно приросла к нему, и она, Кэролайн, плохо понимала природу этой связи. Юноша уже по привычке осторожно взмахивал и двигал рукой, в которой жила и расползалась пыль Марбера.

Та самая пыль, что уничтожила Джека Ренби — Клакера Джека, — сжала его и заставила рухнуть под собственным весом, а потом разлететься на куски. Она часто видела эту сцену во сне по ночам и просыпалась от ужаса. С тех пор она еще кое-что узнала, а подозревала и того больше. Ей было известно, что находящаяся в руке Чарли пыль — пыль, которая была в Марбере и пережила его, — была веществом другра, той самой субстанцией, из которой состоял другой мир, мир мертвых. По-видимому, это вещество могло связываться лишь с одним живым талантом за раз. Почему им оказался именно Чарли, а не кто-то другой, почему Чарли избежал ужасной участи мистера Ренби, Кэролайн не знала. Но она четко помнила, что увидела в последние минуты жизни Ренби орсин, окно в иной мир.

И другров внутри.

С тех самых пор она не рассказывала об этом Чарли. Сначала ей хотелось узнать больше. Понятно, что пыль Марбера, испорченная пыль другра, — это редкое сильнодействующее вещество, которое хотел получить мистер Ренби. За ней охотилась костяная ведьма. И те зловещие беспризорники с глазами убийц и грозными ножами, следовавшие приказу Аббатисы. Но это и неудивительно, если пыль способна вернуть талант и, более того, открыть путь в иной мир.

Чуть позже их с Дейрдре уложили спать в вытянутой заброшенной комнате, почти пустой, с нарисованными на потолке выцветшими херувимчиками. Утром, проснувшись и увидев, что Дейрдре спит, положив теплую головку ей на руку и подставив похожие на веточки отростки с плеч солнечному свету, проникавшему через высокие окна и падающему на листочки в форме сердечек, Кэролайн ощутила огромное облегчение. Ребенок был в безопасности, и они наконец-то добрались до виллы под Агридженто.

Тихо поднявшись, миссис Фик пристегнула протез. Ночью кто-то принес сюда ее чемоданы с порошками, настойками и маслами, а также тщательно упакованные стопки редких рукописей и дневников. Она вспомнила оставшегося в Эдинбурге брата и понадеялась, что он с божьей помощью еще жив и здоров. Белый камень на полу слепил глаза. Из сада за окнами раздавались детские голоса.

Оставив Дейрдре в тишине этого места, Кэролайн пошла по коридорам с высокими потолками и стенами с осыпающейся штукатуркой к кухне. Вилла казалась заброшенной. Стены были бледными, деревянные двери — темными, а пустота и свет из окон делали все здание настолько непохожим на Карндейл, насколько это вообще возможно. На Карндейл с его мрачными проходами, тайнами и древними печалями. Постепенно Кэролайн уверилась в мысли, что это подходящее место для детей и всех выживших — место, где можно начать все сначала.

И сердце ее вновь заболело при воспоминании о детях, которых она потеряла: о Брендане, Шеймусе, Виславе и Мэдди — обо всех них. Они были бы здесь так счастливы.

В огромных кухнях в больших раковинах мокли терракотовые горшки. В печах лежал холодный пепел. Есть Кэролайн не хотелось. Отстегнув протез на кожаных ремнях, она положила его на грубый дощатый стол, на котором стояла синяя миска с апельсинами. Протез выглядел старым, потрепанным, изношенным от долгого использования. Его нужно было смазать. Она осторожно потерла культю.

Стоя у открытого окна, она принялась наблюдать за играющими в саду детьми и за их воспитательницей, стоявшей под лимонным деревом и раздающей указания, и в этот момент учуяла запах гниющей плоти. Через минуту из коридора в кухню зашел Оскар. Не один. За ним в дверной проем протиснулось покрытое пятнами крови огромное существо, при каждом шаге тихонько хлюпающее и оставляющее на плитках пола вязкие следы.

Оскар застенчиво надвинул на глаза очки в проволочной оправе — судя по всему, только недавно сделанные.

— Миссис Фик, надеюсь, вы хорошо выспались, — поприветствовал ее мальчик. — Вы нашли, чем перекусить? В кладовой есть сушеные хлебцы и лимонный конфитюр…

Но Кэролайн просто стояла, завороженно глядя на великана из плоти. Оскар неуверенно посмотрел на своего спутника, затем перевел взгляд обратно.

— Вы еще не знакомы с Лименионом? Лименион, это миссис Фик. Та самая, в свечную лавку которой мы пробрались в ночь перед пожаром. Я тебе о ней рассказывал.

— Р-рух, — пробормотал великан из плоти, пошевелив складкой из тьмы на месте рта.

— Лименион, — осторожно и вежливо повторила имя Кэролайн. — Очень приятно познакомиться.

— Р-р-рх-хух-х, — прорычало создание.

— Я же говорил, что она милая, — прошептал Оскар и с благодарностью посмотрел на миссис Фик.

Та постаралась собраться с мыслями.

— А ты Оскар Чековиш, насколько я помню? Ты вырос. И раньше не носил очки.

В груди у нее разливалось незнакомое тепло. Это было счастье. Она вспомнила, как мальчик пришел в «Свечную Олбани» со своими друзьями. Казалось, это было целую жизнь назад. Тогда он очень боялся и выглядел маленьким.

Оскар покраснел:

— Мисс Дэйвеншоу сказала, что вы не откажетесь взглянуть на надписи, которые мы нашли под прачечной. В потайной комнате.

Кэролайн моргнула:

— Я думаю, Чарли тоже хотелось бы пойти туда со мной.

— Чарли? — Оскар усмехнулся, закатив глаза. — Он просидел с мисс Дэйвеншоу до самого восхода. В любом случае толку от него там не будет. Разве что свечку подержать. Но я часто бывал в той комнате, с тех пор как мы ее нашли, и пытался понять смысл символов. Она вырезана прямо из известняка, я вам покажу. Пойдемте.

— Р-р-р, — тихо проурчал стоявший в дверном проеме великан из сочившейся плоти.

Кэролайн взяла свой протез, и Оскар повел ее через разрушающуюся виллу с пустыми комнатами и широкими бледными коридорами. Восточная часть была разбита, сквозь провалы в потолке виднелось небо, на стенах оставили свои следы потоки воды. Крыша местами провалилась. Они прошли по некому подобию бального зала, заставленного мебелью с накинутыми на нее белыми простынями. Великан из плоти, Лименион, все это время держался чуть в стороне. Оскар остановился, чтобы взять с полки фонарь. Повернув налево, они двинулись через широкий дверной проем и вышли под желтые лучи солнца, оказавшись в восточном конце сада. Затем проследовали вдоль высокой живой изгороди к прачечной — пустому кирпичному зданию среди листвы. Свет проникал в него через маленькие грязные окна. Внутри пахло животными.

Но вот Оскар зажег фонарь и показал на дальний угол, где в полу виднелся встроенный люк. Лименион ухватился за железную скобу и легко поднял крышку люка. Показались уходящие в темноту ступени, и Кэролайн ощутила дрожь нетерпения. Оскар стал спускаться по ступеням, а Лименион остался стоять на месте. Поначалу Кэролайн почти ничего не видела, только очертания древних канделябров, расставленных по полу пещеры. Но потом мальчик зажег свечи, переходя от одного канделябра к другому, и вскоре подземное помещение озарилось оранжевым мерцанием. На волосах заплясали тени, в очках отразились светящиеся язычки пламени. Улыбнувшись ей, мальчик раскинул руки.

У Кэролайн перехватило дыхание.

Такой красоты она еще не видела.

Как и говорил Оскар, помещение походило на вырубленную в известняке вытянутую пещеру с высоким потолком и сверкающими, словно расплавленными, гладкими стенами, в которых были вырезаны ниши, заполненные свитками и томами в кожаных переплетах. В воздухе пахло старостью. В дальнем конце, наполовину скрытом мраком, стоял длинный каменный алтарь, за которым висел красочный гобелен. Настоящее произведение искусства, на создание которого, вероятно, была потрачена целая жизнь.

Но самым необычным были символы, вырезанные на каждой свободной поверхности — на стенах, на полу и даже на потолке. Странные рунические письмена, копии которых привез к ней в Эдинбург Чарли. Они следовали друг за другом, казалось бы без всякой системы, оставленные здесь самыми разными руками на протяжении поколений. Были тут и изображения, и геометрические фигуры, и завитки, и узоры. Кэролайн оставалось только ахать и, раскрыв рот, вращать головой по сторонам.

— У меня было такое же ощущение, когда я впервые увидел их, — с улыбкой сказал Оскар.

Она подцепила когтем протеза канделябр и медленно прошлась вдоль одной стены, слегка проводя пальцами по известняку, прохладному на ощупь.

— Вы можете их прочесть? — спросил Оскар, и голос его отразился от стен.

Кэролайн не была в этом уверена. Она прошла по всей длине пещеры до алтаря, за которым висел таинственный гобелен, прибитый к камню много веков назад. Жутковатая на вид вещь, нижняя половина которой отражала верхнюю, только с инвертированными цветами. На нем был изображен пейзаж: пересеченная местность, дорога в обрамлении деревьев, средневековый город на холме и река вдали. Маленькие фигурки, похожие на детей, и пять стоящих среди них темных рогатых силуэтов — должно быть, другры. В самом центре гобелена был выткан символ, отличающийся по стилю от всего остального, но очень знакомый. Два скрещенных молота на фоне восходящего солнца.

— Это герб, — тихо сказал Оскар. — Герб Карндейла.

Еще Кэролайн увидела на гобелене огромного другра в цепях, гораздо больше остальных, который входил в солнце сверху и выходил снизу, из его огненного глаза. Как будто солнце было дверью между мирами. На морде чудовища выделялись жуткие зубы и красные глаза.

— Это орсины, — сказала Кэролайн, нехотя отходя от гобелена. — Вот что здесь показано. Изгнание Первого Таланта и создание орсинов.

Она подняла канделябр и посмотрела на Оскара, который внимательно слушал ее, протирая очки о рубашку.

— Вот почему на гербе два молота. По одному на каждый орсин. Не знаю, понимал ли Генри значение этого символа, украшавшего поместье. Но он старше института, гораздо старше.

Кэролайн обошла алтарь, изучая резьбу на полу.

— Вот, видишь? И тут тоже.

— А кем они были? — спросил мальчик. — Ну, те, кто построил все это?

— Они называли себя агносцентами. Последние из них умерли пару столетий назад. Они не были талантами, но жили рядом с ними. Были кем-то вроде… хранителей. Сомневаюсь, что осталось много подобных сооружений. Наверное, это была особенно важная библиотека. Невероятно ценная. Согласно преданию, агносценты искали талантов и приводили их в свои святилища.

— Как Элис и мистер Коултон.

— Да. Только агносценты были еще и хранителями знаний о талантах и об их истории. Они скорее походили на… монахов-еретиков, вооруженных очень острыми ножами. В эпоху Возрождения, и даже раньше, их общины существовали по всей Европе и Северной Африке. В одной легенде говорится об агносцентах, живших на Святой земле во время Первого крестового похода. На схожих принципах было основано братство тамплиеров. Большинство святилищ агносцентов были уничтожены во время охоты на ведьм в семнадцатом веке, а общины их истребили. Я всегда считала, что, на свою беду, они были слишком уж скрытными. И из-за этого их знания были утрачены.

Оскар внимательно прислушивался, едва моргая огромными глазами за толстыми стеклами очков.

— Может, что-то из этого поможет… Марлоу, миссис Фик?

Кэролайн вдруг ощутила, как каменные стены посреди необычной тишины давят на нее. Возможно, это скрытое помещение действительно ключ ко всему. Оно точно хранило в себе тайные знания. Достав из кармана юбки блокнот с карандашом, она вздохнула:

— Ах, дитя, этого я сказать не могу.

Чарли Овид устало спустился по ступенькам террасы в сад, на залитые багровым светом заходящего солнца гравийные дорожки. По саду разливались запахи розмарина и лимонов. Весь день Чарли провел с мисс Дэйвеншоу в ее темном кабинете, рассказывая о произошедшем в Эдинбурге и Лондоне. О постоянном дожде, о страшной девушке, которая умела ломать кости одним движением пальцев, об огромном подземном мире изгоев, о личе в клетке и о потопе. О безжалостных беспризорниках-убийцах, старший из которых вырвал у него кольцо отца и назвал его по имени. Кое о чем он умолчал — о самом личном, — но Эбигейл интересовала в первую очередь испорченная пыль, которая проникла в его плоть и заразила его. Женщина проводила кончиками пальцев по тыльной стороне его руки, ощупывая ороговевшую плоть, и далее, к ребрам и груди. Она просила повторить Чарли то немногое, что он слышал о корреспонденте Клакера Джека — таинственной Аббатисе, которую упоминала и миссис Фик. На лице Эбигейл отражалась усталость, руки походили на руки старухи.

— Значит, к вам вернулся ваш талант, мистер Овид? — спросила она.

— Миссис Фик сказала, что это не мой талант. Это пыль. Она, как паразит, питается мною.

— Но вы можете исцеляться, мистер Овид.

— Да. Но все же после исцеления остаются небольшие бледные шрамы, похожие на паутину. Их почти не видно, но они есть.

Эбигейл кивнула, потом уселась на стуле поудобнее, вытянув перед собой постаревшие руки, и не спеша поведала о том, что происходило на вилле в его отсутствие. Рассказала о растерзанных трупах диких собак и о страхе Оскара; о Комако и о том, как та изменилась после посещения Вальядолида, Барселоны и Мохакара; а также о том, как испанский глифик обжег кожу на ее лице и руках и что он сообщил про второй орсин.

— Он существует, мистер Овид. И находится где-то под Парижем. Мисс Элис написала, что они с мисс Риббон почти нашли его. Но парижский глифик был давно убит, а орсин запечатан. Об этом мисс Элис некогда рассказывал доктор Бергаст; и, похоже, он говорил правду.

Чарли резко поднял голову, в груди у него заныло.

— Запечатан? Значит, он существует, но мы не можем им воспользоваться? Мы не сможем добраться до Мара?

Мисс Дэйвеншоу подняла руки, успокаивая его.

— Запечатан — это не то же самое, что уничтожен. Возможно, есть какой-то способ воспользоваться им. Мне кажется, что мы еще многого не понимаем.

— А есть ли вообще какие-то намеки на то, что нам теперь делать?

— Нам известно лишь одно. Та женщина, что много лет назад убила глифика и запечатала второй орсин, — это Аббатиса.

Сквозь щели ставней вытянутыми полосами на стол падали солнечные лучи.

Чарли нервно сглотнул. Все это было наполнено каким-то ужасным смыслом.

— Та самая Аббатиса?

— Вряд ли их существует две.

— Все зацепки ведут к ней, — медленно произнес Чарли. — И она же хотела получить пыль Марбера.

— И судя по всему, хочет до сих пор, — продолжила мисс Дэйвеншоу. — Она довольно известна в этой части света. Она управляла парижской общиной десятилетиями, даже когда я была еще совсем юной. Где точно находится эта община, нам неизвестно. Но орсин должен быть где-то поблизости. Согласно испанскому глифику, Аббатиса запечатала свой орсин очень и очень давно. Возможно, она уже мертва, а под ее именем скрывается теперь кто-то другой. Либо…

— Либо она хаэлан, — закончил Чарли, сжимая кулак и ощущая, как пыль лениво скользит под кожей. — Никто другой не может прожить настолько долго.

Мисс Дэйвеншоу кивнула и мрачно повторила:

— Либо она хаэлан.

Позже, выйдя в сад, улегшись на каменную скамью, освещенную багровым светом заходящего солнца, и закрыв глаза, Чарли попытался осмыслить услышанное.

Итак, второй орсин запечатан.

Мар.

Мар до сих пор потерян в том, другом мире.

Но не успела мрачность этих мыслей поглотить его, как вдруг зазвучал знакомый голос. Приоткрыв глаза, Чарли увидел над собой темный на фоне заходящего солнца силуэт Комако. В воздухе будто повисла дымка. Он приподнялся, но Ко не сводила с него взгляда.

— Ну? — наконец произнесла она. — Не хочешь рассказать, что случилось с твоей рукой?

Чарли рефлекторно вздрогнул и спрятал одну руку под другой, хотя никакого смысла в этом не было, ведь слухи о его заражении быстро распространились.

Комако была облачена во все черное. Ее покрасневшее лицо шелушилось, как будто она долго находилась на солнце, — последствия встречи с глификом из Испании. Странно, что на руках у нее не было перчаток, а на тыльной стороне кисти виднелась болезненная сыпь. В глазах ее читалась озабоченность, словно она боялась его, словно хотела развернуться и уйти. В целом же она походила на прежнюю Комако, одновременно серьезную, властную и красивую, с заплетенными в тяжелые косы волосами, падающими на спину. Наблюдая за ней, Чарли ощутил в груди боль, болезненную и при этом приятную.

— Покажи, — требовательно сказала она.

Закатав рукав, Чарли повертел рукой в лучах заходящего солнца. Испорченная пыль извивалась темными татуировками до локтя и дальше.

— Несущий пыль… — прошептала Комако и тут же замолчала.

— Что? — Чарли быстро опустил рукав.

— Ничего. Просто… кое о чем услышала, — хмуро покачала головой Комако. — «Несущий пыль предлагает больше, чем знает». Так говорил испанский глифик.

— И что это означает?

— Я точно не поняла и не знаю, пойму ли когда-нибудь. Казалось, что эти слова доносятся откуда-то из-под воды.

И вдруг в один миг Комако будто закрылась. Она странно посмотрела на него:

— Каково это? Ты вроде бы… изменился. И вместе с тем такой же, как и раньше.

— Э-эм… спасибо?..

Ко не отвела взгляд. С тихой напряженностью она продолжала смотреть на него, будто что-то недоговаривая.

Чарли попытался усмехнуться:

— Ну, я… это я. Прежний Чарли, если ты сомневаешься.

— Тебе не больно? Я имею в виду от пыли?

— Не знаю. Вроде все нормально, ничего страшного.

Но поскольку на самом деле ничего нормального не было, он рассказал ей о трупе Джейкоба Марбера и о бутылочке с собранной миссис Фик пылью. О порезах на руке, о том, как в них впиталась испорченная пыль, о заражении. И добавил:

— Немного, конечно, побаливает. Хотя… я просто ощущаю ее под кожей. Как она двигается. Но благодаря ей я снова могу пользоваться талантом. Как-то так.

— Да, я знаю. Оскар уже рассказал.

— Откуда Оскар…

Она наконец-то позволила себе улыбнуться.

— У Лимениона отличный слух, Чарли. Он целых полдня простоял под окном мисс Дэйвеншоу.

— То-то мне показалось, что я учуял подозрительный запах… — не удержался от улыбки и он.

Комако сказала, что вышла проследить за возможным появлением загадочной твари. Чарли уже слышал про страхи Оскара, но сейчас, в тишине теплого сицилийского вечера, все эти опасения казались совершенно необоснованными. Тем не менее он прошелся с ней до дальнего конца стены, мимо ржавых древних ворот, и пересек поле с высокой травой и камнями. Здесь, под Агридженто, их не охранял никто, никакой глифик, так что Чарли предположил, что забраться сюда может кто угодно.

— Ну, здесь полно талантов, — пожала плечами Комако. — Любой бы задумался, прежде чем соваться сюда.

— Любой, но не другр.

Комако почти с укоризной посмотрела на него:

— Кому, как не тебе, Чарли, знать, что другр мертв.

Они пошли дальше. Воздух оставался теплым. Небо на западе окрасилось в насыщенный красный цвет. На холме виднелись остатки древнего храма, а за ним лежало море. Чарли вдруг осознал, как ему не хватало таких мгновений, не хватало близости Комако, и он то и дело бросал на нее удивленные взгляды. Ее платье было тяжелым и запачканным бледной пылью, как будто его носили много дней подряд, а еще в Ко было нечто наполнявшее его грустью. Он не знал, как раскрыть ей свои чувства. Особенно ей. Вот бы рядом была еще и Рибс! С ней разговаривать легче. А потом, безо всякой причины, он вспомнил поцелуй Ко тогда, в Карндейле. Ощущение ее губ на его щеке. Его лицо залилось краской, и Чарли был благодарен за то, что она не смотрит.

Вдруг Комако остановилась, он тоже замер, и она протянула руку к его шее. Чарли не знал, что и думать, но она просто поискала шнур, вытащила спрятанный металлический артефакт и немного подержала его на ладони. Она стояла так близко, что Чарли ощущал запах ее волос.

— Не знала, что он до сих пор у тебя, — сказала она. — Я думала, ты потерял его. Это же кольцо твоей матери, верно?

Он быстро пожал плечами и осторожно отодвинулся.

— Ей передал его отец, — ответил он. — Это все, что у меня от нее осталось. И от него. А что?

— Ничего. Просто… так.

Он бросил на нее недоверчивый взгляд. Несмотря на то что Чарли не собирался делиться с ней никакими подробностями, он вдруг заговорил о светловолосых беспризорниках из Лондона, об их кровожадности, о том, что тот мальчишка по имени Майка говорил о его, Чарли, отце. Что тот работал на Клакера Джека и украл кольцо.

— У меня возникло ощущение, что… он был не очень хорошим человеком, — мягко сказал Чарли. — Что он отвез нас в Америку, только чтобы сбежать. В какой-то степени я могу его понять. Водопад — ужасное место. Но зачем было красть кольцо у Клакера Джека? Это ведь артефакт, который позволяет зайти в орсин. Знал ли об этом мой отец? Знал ли он, что берет?

Косая прядь волос нависла над глазами Комако, придав ей более мрачный вид. Она молчала.

— Я не знаю, каким он был, Ко. Совсем не помню его. Я даже не представляю, что было известно о нем моей маме. Что, если он действительно был нехорошим?

Они стояли среди низких кустарников на заросшей высокой травой поляне. Комако встретилась с ним взглядом и сказала:

— Мы не наши родители.

— Это точно.

— Как бы то ни было, я не считаю, что твой отец был таким уж плохим, — вздохнула она. — Ведь твоя мать любила его, правда? А она была хорошей.

— Наверное.

— Она до последнего оставалась с тобой. Когда было бы проще бросить тебя на произвол судьбы. Вот что значит «хорошая», Чарли.

Они снова двинулись. Чарли вдруг подумал о змеях, которые могли здесь водиться. На уходящих в сторону от участка склонах виднелись темные кроны оливковых деревьев.

— Ко? — тихо обратился он к ней чуть погодя. — А что произошло с тобой в Испании? Ты как-то… изменилась.

Даже в опускающихся сумерках было заметно, как вспыхнули ее глаза.

— Насколько изменилась? Это плохо?

— Нет. Просто… выглядишь грустной.

Она остановилась, убирая с лица прядь волос, и словно хотела что-то сказать, но передумала и уставилась в наступающую ночь. Позади них темнела каменная стена.

— Я устала, Чарли, — произнесла она наконец. — Иногда мне кажется, что я единственная…

— Единственная, кто?..

— Просто… — она подняла руки. — Просто единственная.

Чарли немного помолчал. В окнах виллы позади них зажигались свечи. Доносились тихие звуки пианолы.

— Да, — кивнул он. — И у меня такое же ощущение.

— Я постоянно думаю о Марлоу. Где он? Что ему приходится пережить?

— Я думаю о нем каждый день, — тихо сказал Чарли. — Он приснился мне. В Лондоне, после того как я заразился. Я видел его во сне, но это был будто не сон. Мар был живой. И испуганный. Но он был не один, где бы ни находился. Там был еще один он, второй, но не тот же самый, и он говорил со мной, но был как бы сам не свой. А я думал: если бы только я помнил, каково это — быть там… Может, я нашел бы способ вернуть его. Спасти.

— Он до сих пор жив. Так сказал испанский глифик.

— Но он сказал и то, что второй орсин запечатан, — с горечью в голосе произнес Чарли.

Комако будто пропустила эти слова мимо ушей:

— Ты не виноват. Не виноват в том, что с ним случилось.

— Да.

— Мы все надеемся, что он вернется.

— Да.

— И мы вернем его. Найдем способ.

Комако быстро заморгала и отвернулась, но не сумела скрыть от него слезы в глазах.

— Я другая, Чарли, — продолжила она. — Другая. Я не могу выносить все эти убийства и смерти. Просто у меня такой талант. И у меня это получается, но я не хочу этого.

Чарли вздохнул, ощущая, как громко бьется сердце у него в груди.

Внезапно Комако отстранилась и устремила взгляд в сумерки. Чарли тоже услышал это: низкое рычание и приглушенные звуки разрываемой плоти. Они доносились откуда-то слева. Комако быстро двинулась туда по густой траве.

Чарли последовал за ней, огибая скалистые выступы и напрягая зрение. Сумерки сгущались. Запахло кровью. В траве, скрючившись над трупом дикой собаки, шевелилось нечто огромное и тяжелое, с черной шерстью. Чарли никак не мог разобрать, что же это такое. С влажным треском голова собаки отлетела в сторону, странная тварь замерла, и Чарли ощутил покалывание в руках, тут же сменившееся холодной, незнакомой болью. Комако уже притягивала к себе пыль, а Чарли не мог пошевелиться. Тут огромная тварь встала во весь рост, повернулась к ним, и они смогли ее рассмотреть.

Это был кейрасс. Кейрасс Элис. Со множеством ног, с четырьмя прищуренными глазами со зрачками в виде песочных часов, полудикий, бьющий хвостом по трупу собаки.

— Господи, — прошептал Чарли, ощущая, как бешено бьется его сердце.

Он слышал рассказы о кейрассе от других, но никогда не видел его сам. И никто не видел, со времен Карндейла, когда тот в ярости сражался в пылающем поместье и когда Элис отдала ему клависы, которые существо проглотило, тем самым освободившись. «Эта тварь абсолютно дикая», — подумал Чарли, ужасаясь. Она же сражалась с другром в Лондоне, она же убила Джейкоба Марбера. Но когда Чарли нервно шагнул назад, кейрасс уменьшился, сжавшись сначала до размеров дорожного чемодана, затем кресла, а после обыкновенной кошки. Дикая собака лежала, разорванная на части; внутренности ее были разбросаны, словно в знак предупреждения, но кейрасс просто смотрел на Чарли возмущенными желтыми глазами, как бы говоря: «И что? Как будто ты никогда не делал ничего подобного!» И тут же принялся лениво слизывать кровь с белой передней лапы.

— Чарли? — прошептала Комако, продолжая настороженно сжимать веревку из пыли, но смотрела она теперь не на кейрасса, а на Чарли.

Точнее, на голубое свечение, исходящее от знаков на его зараженной руке. И на тонкую веревочку из пыли, висевшую над той и извивающуюся, когда Чарли удивленно поворачивал запястье. Наконец он разжал пальцы — и облачко пыли рассеялось.

Он поднял голову в недоумении.

— Это невозможно, — с ужасом прошептала Комако.

Позади нее, на западе, погружалось во тьму красноватое небо, и глаз ее не было видно.

— Как ты это сделал, Чарли? Как, черт возьми, ты это сделал?

27. Чудовище

Хмурым серым утром, в последнюю спокойную неделю зимы 1883 года, из Фолкстона вышел совершенно обычный пароход. Пока он медленно пересекал воды Ла-Манша, вдоль его бортов выстроились семейства англичан, показывающих на чаек и с любопытством разглядывающих пропадающие вдали белые утесы. Никому даже в голову не приходило, что, кроме них, на борту судна находится кое-что еще, что можно назвать настоящим ужасом, воплощением зла. В Булони-сюр-Мер рыбаки, чистившие на деревянном пирсе свои сети, оставили это занятие, чтобы понаблюдать за прибытием пассажиров, радостно устремившихся к таможне под крики гостиничных зазывал и кучеров с улицы. Вдоль бледного песчаного пляжа, холодного и унылого, выстроились оставленные на зиму деревянные конструкции для купания. На холме в лучах солнца вырисовывались стены старого замка.

Никто не обратил внимания на девушку в синем плаще, с грубо заплетенными в косы черными волосами и развевающимся при ходьбе лоскутным платьем. А если же кто-то и замечал ее, то нечто в ее облике заставляло сразу же отвести взгляд. Под глазами у нее темнели синяки, на шее поблескивала монета. Со стороны она походила на молодую гувернантку или горничную, только со смуглым лицом и перчатками на руках, никого не сопровождающую и не несущую никакого багажа. У трапа возле таможни туристы неосознанно отшатывались от нее, словно от ледяного сквозняка.

Но любой, кто хотя бы ненадолго задержал взгляд на этой девушке, заметил бы, как она бесшумно вынырнула на засаженные деревьями переулки мимо приезжих англичан, столпившихся у работающих за монеты телескопов, и скользнула мимо гостиниц, не останавливаясь в поисках ночлега или еды. Он увидел бы тень, которую она отбрасывала на булыжники, вытянутую и немного пугающую, и удивился бы этому странному зрелищу, пока девушка пересекала древнюю площадь у собора, спускаясь к окраине, а затем исчезая по старой дороге в Сент-Омер, которая вела в Париж и переходила в еще более древнюю дорогу, ведущую к Риму.

«Вот идет девушка, беззащитная и одинокая. Бедняжка», — мог бы сказать любой сторонний наблюдатель.

Только она совершенно не нуждалась в защите и вовсе не была одинока.

Даже устало шагая прочь от Булонь-сюр-Мер по голой сельской местности, Джета Вайс продолжала ощущать, как за ней тянется другр, оставляя за собой шлейф дыма.

Такова уж особенность тени. Оторваться от нее можно лишь в темноте.

За несколько долгих недель, прошедших после разрушений в Водопаде, она исхудала телом и утомилась душой. Ощущала себя выжатой как лимон, погруженной в свою печаль, не понимала, как теперь ей жить после смерти Клакера, после его жестоких слов, произнесенных, когда он бросил ее в запертой клетке. Какое-то время она бродила по переулкам Уайтчепела, отнимая у незадачливых прохожих еду, монеты и все остальное, что ей могло понадобиться, а иногда просто нападая на них ради развлечения. По большей части ее жертвами становились пьяницы, уличные бродяги и неимущие бедняки. Порой, притаившись на углу, распустив волосы поверх своего лоскутного платья, она пустыми глазами наблюдала за суетой погруженного в туман города. И тогда в голове ее кружила единственная мысль о том, что Клакер Джек отправил ее умирать, бросив на растерзание личу. Тот самый Клакер Джек, что однажды спас ее и оберегал ее все эти годы, пусть и общался с ней по большей части с помощью Рут. Единственный, кто проявлял к ней доброту. Ныне мертвый, растерзанный собственной матерью или раздавленный обломками шатких конструкций под Водопадом в своем утонувшем королевстве. А она ощущала себя настоящей дурой.

И все это время на краю ее зрения находилась другр — ничего не говоря, ничего не требуя, но и не покидая ее. Другр со своей сладостной и тоскливой печалью. Постепенно, по мере того как ужасы Водопада растворялись в памяти, а желтый лондонский туман продолжал клубиться вокруг ног, мысли Джеты обращались к тому юноше, который впитал в себя испорченную пыль, Чарли Овиду.

Чарли, убитому Майкой, по словам этого малолетнего головореза, но оказавшемуся живым у Водопада. И выжившему, по словам другра.

Джета вспоминала его таким, каким видела в эдинбургском соборе, когда он пытался проявить к ней доброту и умолял выслушать его. Таясь в переулках Уайтчепела или спускаясь к верфям, мимо которых проносилась бурая Темза, она наконец осознавала, что Клакер Джек лгал ей и о природе ее собственного таланта. Она не была никаким монстром или чудовищем во плоти. Проходили недели, и другр — ныне тихая и печальная — заговорила о том, что Джета достойна лучшего, что она должна жить и что сама может выбирать свой путь. «Кем же ты станешь, Джета Вайс? Твоя жизнь принадлежит лишь тебе. Живи дальше». И постепенно, словно оправляясь от болезни, Джета начала верить этим словам, поворачивала голову, выискивая другра в темноте, пока мимо с грохотом проезжали повозки.

С каждым днем другр становилась все сильнее. Она больше не появлялась в облике потерянного ребенка. Теперь это была женщина с черными волосами, разделенными посередине пробором и собранными в пучки по обе стороны. На ней были черное платье с высоким воротником, как на портретах эпохи короля Георга, и серебряные кольца на длинных черных перчатках. Она выглядела элегантной, немного чопорной и почти живой. Имени своего она не называла.

И именно другр предложила Джете поехать во Францию. Пыль должна была найти путь в Париж, ко второму орсину. Там они будут ждать ее, как подстерегает свою добычу паук. И пыль сама придет к ним. Речь всегда шла о пыли и о Чарли Овиде — другр пыталась вернуть украденные у нее силы, те силы, которые помогли бы ей пересечь разрыв и найти сына. «Часть меня была отнята… в дверях между мирами. Ее отобрал Генри Бергаст, который находится теперь в другом мире. Он оставил меня здесь. И мне непросто… даже появляться перед тобой. Сохранять видимый образ. Этот мир для меня ядовит. Несмотря на то что силы мои понемногу увеличиваются, я продолжаю слабеть. Я не смогу долго здесь находиться».

Иногда, когда печаль и тоска немного отступали, подобно приливу, Джета задавала призраку вопросы:

— А эта пыль, за которой ты охотишься… Она твоя?

— Была моей. И будет.

— Значит, ты знала его? Ну, того, чей труп был в морге.

— Джейкоб потерял своего брата. Я хотела помочь ему. Он был моим… компаньоном в этом мире и в другом.

— Это ты убила его?

— Нет.

Иногда другр говорила без умолку, передавая обрывки событий давно минувших дней. О том, как она вместе с другими талантами добровольно вошла в орсин. О том, как они охраняли заключенное там ужасное зло. «Но постепенно поставленная перед нами задача нас изменила, — говорило существо. — В этом мире прошли столетия. Постепенно мечты того, кого мы должны были охранять, от кого должны были оберегать мир… стали нашими мечтами. Мечтами моих собратьев. И мы увидели то, чего он боялся. Мы прониклись тем, что он пытался сделать. Он хотел защитить талантливых людей. А что вместо этого? Подобные ему восстали против него, приговорили к смерти заживо. Но он был лжецом. Ему нельзя было верить. И его мечты были ложью».

— Кто это? — спросила Джета.

— Первый Талант. Тот, кому служат мои собратья.

— Но не ты? — спросила Джета, поднимая голову.

— Не я.

И она поверила другру, хоть это и казалось безумием. В канализации под Водопадом между ними установилась некая связь. И Джета ощущала ее жаром, расходящимся по телу.

Неужели прошло всего несколько недель? Казалось, что миновала целая жизнь.

Джета шагала по вечерним улицам французского городка и по мрачнеющим дорогам, пока не стало совсем темно. В сумерках она пробралась через сухие ветки буковой рощи, собрала хворост, достала из кармана юбки кремень и вскоре развела небольшой костер. Ночь выдалась холодной. Ее не заботило, заметит ли кто-то огонь. Вдали от дороги она не боялась ни грабителей, ни разбойников, тем более рядом с ней находилась другр.

Джета сидела у слабого огня, подбрасывая в него столько дров, сколько могла. Грелась у него и наслаждалась теплом. А потом заговорила, ощущая пустоту и обращаясь как бы к другру, но больше всего к себе самой, прислушиваясь к своему голосу, исходящему словно от другого человека.

— Это напоминает мне время, когда я была совсем маленькой. В таборе моего дяди. Мы часто сидели ночью у костра и разговаривали или слушали рассказы других. O Большом пути, о долгой дороге, обо всем, что знали.

Запрокинув голову, Джета посмотрела на звезды.

— В нашей повозке всегда пахло маслом. Тетя делала из лоскутков ткани красивые кисточки и подвешивала их к окну, отчего внутрь падали разноцветные лучи. Не знаю, почему я об этом вспомнила. Я не думала об этом уже много лет. На перекрестках дорог мы оставляли «патрины» — маленькие пучки веток или кучки камней, сложенных определенным образом, в качестве посланий другим странникам. Мой дядя ехал в самой первой повозке и исполнял свое почетное право — читать эти знаки и отвечать на них. Он был хорошим предводителем, его уважали. Я им гордилась. Гаджо принимали эти послания за знаки дьявола и не прикасались к ним. Когда мы заезжали в деревню гаджо за едой или другими припасами, я старалась прикоснуться в лавке к чему только можно. После этого лавочник продавал моей тете товары со скидкой. Одного прикосновения было достаточно, чтобы сделать вещь непригодной для остальных. Мы были для них «махримами». Нечистыми.

— Мы похожи, Джета Вайс. В их глазах мы всегда будем неправильными.

Джета повертела в пальцах висевшую у нее на шее монету.

— Дядя передал мне ее в тот день, когда отдал меня посланнику из Карндейла. Теперь это все, что осталось у меня от него. Монета — и еще воспоминания. Из памяти исчезают даже слова, которые я некогда знала. Была ли я когда-то счастлива? Наверное, была. До того как узнала, что таится внутри меня. А что мне еще оставалось делать?

— Тебя предали. Все они. Мне очень жаль тебя, Джета, за то, что с тобой сделали твои сородичи и Клакер Джек. Но ты можешь перерасти обиду и сожаления. Измениться.

Джета закрыла глаза, почти слыша песни своего детства, тихий смех взрослых членов табора в темноте, тягу их костей у костра.

— В конце концов, никому нельзя доверять, кроме себя. И ни от кого нельзя зависеть.

— Не знаю, правда ли это, — тихо сказала Джета, понимая, что говорит серьезно.

Другр склонилась над небольшой лужицей рядом с костром и внезапно вдруг снова приняла облик ребенка — того самого маленького мальчика с темными волосами и голубыми глазами. Облик ребенка, которого потеряла другр, смотревшая сейчас на свое отражение в луже и нежно касавшаяся своей щеки — щеки своего маленького сына.

— Когда-то я добровольно вошла в орсин. Я думала, что буду защищать таланты, всех их, слабых, еще не родившихся. И все мы, все, кто прошел, так считали. Но у меня был ребенок. Сын. — Голос другра охрип, в нем слышалась горькая печаль. — Мне обещали, что я смогу вернуться, увидеть своего мальчика, посмотреть, как он растет. Сказать ему, что я люблю его. Но это было ложью; из того мира невозможно вернуться. Я пыталась. Пыталась много лет. Но тот мир изменил меня и остальных, превратил в то, что ты видишь сейчас: в другров. В монстров. Мы не можем полноценно существовать в этом мире. На протяжении веков мы искали и находили артефакты, которые могли бы соединять миры. Существовали костяные птицы, способные передавать послания живым. Но для меня и моего мальчика было уже слишком поздно. Да, другие тоже оставили свои жизни. Но ни у кого из них не было детей. Лишь у меня. Они не понимали меня. Мой сын прожил свою жизнь, вырос, умер, а я так и не вернулась, чтобы взглянуть на него. Предполагалось… что я должна с этим смириться, но я не могла. Да и какая мать смогла бы?

— Но ты… вернула его, — сказала Джета, сжимая кулак с костяными пальцами. — Он же тоже прошел в орсин, правда? И ты вернула его.

— Нет, не вернула. Ребенок, которого я ищу, — это не тот, которого я потеряла. Это дитя было создано в серых комнатах. От этого я не стала любить его меньше.

— А как вообще… создают человека?

Другр заговорила тише, еще больше погружаясь в печаль:

— За рекой в том мире, если повезет, если он позволит, можно добраться до серых комнат. Говорили, что там похоронено и спрятано нечто могущественное, что-то живое и неживое одновременно. Я случайно нашла дорогу туда и обнаружила внутри камня ребенка, живого ребенка. И ребенок этот выглядел точно так же, как тот, которого я бросила, как мой собственный, мой милый малыш…

— Но как это возможно? — прошептала Джета.

— Это был орсин. Я знала это уже тогда, знала, что орсин использует меня по какой-то причине, но мне было все равно. Из серых комнат я вышла ослабевшей. Ребенка забрали, похитили у меня… Доставили Генри Бергасту. И Бергаст удерживает его при себе даже сейчас, внутри орсина. Я заслуживаю любого наказания, Джета, но он не заслуживает. Мой мальчик.

Джета не совсем понимала слова призрака, а та словно ждала от нее какого-то вопроса.

— И как его звали? Твоего ребенка?

— Он называет себя Марлоу.

— Но как ты его называла? — мягко, но настойчиво спросила Джета. — Ну, то есть раньше, до всего этого.

Другр придвинулась ближе к костру.

— Его звали Томаш, — едва слышно ответил призрак женщины.

Они добрались до Сент-Омера поздно утром, и Джета прошла мимо разноцветных ярмарочных ларьков, вдыхая аромат продуктов вперемешку с запахом кожи и разглядывая инструменты в жестяных ведрах. В ее непричесанных волосах оставались мертвые листья, и в потрепанном лоскутном платье она, должно быть, выглядела совсем дикаркой. Люди при виде ее замолкали, некоторые рассматривали с жалостью в глазах. У картофельного ларька какой-то ребенок протянул ей печеную картофелину в мундире, но его мать отказалась брать даже самую мелкую монетку, и Джета с выступившими на глазах слезами приняла угощение, недоумевая, что с этой женщиной не так.

Потом она продолжила путь под солнцем, казавшимся яркой дырой на белом небе. Картофелину она съела в развалинах древнего аббатства с поросшими мхом арками среди высокой травы и обвалившихся камней. Цивилизация здесь казалась такой далекой, а другр при дневном свете выглядела сильнее, значительнее, основательнее.

— Меня это ослабляет? — спросила Джета, ложась и вытягиваясь во весь рост. — То, что ты делаешь? То, что делает сильнее тебя?

— Да. Но лишь до той поры, пока я не накоплю достаточно сил. Потом я смогу… питать себя.

Джета закрыла глаза от яркого света. Солнце грело ее лицо, кости словно гудели.

— А что толку от меня, если я ослабну?

Однако до того как другр ответила, если ответила вообще, Джета уже уснула, поддавшись солнечным лучам.

Проснулась она ближе к вечеру, но темно еще не было. За это время небо успели затянуть дождевые облака, все больше собираясь на востоке. Другр, как всегда, стояла в нескольких шагах от нее и молчаливо наблюдала.

В трех милях от Сент-Омера начался дождь. Джета забежала в женский монастырь, открытый для паломниц, отважившихся на пеший поход в Рим, и населенный, по всей видимости, одними лишь престарелыми монахинями, которым явно не понравился ее вид. Мать-настоятельница говорила с Джетой отрывистыми фразами на французском, а миниатюрная пожилая сестра осторожно взяла ее за перчатку, как будто Джета была не совсем в своем уме. Похоже, они сомневались в том, католичка ли Джета вообще, и, когда ее подвели к кресту с распятием, она просто встала на колени, не зная, что еще делать. Похоже, большинство это успокоило.

Потом ее проводили в спартанскую спальню на втором этаже с видом на пустой зимний виноградник. Когда ее повели на ужин, уже темнело. Джета сидела за столом, не снимая сырых перчаток и стараясь не замечать взглядов сидевших по соседству с ней монахинь. Все ели в молчании, за исключением той самой пожилой монахини, которая раньше взяла Джету за руку. Она стояла за кафедрой и тонким монотонным голосом зачитывала на латыни строки из Священного Писания.

После ужина монахини одна за другой поднялись и молчаливо, со строгостью на лицах, покинули зал. И все же Джету охватило странное чувство спокойствия и удивления, что такой мир может существовать одновременно с миром подземного Лондона. Вернувшись в свою комнату, она увидела другра в дальнем углу. Сквозь ее темное платье с высоким воротником виднелась стена.

— Я нашла способ предупредить его. Марлоу. Теперь я… достаточно сильна.

Джета кивнула:

— Это опасно?

— Да.

— Тогда не стоит, — тут же сказала Джета. — Даже если ты найдешь его, ты не сможешь к нему пойти. Пока нет пыли.

— Пыль найдется в Париже.

Подойдя к маленькой тумбочке и поставив на нее свечу в блюдце, Джета сняла перчатки, вытягивая по одному пальцу за раз. Желтые костяные пальцы ныли от холода. Присев, она сняла башмаки, потом встала, повернулась, расстегнула пуговицы и сняла лоскутное платье, положив его на спинку единственного стула. Другр все это время не двигалась. Джета попыталась представить, каково это — не ведать, какие опасности могут грозить твоему ребенку, но не смогла.

— Ну ладно, — сказала она наконец. — Насколько это опасно? Что может произойти?

— Я войду в Сновидение. Мой… Марлоу будет там. Возможно. Не всегда известно заранее. Но в Сновидении можно найти все таланты. Оно объединяет всех нас. В том числе и других другров. Я буду слаба. Если они меня ищут, они… найдут меня. Найдут и уничтожат.

— Я не позволю, — сказала Джета.

Другр закрыла глаза. В мягких отблесках свечи края ее тела расплылись, и на мгновение она словно замерцала перед Джетой, как нить в колбе электрической лампы, которую девушка видела на уличной витрине много лет назад. Лицо призрака разгладилось; возникло ощущение, что Джета в спальне совершенно одна, хотя видение и оставалось. После этого ничего не происходило.

Джета некоторое время постояла, наблюдая за происходящим, а когда ей это надоело, подошла к окну и распахнула ставни настежь. Несмотря на непогоду, ночь не была совсем темной. Можно было различить очертания виноградника внизу, а на краю участка — деревянную ограду монастырского сада. В коридоре снаружи послышались шаги.

Спустя какое-то время Джета ощутила смутное покалывание у основания шеи и повернулась. Глаза другра были открыты.

— Ты нашла его? Нашла своего сына? — спросила Джета шепотом, боясь разбудить монахинь.

Но тут во взгляде другра отразился ужас. Она завертелась на месте, словно в замешательстве, а потом вдруг протянула руку и схватила Джету за запястье. Та лишь в третий раз в жизни ощутила прикосновение призрака — и отшатнулась. Хватка была мягкой, маслянистой на ощупь, но в то же время слишком воздушной.

— Нужно идти! Прямо сейчас, Джета! Поторопись! — в страхе зашептала другр.

— Почему? Что ты увидела?

— Нет времени! Они нашли нас!

Вдруг тишину нарушил скрип на крыше, как будто там двигалось что-то тяжелое и большое. Джету охватил испуг, и она замерла, затаив дыхание. Последняя догорающая свеча слабо обрисовывала край кровати. Черепица на крыше звякнула, а после еще раз и еще. Джета следила за перемещением неизвестно чего, не сводя глаз с потолка.

Со стороны двери донеслось шипение другра.

И тут Джета очнулась. Она не знала, что там, наверху, и не хотела знать. Она бросила в одну кучу лоскутное платье, плащ, мокрые перчатки и грязные башмаки и, подхватив ее, босиком, в покрытой пятнами желтой ночной сорочке выбежала в коридор. Затем спустилась по лестнице, пересекла прихожую и побежала к выходу. Впереди как тень двигался призрак, ведя ее за собой. Джета в панике откинула засов на древней массивной двери, но, помедлив, посмотрела на другра и только потом распахнула дверь.

Снаружи шел дождь. За пределами едва освещенного фонарем круга ночь казалась еще холоднее и чернее. Двор превратился в сплошную грязь. Ничего нельзя было разглядеть — никакого существа или чудовища.

Но было видно, что другр испытывает настоящий страх. Нервно сглотнув, Джета в последний раз оглянулась на мрачный монастырь с уходящими во тьму стенами, босиком выскочила под дождь и, едва не спотыкаясь, побежала к утыканному кольями винограднику.

Далеко они не убежали. Другр вдруг остановилась и, скрючившись под мертвыми лозами, с которых падали капли, вгляделась в темноту монастыря. Джета опустилась рядом с ней на колени, отвела упавшие на лицо мокрые волосы и увидела нечто ужасное.

По крыше взад-вперед медленно ползало огромное темное пятно, размером, пожалуй, с ломовую лошадь. Под дождем было трудно разобрать очертания этой твари. Но вот она подползла к краю над окном комнаты — той самой, где они находились всего пару минут назад, — и, спустившись по стене, отодвинула ставни и скрылась из виду. У твари было слишком много рук, ее движения были похожи на движения паука, а из приплюснутого черепа торчали рога.

Прошла секунда, другая. Существо больше не появлялось. У Джеты в ушах шумела кровь, и этот гул смешивался со звуком дождя. Она вдруг испугалась, что чудовище может услышать ее, и уставилась в окно, освещенное слабым мерцанием свечи. И тут свеча погасла.

— Как оно нашло нас? — прошептала Джета.

Но прежде чем другр успела ответить, она увидела, как из окна высунулись две огромные когтистые руки, потом еще две, а затем вывалилась под дождь и вся ужасающая громада. Тварь вцепилась в стены многочисленными крючковатыми пальцами и принялась вращать головой, принюхиваясь. Затем перебралась повыше, на черепицу крыши, и там присела, расставив четыре локтя подобно крыльям и высоко подняв колени. Рогатый череп продолжал поворачиваться из стороны в сторону.

— Он меня учуял, — сказал призрак женщины. — Он теперь не остановится.

«Значит, это он, а не просто тварь», — подумала Джета сквозь страх.

Дождь продолжал идти. Спутница Джеты осторожно приподнялась, прорезав своими бесплотными очертаниями остатки виноградной лозы, и медленно пролетела сквозь колья. Ужасное существо на крыше монастыря сидело сгорбившись, как огромная гаргулья, вцепившись четырьмя чудовищными руками в черепицу и не обращая никакого внимания на стекавшие с него серебристые струйки.

— Идем же, — прошептала спутница Джеты. — Нам нельзя здесь оставаться.

И Джета пошла за призраком — в одной сорочке, под дождем, согнувшись и осторожно ступая босыми ногами по грязи виноградника.

В ста шестидесяти пяти милях к югу одетый в лохмотья мальчишка без пальто, в не по размеру больших ботинках бесшумно прошел через мост Пон-Неф в сверкающий Шестой округ Парижа. Его сердце тоже сжималось, но не только от горя. Еще и от жажды убийства. Мести за его сестер. Бедных сестричек.

Сейчас, в свои двенадцать лет, он, как никогда раньше, казался настоящим ребенком. Небо окрашивал странный мутно-желтый полуденный свет. На лице оседала влага. Сена блестела как галечная дорога. Тихие, будто во сне, улицы уходили вдаль. Мальчишка неторопливо шел посреди тротуара, с непокрытой головой, сжав грязные кулаки и надеясь, что ему подвернется под руку какой-нибудь прохожий и скажет что-нибудь грубое. Но на его пути никто не попадался.

Пройдя по улице Дофин, он вышел на улицу Мазарин, затем пересек бульвар Сен-Жермен и, петляя по маленьким переулкам, добрался до Сен-Сюльпис, а оттуда — до окраины Люксембургского сада. Он пытался найти верный путь в Париже уже три дня.

Наконец-то появились какие-то признаки жизни: усатые мужчины под зонтами в темных шляпах и ярких галстуках ходили по тропинкам, засунув одну руку в карман модного сюртука, а другой подхватив под локоть своих спутниц в длинных темных платьях. Но в саду тоже было тихо, а на улицах Монпарнаса пахло навозом и гниющими овощами. Мальчик двигался дальше, размышляя только об убийстве. В голове у него раздавались голоса сестер, а перед мысленным взором представали их силуэты, скользящие между колоннами, и грязные ухмыляющиеся лица. Они были для него дороже всех парижских красот, и он охотно сжег бы город дотла, если бы ему представилась такая возможность. На бульваре Монпарнас он дождался небольшого затишья и, пробравшись между лошадьми и шлепая ботинками по блестящим булыжникам, нашел улицу Буассонад, а на ней — древние серые стены, возведенные здесь задолго до революции и даже еще до правления самого «короля-солнца».

Стены Куван-де-ла-Деливранс, монастыря Избавления.

Майка постоял, глядя на рассохшуюся тяжелую дверь, потом сплюнул и пошел в обход к служебной двери, которая, по его сведениям, должна была располагаться сзади. Майку совершенно не заботило, что кто-то может его увидеть. Войдя внутрь здания, он остановился. Светло-русые волосы были влажными, расстегнутая рубашка свисала почти до колен.

В полумраке он прислушивался к медленно приближающимся слабым шагам.

И вот из-за угла появилась старая послушница в красном балахоне со сцепленными руками и растрепанными седыми волосами. Вслед за ней с лестницы спустилась вторая, теперь тоже внимательно изучавшая его. У обеих не было бровей. Та, что повыше, посмотрела на мальчишку так, как будто ожидала его появления.

«Таланты», — подумал он с отвращением, а вслух сказал:

— Я Майка, который следил за Лондоном по ее заданию. Где она?

Более высокая сестра вздохнула — должно быть, не поняла его.

— Аббатиса, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Где эта чер-то-ва Аб-ба-ти-са? Скажите, что я из Водопада и проделал половину чертового пути пешком. Пришел с новостями.

Сквозь высоко расположенную решетку проникал белый призрачный свет. Лицо высокой послушницы было бледным и осунувшимся. Внутри здания царила изысканная тишина.

— Tu es Micah. Mais Prudence et Timna ne sont pas ici. Où sont tes soeurs?[8] — спросила наконец женщина повыше.

Майка снова сплюнул. Французского он не знал, но понял, о чем она говорит. Конечно же, ей было наплевать на его сестер. Он надеялся, что лицо передает его истинные чувства и что она напрашивается на то, чтобы он выхватил нож. Но, встретившись взглядом с послушницей, Майка ответил ровным голосом, не выдавая своих эмоций:

— Сестры мои мертвы.

28. Ткачи за ткацким станком

Слухи о кейрассе распространились быстро. И Оскар Чековиш — пухловатый и бледный, казавшийся почти белым в сумраке виллы мальчик с мягкими пальцами, — должен был испытывать облегчение.

Ибо никакого другра не было.

Был просто кейрасс Элис, разгуливавший по средиземноморской ночи. Оказалось, что это он оставлял необъяснимые кровавые следы.

А ведь Оскар так боялся иного исхода. Но вместо облегчения все несколько следующих за обнаружением кейрасса дней Оскар лишь сжимал кулаки при виде Чарли, ощущая, как наполняется жалостью его сердце. За несколько недель его друг вырос и исхудал. И хотя они почти не общались, Оскар знал, что Чарли болен, что в его плоти укоренилась пыль Джейкоба Марбера и что его целительский талант снова проявился. Но все понимали, что случилось это благодаря порче внутри него; порче, что изменила его и внутри и снаружи.

С каждым днем это становилось Оскару все яснее. После той ночи, когда они вместе с Ко нашли кейрасса над растерзанным трупом дикой собаки, Чарли часто сидел с усталыми глазами, погрузившись в размышления и прижав поврежденную руку к груди. А Оскару оставалось лишь с досадой поправлять очки на носу и беспокойно моргать.

Он беспокоился не только о Чарли. Он беспокоился и о Комако, одинокой, злой Ко, которая всегда была слишком напряженной, чем бы ни занималась. Беспокоился о Рибс и об Элис, которые должны были уже вернуться. Беспокоился о вилле, о том, как их неопределенность сказывается на мисс Дэйвеншоу, беспокоился о малышах. Оскару не нравилось то, что происходило со всеми ними, со всеми, кого он любил, но он не знал, что поделать со своим беспокойством. В лучах утреннего солнца вместе с Лименионом он сидел на скамье террасы и смотрел, как синие тени сползают с руин храма далеко в долину, как блестят на солнце камешки в черном море за горизонтом, и думал о Марлоу, безумно одиноком Марлоу. Лименион был у Оскара всегда, сколько он себя помнил, даже тогда, на краю Балтийского моря, в Польше, когда он жил один в старых развалинах, опасаясь любых посторонних. Но Марлоу — маленький Марлоу, который ко всем относился с неизменной добротой, доверчивый и открытый со всеми, не желавший чем-то отличаться от других и обладать силой, которая в конце концов и заставила его навсегда уйти за орсин, — он пребывал в стране мертвых, ужасно страдая в полном одиночестве, в то время как он, Оскар, сидел на солнышке с Лименионом в безопасности. Так несправедливо. А мысль о том, что Марлоу, возможно, даже и не подозревает, что они пытаются вернуть его, и вовсе разбивала сердце Оскара.

Но, по крайней мере, его отвлекала миссис Фик.

Когда она приехала сюда вместе с Чарли, Оскар почти не знал ее. Она выглядела намного старше своего возраста, с седыми волосами, словно ей пришлось пережить ужасные страдания. И неудивительно — как он узнал от мисс Дэйвеншоу, миссис Фик потеряла испорченных глификов, детей, о которых заботилась в последние годы. Всех, кроме одной скрюченной девочки, милой Дейрдре.

Вместе с миссис Фик они работали долгими днями, переходящими в ночь, в потайной комнате под прачечной, спускаясь туда по мягкой и стертой от времени известняковой лестнице. Пожилая женщина-алхимик попросила принести сюда побольше канделябров, чтобы как следует осветить пещеру с надписями. В мерцании свечей голубоватые стены приобретали желтоватый оттенок.

Сама работа увлекала. Миссис Фик захватила с собой несколько книг и с помощью Лимениона разложила их на полу. По ходу работы она показывала на разные буквы и знаки, которые у нее получалось опознать, и учила Оскара читать древние тексты. Часто она указывала на какой-нибудь символ или букву и просила его найти их в других надписях, и он часами сидел перед стенами или перелистывал рукописи со свечой в руках. Однажды он спустился в подземное помещение утром и застал ее еще за работой. В глубине за алтарем что-то шевельнулось, а затем на свет вышло черное, как обугленная древесина, существо, похожее на кошку, но с четырьмя глазами, в которых отражалось пламя. Оно потянулось и зевнуло, показав больше зубов, чем можно было представить, и Оскар сразу же понял, что это.

— Это же кейрасс, миссис Фик, — прошептал он в изумлении. — Не двигайтесь.

Та посмотрела на существо и кивнула.

— Да, он просидел здесь почти половину ночи. Я думаю, он спит тут, когда мы отдыхаем. Наверное, сюда можно пробраться еще каким-то образом.

Оскар неуверенно шагнул назад, шагнул еще, пока не почувствовал спиной стену.

— Но… разве безопасно находиться рядом с ним? Чарли и Ко говорили…

— Ах, я слышала, что они говорили, — пожала плечами миссис Фик. — Но если бы он хотел напасть на меня, то я все равно ничего не смогла бы поделать. А теперь, Оскар, подойди поближе. Я кое-что нашла.

Встав, миссис Фик провела кончиками пальцев по стене слева от себя, приподнимаясь на цыпочках и вытягиваясь почти до самого потолка. К протезу у нее была прикреплена свеча, почти уже полностью оплавленная, которую она и подняла вверх.

— Эта надпись читается как слева направо, так и справа налево. Вот почему я сначала не могла понять ее, Оскар. Это как бы палиндром. Необыкновенно.

Оскар не совсем понимал, о чем она говорит, и подумал: «Вдруг от долгой работы у нее немного помутился рассудок?..» Тем временем кейрасс сорвался с места, пронесся мимо них и, пробежав по лестнице, исчез в дневном свете.

— Ах, пусть бежит, — поморщилась миссис Фик. — Посмотри лучше сюда. Это рассказ очевидца о войне между талантами и о том, что происходило несколько столетий назад.

— О войне между…

— Да.

Наклонившись, миссис Фик порылась в куче книг и бумаг на полу, нашла свиток, раскрыла его и махнула рукой.

— Это частичная копия надписей с этой стены. Но в ней многое упущено, — взволнованно сказала она, снова выпрямляясь. — Писавший явно знал Аластера Карндейла, знал его в лицо. И был там, в Гратииле, при создании другров.

— При чем? При создании…

Миссис Фик устало и почти раздраженно вздохнула:

— Ах, Оскар. Другров создали. Чему вас только учил Генри в этом своем институте? Послушай…

И она начала сбивчиво переводить надпись, касаясь пальцем символов.

— Далее следует повествование о падении Первого Таланта. Однажды он явился среди нас, обладатель всех пяти талантов, как и было предсказано в легенде. Более могущественный, чем кто-либо до него. Мы полагали, что он нас освободит. Мы не знали, откуда он пришел. Но его гордыня обернулась его же слабостью.

Миссис Фик сделала паузу, изучая Оскара в отблесках свечи.

— Тут речь идет об Аластаре Карндейле. Далее написано, как он основал поместье Карндейл и собрал в нем других талантов, пообещав им защиту и убежище. Это было триста с лишним, почти четыреста лет назад. Тут говорится, что больше всего он желал привлечь в свое поместье глификов. И собрал многих. А когда их стало достаточно, воспользовался ими.

— В-в-воспользовался ими? — дрожа, переспросил мальчик.

— Да. Создал с их помощью некую ткань, Оскар. Ты, должно быть, об этом еще не слышал. Это своего рода сеть. Глифики имеют доступ в мир снов, где все таланты связаны между собой, как нити. Но Первый Талант сплел эти нити в узор, сложный узор, в центре которого находился он сам. Этот узор стал больше похож на паутину. Поэтому, оборвав нить самого Первого Таланта, можно оборвать все остальные.

— Я не понимаю, миссис Фик.

Опустив свечу, она посмотрела на него:

— Иными словами, Аластер Карндейл сделал так, что если он умрет, то вместе с ним погаснут и все таланты.

— Но почему? З-з-зачем он это сделал?

— Ах, дитя. Вечная жажда власти. Разве не к этому все сводится в конце концов? Он открыл способ питаться силами своих собратьев-талантов. И последовала борьба, война между талантами, которая длилась долгое время. Были те, кто поддержал Аластера Карндейла, другие же выступили против.

А теперь послушай внимательно. Здесь говорится о том, чего не знала даже я. Аластер Карндейл взял себе жену. Ее имя здесь не указано. Имена женщин раньше вообще не упоминались, — поморщилась миссис Фик. — Но она cбежала с их ребенком в Париж и поведала там обо всем, что знала о его истинных замыслах. Это и привело к войне. Впервые за все время большинство талантов объединились и в том противостоянии одержали победу над Аластером Карндейлом. Но они не могли убить его, не уничтожив и себя. Поэтому они погрузили его в сон, из которого он не должен был никогда выбраться. И соорудили для этого тюрьму, куда не мог бы прорваться ни один из тех, кто все еще был на его стороне, — темницу, которая удержала бы самого могущественного таланта всех времен. Тюрьму в стране мертвых.

— Ох, — невольно прошептал Оскар, а затем снял очки, протер глаза ладонями и надел очки вновь. — Значит, орсины…

— Это двери в ту тюрьму. Да.

— Значит, они похоронили его, как будто он по-настоящему умер. Но только он не умер.

— Да. Они сделали это в Гратииле. Там были созданы орсины, там заключили Первого Таланта, и там остались другры, добровольно вызвавшиеся охранниками. Усилия, по всей видимости, были… грандиозными. Они обладали необычайными навыками, которых, пожалуй, больше ни у кого не будет.

Он опять услышал это слово. Но не знал, что оно обозначает. Миссис Фик тем временем отвернулась, вчитываясь в нижнюю надпись на стене, и Оскар уже не видел ее лица.

— Миссис Фик, а что такое Гратиил? — спросил он.

Она ответила, не поворачиваясь, с гулким эхом, прокатившимся по каменным стенам помещения.

— Гратиил лежит к западу от упавшего солнца. Это пространство между мирами, между живыми и мертвыми. Оно существовало до появления талантов и будет существовать еще долго. Некоторые считают, что таланты появились из самого Гратиила, из самой его материи. Из его же вещества созданы орсины. Как и сами другры, некогда бывшие талантами, которые согласились на чудовищные изменения, чтобы вечно охранять Первого Таланта в том другом мире.

— Так другры… были хорошими?

— Когда-то. Давно. Но теперь они не такие.

Миссис Фик пошлепала бледной ладонью по камню.

— На этом повествование заканчивается. «Нам нужно изменить свои обычаи, — пишет автор. — Есть лучшая жизнь».

Долгое время Оскар молчал. Затем прошел за алтарь к висящему на стене гобелену и внимательно осмотрел рогатые фигуры на нем.

— И как нам это поможет, миссис Фик? Как это поможет спасти Марлоу? Как нам найти вход туда?

— Ах, дитя. Он все это время был перед нами, — вздохнула она.

Подняв с пола тяжеленный том в кожаном переплете и положив его на алтарь, миссис Фик распахнула его. Со страниц взлетело, а затем опало облачко пыли.

— Это свод знаний о глификах… Поразительно. Несколько столетий назад Аластер Карндейл связал между собой все таланты. И глифики единственные, кто может проникнуть в эту… ткань, сеть или паутину. В этой книге она называется «Сновидение». Благодаря ей глифики чуют другие таланты, они способны перемещаться по ней. А при достаточных силах могут даже встречаться с другими глификами, прикасаться к ним.

— Но…

Миссис Фик подняла руку:

— Глифик в Париже был убит, и его сердце поместили в орсин, чтобы запечатать его. Тот глифик умер. Но его сердце… до сих пор живо. Именно оно и питает печать. Я уверена, что сердце глифика до сих пор связано со Сновидением. Другие глифики и по сей день могут ощущать его и прикасаться к нему.

Оскар кивал, стараясь поспевать за рассуждениями миссис Фик, которая осторожно переворачивала хрупкие страницы, что-то отыскивая. Он вглядывался в странные надписи на греческом, сделанные выцветшими коричневыми чернилами.

— Глифику нелегко ориентироваться в Сновидении, — продолжила она. — Чем дальше он намерен странствовать в паутине, тем мощнее должна быть его сила. Там можно заблудиться на долгие годы. Но достаточно мощный глифик… может ходить по нитям. И дойти даже до Парижа.

— Как паук.

— Именно. Не физически, конечно.

— Но у нас нет глифика, миссис Фик.

— Еще как есть.

Оскар недоуменно заморгал, а затем понял, о ком она говорит.

— Та девочка, которую привезли вы с Чарли? Это о ней вы говорите?

— Ее зовут Дейрдре, — глаза миссис Фик блеснули в мерцании свечей. — Если она поймет, что нужно искать, то сможет добраться до сердца глифика, сможет прикоснуться к нему. Успокоить его. И оно распечатает орсин. Здесь так и говорится — это возможно.

Оскар медленно провел рукой по ее рукаву, внезапно разочаровавшись.

— Но она ведь искаженный глифик, миссис Фик? Не настоящий. У нее нет сил настоящего.

Старуха закрыла книгу. Ее глаза налились кровью, седые волосы растрепались. Отложив том в сторону, она подошла к дальнему краю алтаря, проводя пальцами по шершавому, неровному камню. Сначала Оскару показалось, что она расстроена, но затем он понял: это вовсе не так.

— Агносценты почитали определенные места, которые были для них священными, Оскар, — начала миссис Фик тихим голосом. — Сокровенные места, где сближались миры мертвых и живых. Одним из них был Карндейл. Как и община в Париже, я полагаю. Это одна из причин, по которым в них располагались орсины. Но были и другие. В таких местах обычно и живут глифики, ведь там их сила возрастает многократно. Скажи, на что это, по-твоему, похоже?

Она показала жестом на алтарь.

— Не знаю. Место поклонения… жертвоприношения?

— Присмотрись, Оскар.

Приглядевшись, он вдруг понял. Углубление в камне своими очертаниями напоминало матрас, на котором долго лежал человек. Это был вовсе не алтарь, а нечто вроде кровати.

— Я уверена, что здесь как раз одно из таких мест, — пробормотала миссис Фик. — Когда-то здесь веками лежал глифик. Мы совсем рядом со Сновидением. И если привести сюда Дейрдре…

— Она сможет войти в него, — закончил Оскар едва слышно.

Миссис Фик кивнула, пламя свечи играло тенями на ее лице.

— Ну что, попробуем? — прошептала она.

В те долгие дни, что последовали за обнаружением кейрасса, Чарли Овиду казалось, что его тело — его ужасное, покрытое синяками, зараженное тело — не совсем принадлежит ему.

Как будто заползшая ему под кожу пыль обладала своей волей, своими желаниями и в любой момент могла заставить его тело делать то, что оно не хотело. Например, исцеляться или скручивать пыль веревкой вокруг кулаков.

Хуже того, Чарли снова стали сниться сны, подобные тому, что он видел той ужасной ночью в Лондоне, когда лежал в старой комнате миссис Харрогейт на Никель-стрит-Уэст, в ту ночь, когда миссис Фик пыталась и не смогла вытравить из него порчу Джейкоба Марбера. Он просыпался на промокшей простыне, с колотящимся сердцем, поднимался в темноте, дрожа, а после стоял обнаженный у ставней, вдыхая тихий воздух сада, пока пыль под его кожей тускло серебрилась в лунном свете. В снах к нему, конечно, приходил Марлоу. Одинокий, плачущий от страха. Друг медленно появлялся из темноты — сперва ладонь, потом рука, затем все тело, двигающееся будто на ощупь, — но, когда появлялась голова, на ней не было никаких черт, а место лица занимала одна лишь темнота, будто он превратился в то, что его пугало.

«Не все сны вещие», — повторял Чарли, дрожа и пытаясь заставить себя поверить собственным рассуждениям.

Тем временем Комако — может, с отвращением, а может, и просто испугавшись, — избегала его. Это было заметно. Она выходила из комнаты при его появлении, вставала из-за стола, когда он садился. Чарли понимал, что он поступил неправильно, притянув к себе пыль в страхе, и что это выглядело жутко. И все же, оставаясь один, иногда он пытался сделать это вновь: щелкал пальцами, сжимал кулаки. Ничего не получалось, словно все произошло тогда против его воли и не по его вине. Но Комако не позволила ему объясниться. В тот день он принес миску с молоком для кейрасса и оставил ее в высокой траве — просто так, на всякий случай. Иногда после обеда он стоял у ограды загона, наблюдая за черными домашними козами, ни о чем не думая. В конюшне он заставал Лимениона, который таскал сено и разгребал стойла. Лошади спокойно воспринимали его присутствие. После обеда он иногда играл в комнатах с самыми маленькими талантами в пятнашки, обручи или догонялки. Малыши со звонким смехом разбегались от него. Только однажды он окликнул Комако, притаившуюся на балконе и следящую за ними.

Она не ответила.

Кэролайн нашла Дейрдре лежащей в пятне солнечного света у окна их спальни. Она была не одна: рядом с ней сидел мальчик, руки которого казались темными на фоне ее бледной кожи. Набрав воды в маленькое блюдечко, он смачивал пальцы и проводил ими по ее узловатым корням. Ее лицо с закрытыми глазами было обращено к свету, шея вывернута под неестественным углом, но в целом она казалась умиротворенной. И издавала тихое, почти музыкальное гудение.

При виде пожилой женщины мальчик вскочил на ноги:

— Извините, миссис Фик. Я… я просто подумал, что ей, наверное, одиноко.

Джубал. Так его звали. Кэролайн помнила, как Элис привела его тогда в лавку, сразу же после пожара в Карндейле. Ему было не больше десяти лет, но, несмотря на рост и возраст, он казался очень добрым и храбрым. Тогда его кудрявые волосы были коротко подстрижены, а рубашка с длинными рукавами перепачкана кровью его лучшего друга. Несмотря на обожженную руку, он глядел на нее с мягкостью и доверием, а позже, не в силах заснуть от пережитых кошмаров, лежал, свернувшись калачиком, среди детей-глификов. И вот теперь он оказывал Дейрдре ответную любезность. Кэролайн размышляла о Бергасте, о том, что он сделал с ее подопечными, о том, как мало он ценил их, — и ее вновь охватил гнев. Она подумала о тех малышах, которых потеряла в Лондоне. «Нет, которые погибли в Лондоне, признай это», — сказала она себе и не сразу смогла ответить.

Мальчик не сводил с нее огромных глаз.

— Все в порядке, Джубал, — наконец заставила себя сказать она, понимая, насколько ужасно выглядит с всклокоченными волосами и налитыми кровью глазами.

Оскар даже подумал, что она сходит с ума.

Когда мальчик удалился, Кэролайн легла на твердый пол рядом с Дейрдре, погладила почки на концах самых маленьких побегов и нежно сжала их в ладонях.

— А у тебя появился еще один друг, как я погляжу, — пробормотала она. — Да и Чарли хочет тебя увидеть. Он спрашивал, когда можно будет зайти. Я сказала, что в любое время.

Девочка не отвечала, но Кэролайн была уверена, что она слушает.

— Дейрдре… — начала она нежно.

Кора на затылке девочки снова успела немного отрасти и закручивалась, подобно раковине, над одним ухом. В волосах зеленели побеги и крохотные листики в форме сердечек. От них исходил слабый запах земли, солнечного света и глубоких вод.

— Дейрдре, — повторила Кэролайн, закрывая глаза. — Мне нужна твоя помощь. Нам всем нужна.

29. Sotto Voce

[9]

И вот однажды утром Чарли выглянул в окно и увидел, как всю долину накрыли серые дождевые облака, быстро уносящиеся в море, а на длинной дороге из Агридженто стоял открытый экипаж, блестящий от влаги.

В нем сидели Элис и Рибс, вернувшиеся из Парижа, уставшие и промокшие от дождя.

Первым их встретил сам Чарли. Поначалу они старались не сталкиваться с ним взглядом; и он сразу понял, что их поездка закончилась неудачей. Но потом Элис, облаченная в старый промасленный плащ с высоким воротником, сняла шляпу и привычным движением провела рукой по спутанным соломенным волосам, и Чарли ощутил прилив радости. Один ее глаз пересекал красный шрам — должно быть, она где-то поранилась, но не обращала на это внимания. Спустившись, она посмотрела на него.

— А ты вырос, — сказала Элис.

Он улыбнулся и, неожиданно смутившись, опустил голову, не зная, как ответить.

— Я слышала, ты собирался в Шотландию. Уже вернулся?

— Да, — сказал он наконец.

Вдруг она шагнула вперед и заключила Чарли в объятия, сдавив его едва ли не до самых костей. От нее пахло кожей, потом и морем. Скрипнули рессоры экипажа, и рядом с ними опустилась Рибс в купленном в Париже зеленом платье с открытыми плечами. Она совсем не выглядела девчонкой, какой Чарли ее помнил, той непоседой, которой удалось выжить в Карндейле и которая вместе с Элис Куик отправилась искать других пропавших талантов. Она откинула капюшон, освобождая уложенные на затылке рыжие волосы. В ее зеленых глазах отражалось спокойствие, лицо казалось старше, и в этом бледном свете она выглядела царственной и прекрасной. Встретившись с ним взглядом, Рибс подняла подбородок и нахмурилась.

— Что такое? — требовательно спросила она.

Чарли покраснел:

— Ничего. Я просто… я просто давно не видел тебя.

— Ну что ж, это поправимо, — прошептала она.

Вдруг она усмехнулась и снова стала прежней Рибс, неудержимо озорной, по которой Чарли скучал. И ощутив комок в горле, он был вынужден отвести взор.

— Mi scusi, — сказал, наклоняясь, кучер в промокшем плаще, — ma chi pagherà?[10]

Чарли совсем забыл о нем и прочистил горло. Не успела Элис достать кошелек с монетами, как с виллы донесся крик, входные двери распахнулись, и на лестницу выбежала Комако, подобрав подол белой юбки и перепрыгивая через две ступеньки за раз. Мгновение спустя подруги уже обнимались, и Чарли с неожиданной для себя грустью заметил, что Рибс теперь была выше, чем Ко. Элис тоже обняла Комако, которая даже не поглядела в сторону Чарли. Затем Ко схватила Рибс за руку и потянула ее прочь, внутрь. Рибс улыбнулась Чарли через плечо и преувеличенно извинилась, быстро удаляясь за руку с подругой.

— Вы должны были уже вернуться к этому времени, — сказал Чарли, поворачиваясь к Элис. — Что случилось в Париже? Что вы там нашли?

Лицо Элис потемнело. Она посмотрела мимо него на перила террасы, где, как грозное предзнаменование, появилась мисс Дэйвеншоу в черном платье.

— Мы нашли орсин, — ответила Элис мрачно, и Чарли показалось, что шрам над ее глазом еще сильнее покраснел. — Точнее, подобрались близко к нему. Он там, в Париже. Как и говорил Бергаст. В катакомбах.

— Но ты говоришь об этом без особой радости…

— Ну да, — ответила Элис, поджав губы и проходя мимо него. — Это не все наши открытия.

Элис Куик стояла в прихожей, прислушиваясь к окружающей ее тишине, потом ударила шляпой по плащу, чтобы стряхнуть с нее капли дождя, и снова надела ее.

Странное ощущение — вернуться после столь долгого отсутствия. Полированные полы, прохладный свет. Белые бюсты в своих альковах, глядящие слепыми глазами. Снаружи Чарли помогал кучеру-сицилийцу отстегивать и выгружать чемоданы. Юноша изменился — она заметила это сразу и не без тревоги. Откуда-то из открытой двери дул ветерок. С верхнего этажа доносились приглушенные крики и смех бегающих подопечных мисс Кроули. Элис вдруг ощутила себя старой. Но когда было иначе? Так было всегда — с тех пор как мать увезла ее в религиозную общину Адры Норн в Бент-Ни-Холлоу. Туда, где вместо покоя ее ожидало безумие, закончившееся гибелью женщин в пламени, разведенном в надежде на что? На чудо?

«Неудивительно, что с тех пор все шло наперекосяк», — подумала Элис.

Она знала, что мисс Дэйвеншоу ожидает ее. Эта женщина обладала недюжинным умом, и при мысли об этом Элис становилось не по себе. Мисс Дэйвеншоу хочет услышать новости — точнее, ей нужно узнать о Париже, о том, как они возвращались через Неаполь и что там видели. О таившемся в тенях ужасе. Но вместо этого Элис поспешила подняться в свою спальню, оставляя мокрые следы сапог на каменном полу и уверяя себя, что времени будет достаточно. Теперь, когда она вернулась, все пережитое казалось таким далеким. Уезжая в Париж, она ясно дала понять Сьюзен Кроули, что никто не должен заходить в ее комнату, поэтому ставни оставались закрытыми, а воздух был спертым. Сняв потрепанный плащ, она расстегнула воротник рубашки, села на край матраса и уставилась на свое отражение в зеркале. Длинный красный шрам над глазом. Грустный рот.

Вымотало ее вовсе не путешествие. Очень часто с ней заговаривали как с мужчиной. И мужчины и женщины. Дело было не только в мужской одежде — мужских брюках, плаще и потрепанной американской шляпе, под которой она скрывала свои волосы. И не только в том, что на улицах она встречала жесткие, холодные и незаинтересованные взгляды мужчин. И не в мозолях на пальцах, синяках на кистях или в шраме на лице.

Нет, это было что-то другое, некое признание того, что она не является частью их мира, частью того порядка вещей, который они понимали и в котором находили свое утешение.

Элис не возражала против такого отношения к себе. Ну, почти не возражала. Но это все равно утомляло. И иногда ей хотелось, чтобы к ней относились так же, как ко всем остальным, без различия. Даже если различие и имело значение.

В дверь робко постучали.

— Мисс Куик? — послышался незнакомый детский голос. — Извините, мисс, но вас хотела бы видеть мисс Дэйвеншоу.

Элис провела пальцами по глазам и ничего не ответила. Шаги удалились. Она легла на спину, расстегнула рукава рубашки и осторожно ощупала старую рану на ребрах. Шрам в виде полумесяца, темный, как синяк. Покрасневшую кожу вокруг него. Рана снова тихонько заныла, и, оглядывая тусклую комнату с голыми белыми стенами, Элис попыталась понять почему.

Тогда, на крыше скоростного поезда, Джейкоб Марбер проткнул ее каким-то странным сгустком дыма — порчей, что еще находилась внутри него. Ее уверили, что вещество безвредно. Инертно. Что поскольку она, Элис, не обладает талантом, то оно не может оказать на нее продолжительного воздействия. Но она ощущала его разложение, ощущала, как медленным облаком расходится яд внутри нее — поцелуй другра в крови, и сомневалась в своей безопасности.

Иногда по ночам, когда в ее ране начинала шевелиться пыль, Элис лежала без сна и думала о Джейкобе Марбере, о том, насколько его, вероятно, мучило это вещество, а также вспоминала призрачных нищих оборванцев в смоляных сараях Шэдуэлла, любителей всякой отравы с темными дырами вместо ртов. И уверяла себя: ей повезло, что в ее теле так мало этой дряни.

Но та отрава не была живой.

И какую бы черную гниль Марбер ни оставил внутри нее, эта гниль связывала Элис не только с Марбером, но и с самим орсином. Она ощущала присутствие орсина в темных сводчатых туннелях под Парижем, прижимая руку к известняковым стенам; чувствовала его из-за раны в боку, чувствовала, как орсин будто ведет ее за собой в агонии, подцепив острым когтем.

Возможно, он тоже ощущал ее. Эта мысль заставляла Элис содрогаться.

Должно быть, она ненадолго заснула. И, проснувшись, вспомнила, что должна повидаться с мисс Дэйвеншоу. Но вместо этого Элис поднялась, накинула рубашку и встала у окна, задумавшись. Она ощущала что-то там, снаружи. Рана ее до сих пор ныла, зудела, будто изнутри ее разъедали крошечные челюсти. Элис подумала о Чарли, о том, как они встретились с ним у крыльца. А после отошла от окна и, порывшись в шкафу, вытащила завернутый в ткань пистолет, некогда принадлежавший Фрэнку Коултону — все еще заряженный. На ее памяти Коултон ни разу им не воспользовался.

Наверное, не было такой потребности.

К черту. Дэйвеншоу может подождать. Надев плащ, Элис сунула маленький пистолет в карман и вышла. В светлом коридоре стояла Сьюзен Кроули, но Элис направилась в другую сторону, спустилась по лестнице для слуг в задней части виллы и через комнаты с провалившимися потолками вышла в сад. Она почти пробежала мимо фонтана, ощущая, как обостряются чувства, и через скрипучие железные ворота выбралась на каменистый склон. Каменная стена в этом месте была восстановлена. Площадка перед воротами постепенно переходила в заросли высокой травы и кустарников, за которыми возвышались скрюченные сицилийские деревья.

Элис пошла на восток, не обращая внимания на путающиеся в ногах колючки. В тридцати ярдах она остановилась: из-под расположенного ниже по склону миндального дерева появилось черное существо, напоминавшее кошку, но казавшееся клубком тьмы, на фоне которой сверкали глаза. И еще светилась белая лапа, похожая на носок.

— Ну привет, — воодушевленно сказала Элис и призвала существо свистом.

Кейрасс, сузив четыре глаза, деловито направился ей навстречу. Элис не шелохнулась. Существо прошло через высокую траву, через камни и потерлось спиной о ногу женщины — с такой силой, будто пыталось столкнуть ее с места. Замурлыкало, а после двинулось дальше, словно и не собиралось останавливаться. Но через мгновение, пока Элис была неподвижной, вернулось и прошло у нее между ногами, замурчав еще громче, будто турбина.

Наклонившись, Элис протянула руку.

— И я тоже соскучилась, — пробормотала она. — Как ты нас нашел?

Кейрасс обнюхал ее пальцы, словно в поисках угощения. Затем встал на задние лапы, уперся передними ей в грудь, обнюхал ее лицо с красным шрамом, и мгновение спустя она ощутила на коже его шершавый язык. Потом существо опустилось, неодобрительно поглядывая на нее и сузив четыре глаза.

— Да, — прошептала Элис. — Я знаю. Я вела себя глупо. Иногда я бываю глупой.

Кейрасс прижался головой к ее руке, как бы говоря: «Ну ладно. Делай то, что ты там решила. Пусть от тебя будет хоть какая-то польза».

Элис провела рукой по его спине. Хвост поднялся, как хлыст, проскользнул под рукой и исчез. Элис с легкой грустью усмехнулась.

— Знаешь, а мне показалось, что я тебя почувствовала. Своей раной в боку, понимаешь? Но не была уверена. Ты, наверное, пришел присмотреть за малышами?

С этого места виднелась терраса виллы, на которую вышла женщина. Конечно же, это снова была мисс Дэйвеншоу, будто специально вставшая так, чтобы ее можно было легко заметить. Испытав укол вины, Элис погрузила лицо в шерсть кейрасса. Это был ее друг, ее компаньон. Кейрасс не раз спасал ей жизнь. Она вспомнила о странных клависах, которые предложила ему в ту ночь в Карндейле, после того как оно набросилось на Джейкоба Марбера. Изящный деревянный ключ и тяжелый железный. Вспомнила ярость, с которой кейрасс проглотил их и освободился, пока вокруг них полыхало поместье. Элис подняла голову. Силуэт мисс Дэйвеншоу все еще отчетливо выделялся в лучах заходящего солнца. Элис подумала о том, что видела в Неаполе, о том ужасе, который охватил ее, когда они с Рибс возвращались из Парижа, и о том, что нужно все же подойти к Дэйвеншоу и предупредить ее. Тем самым приблизив ужас, сделав его более реальным.

Элис вздохнула.

Но не прямо сейчас. Кейрасс, будто осознав ее напряжение, внезапно обмяк в ее руках и прижался плотнее, теплый и тяжелый, как покрытая мехом жаровня. Словно утверждая: «Это мое, и это мое, и все, что у тебя есть, — мое».

И почувствовав это, Элис позволила присвоить себя.

Тем временем Комако с Рибс прогуливались по комнатам виллы, и Ко радовалась возвращению старой подруги, у которой каким-то загадочным образом всегда получалось поднять настроение. Пока они бродили, Ко рассказывала об Испании, о зверском голоде тамошнего глифика, о мистере Бэйли. О том, как он хотел оставить Марлоу в стране мертвых из-за какого-то пророчества о Темном Таланте и как ужасно мистер Бэйли погиб. Но не поведала о видении, что показал ей глифик. Не рассказала о невинном лице Темного Таланта, глядящего на нее посреди разбросанных искалеченных тел. Все прошедшие недели Комако держала это видение при себе и теперь, в присутствии Рибс, размышляла, стоит ли поделиться им. Что-то ее останавливало.

— Что-то еще? — спросила Рибс, прикладывая прохладную руку к обожженной щеке Ко.

Она не пыталась сказать ничего ободряющего, и Ко была благодарна за это. В свою очередь Рибс рассказала о том, как они с Элис ездили в Париж, как искали орсин, блуждая по вырубленным в известняке катакомбам. О тьме, которая находилась в Элис сейчас или, возможно, была всегда, но теперь оказалась ближе к поверхности; о тьме, которую все труднее было игнорировать. И сказала, что боится за Марлоу. И даже боится бояться.

Комако поняла, что она имела в виду.

— Таков мир, — тихо произнесла она. — Мы просто забыли об этом, прожив так долго за стенами Карндейла. В нем нет по-настоящему безопасного места. Нигде.

К тому времени они уже поднялись на опустошенный чердак, где жила костяная птица. Здесь было тихо и одиноко. Размытые дождем херувимчики на потолке наблюдали за ними из-за розовых облаков. Некогда элегантный паркет покоробился и частично сгнил. Штукатурка местами отвалилась, оставив на стенах желтые шрамы. У одной стены стояла высокая проволочная клетка, в которой и содержалась костяная птица. Комако подошла к разбитой стене и посмотрела вниз, на сады, на лимонные деревья, фонтан и детей, гуляющих в сопровождении Сьюзен Кроули.

Сидящая на насесте птица тихонько защелкала. Ее привезли сюда с Никель-стрит-Уэст по указанию мисс Дэйвеншоу, спрятав в каюте девочек, когда они приезжали сюда в первый раз. При свете лучей, падающих из заляпанного иллюминатора, Рибс пыталась обучать ее разным трюкам и даже дала ей имя. Сейчас, вцепившись пальцами в проволочную сетку, Рибс наклонилась поближе.

— Надо было захватить и его друзей, — сказала она. — Это жестоко, держать Берти в клетке.

Комако пожала плечами:

— Иногда он летает. Мисс Д отправляла его ко мне в Барселону. И к тому же он не живой, Рибс. Он не ощущает… ничего не ощущает.

— Лименион тоже не живой, а у него есть чувства.

— Так ли?

Отсюда можно было разглядеть и Лимениона, который по пояс погрузился в бочку у прачечной, — огромный, громоздкий, охватом с лимонное дерево вместе с кроной. Куда бы он ни направлялся, над его головой поднимали крик целые тучи птиц.

— Лайми-то? — подмигнула Рибс. — Он уж точно почувствительнее Оскара.

— Никто не чувствительнее Оскара, — усмехнулась Комако.

Рибс рассмеялась.

Комако с удовольствием наблюдала за подругой. Было приятно снова увидеться с ней, особенно на фоне всего остального. Да и вилла теперь казалась более обжитой, наполненной народом. Затем Комако нахмурилась.

— Чарли изменился, — тихо сказала она.

Рибс замолчала. В глазах ее отразилась затаенная напряженность.

— Все мы изменились, — ответила она.

— Не так. Я имею в виду, что с ним что-то произошло. В Эдинбурге.

Ей так много хотелось рассказать. И она начала. Неловко, чувствуя, будто предает его доверие, хотя это было совершенно не так. Вообще-то, то, чем она собиралась поделиться с Рибс, не было секретом, но она все равно отводила глаза, как будто стыдясь. Она рассказала о том, как миссис Фик нашла тело Джейкоба Марбера — мертвого, по-настоящему мертвого, так что он уже не мог причинить им вреда. И о том, как миссис Фик собрала пыль с его трупа. О том, как Чарли заразился этой пылью и как она распространилась по его телу, словно болезнь.

— Пыль… она восстановила его талант, Рибс. Он снова может исцеляться. Но что-то внутри него неправильно. Он говорит, что ощущает порчу, будто она живая. Это пыль другра, вот что это такое. Часть другра, которая была внутри Джейкоба Марбера, которая связала его с тем чудовищем.

Внимательно слушающая ее Рибс поморщилась. Костяная птица позади них зашевелилась на насесте, и крылья ее зашуршали, как охапка костяных ножей.

— Ты думаешь, может, пыль… тоже притягивает Чарли к другру?

— Нет, — поспешила ответить Комако. — Ничего подобного. Другр мертв. И похоже, на Чарли ничто не влияет. Просто он… я не знаю. Стал каким-то другим.

Она, разумеется, не рассказала о том, как Чарли притянул сгусток пыли к своему кулаку. О том, что он обрел второй талант, каким бы невозможным это ни казалось. О том, что порча внутри него меняет его и что он, наверное, не всегда будет оставаться тем Чарли, которого они знают. О том, что грядет нечто мрачное.

Рибс, внимательно следящая за ее лицом, сказала:

— Ну, он же беспокоится о Маре. Может, в этом дело?

— Да, — заставила себя пожать плечами Комако.

— Так он, значит, разговаривает с тобой? До сих пор?

— Да. А что?

— Ничего, — небрежно ответила Рибс. — Просто я помню, как в Карндейле он постоянно… ну, не знаю, искал тебя, что ли. Хотел поговорить и все такое.

— Я имею в виду, что он не очень-то умеет скрывать свои мысли. Достаточно просто встать с ним рядом — и он сразу же заведет речь о своих чувствах.

— И что же это за чувства? — поинтересовалась Рибс. — Чувства по отношению к тебе?

— Что? Нет, боже, — заморгала Комако и скривила лицо. — Ты серьезно? Я не думала о Чарли в таком ключе, Рибс. Я не… ты понимаешь. Не заинтересована.

— Понятно, — ответила Рибс как-то уж слишком быстро.

— Не заинтересована.

— Ну ладно, хорошо.

Комако искоса посмотрела на Рибс. Лицо подруги было наполовину скрыто волосами, но все равно было заметно, что она покраснела — покраснела почти до цвета волос. И тут Комако поняла.

— Ри-и-и-ибс… — начала она улыбаясь.

— Что? Погоди, ты о чем?

— Ты и Чарли? — Комако сильно ткнула подругу в бок.

— Что я и Чарли? Я и Чарли? — взорвалась Рибс. — О боже, нет! Нет, ничего такого.

Но после небольшой паузы она добавила:

— А как ты думаешь, он сможет…

— Ну, если нет, то будет полным дураком, — улыбнулась и пожала плечами Ко.

— Ну да, он и так дурак. Большой круглый дурак, — поморщилась Рибс.

— Самый большой, — согласилась Комако.

Позже тем же днем Чарли осторожно постучал в одну из пустых комнат, затем открыл дверь и увидел Рибс, которая с полуоткрытым ртом спала прямо в своей дорожной одежде. Несмотря на то что он весь день искал их с Ко, Чарли тихо закрыл дверь и спустился на кухню в поисках еды.

В соседнем помещении малыши под присмотром Сьюзен Кроули перед ужином читали что-то вслух. Чарли испытал облегчение от мысли, что сейчас все в безопасности, что Элис с Рибс вернулись. Он и не подозревал, как волнуется, пока не увидел приближающийся экипаж. Оттого, что он помогал кучеру сгружать и переносить сундуки, до сих пор болели пальцы. Это тоже удивляло его — то, насколько нежными стали его руки, которыми он всю жизнь делал что-то тяжелое. «Но то была другая жизнь», — думал он. А может, это зараза разъедает его изнутри. Элис точно должна встретиться с мисс Дэйвеншоу, чтобы рассказать о своей поездке, а та, вне всякого сомнения, сообщит Элис о порочной пыли в нем. От этих мыслей ему стало не по себе. Он весь день мечтал побыть с кем-нибудь, но даже Оскар и миссис Фик были заняты своими исследованиями под прачечной, и Лименион не подпускал его к ним.

Ближе к вечеру Чарли вспомнил о кейрассе и о том, что Элис тоже захочет повидаться с этим существом. Наполнив миску молоком, он накрыл ее марлей и вышел в сад, в котором деревья уже отбрасывали длинные тени. Он тихонько позвал кейрасса, но тот не появился. Тогда он зашел за угол каменной стены и столкнулся лицом к лицу с Комако, тоже держащей в руках миску с молоком.

— О боже! Как ты меня напугал, — сердито воскликнула она.

Чарли пробормотал извинения, всматриваясь в ее лицо. Похоже, сейчас она не испытывала никакого неудобства в его присутствии. Словно ему лишь привиделось, что она избегала его.

— Тоже ищешь его? — спросила она. — Наверное, он сам покажется, когда захочет.

Чарли осторожно кивнул:

— Я просто подумал, что Элис захочется встретиться с ним. Вот и все.

— Ну да.

— А может, он гуляет здесь, потому что не знает, насколько ему будут рады на вилле. Захочет ли кто-то видеть его рядом, — сказала Комако, бросая любопытный взгляд на Чарли. — Да?

Чарли пожал плечами и отвернулся. Они так и не обсудили то, что произошло тогда, когда он каким-то образом притянул к себе пыль; да он и не знал, что говорить об этой свежеприобретенной способности. Его охватило непонятное чувство, волоски на затылке встали дыбом, по спине побежали мурашки. Будто внутри него под действием магнита зашевелились железные опилки, а потом стало еще хуже. Чарли потряс головой, стараясь избавиться от этого ощущения.

В нем просыпалась пыль. Как и тогда, несколько недель назад, у Водопада.

Комако двинулась дальше, скрипя ботинками по грубой каменистой почве. Сердце Чарли забилось быстрее. На склоне внизу росли деревья, скрюченные и согнутые, словно всю жизнь боровшиеся с сильным ветром. Дальше к югу светились в лучах заходящего солнца развалины древнего храма.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Чарли понял, что Комако смотрит на деревья, растущие за высокой травой у подножия склона. Медленно присев, она поставила миску с молоком на землю в стороне от себя. Проследив за ее взглядом, Чарли ощутил, что кожа его как будто вот-вот лопнет из-за шевелящейся под ней пыли.

Между деревьями, примерно в пятидесяти ярдах от них, среди высокой травы и камней сидел кейрасс — огромный, тяжелый на вид, размером почти с экипаж. Он прижал задние лапы, будто готовясь к прыжку, напряг лопатки и резко размахивал хвостом.

В деревьях двигалось кое-что еще. Пошевелилось и замерло. И Чарли понял, что это.

Другр.

Но не тот другр, которого он видел в Карндейле, не тот другр, который покрыт черной копотью и которого доктор Бергаст вытаскивал через орсин. И не то существо, чья пыль заразила его. Другой другр. Более широкий и приземистый, с длинными, похожими на хлысты, щупальцами, тянущимися со спины, — их было шесть, нет, восемь штук, они извивались и переплетались в полумраке. Щупальца метались по траве и низким деревьям, и даже на таком расстоянии Чарли увидел, как случилось нечто ужасающее: одно из щупалец поймало какого-то мелкого грызуна, содрало кожу с еще живого существа, словно кожуру с винограда, обнажая кроваво-мраморное мясо, и добыча обмякла, превращаясь в бесформенную узловатую массу. Второе щупальце поймало какую-то птичку, проделав с ней то же самое. Потом дернулось третье, затем четвертое, пока, к ужасу Чарли, под ногами существа не скопилась целая горка плоти.

— Это заклинатель, — в ужасе прошептала Комако. — Как Оскар, Чарли. Заклинатель плоти.

Миска с молоком выпала из его рук. Его замутило, и он испугался, что сейчас упадет в обморок.

Кейрасс на прогалине внизу испустил крик — яростный кошачий вопль, заставивший птиц на окрестных холмах взвиться в небо, — а затем бросился на другра, шевеля своими мощными мышцами и прорезая высокую траву, словно коса. Два существа столкнулись с жутким треском; кейрасс встал на две точки опоры, стукнув многочисленными лапами по щупальцам, и вонзил в шею другра клыки. Но тут куча плоти ожила, поползла вверх по ногам кейрасса, кусая их и оставляя кровавые следы. Кейрасс задергался, закрутился и защелкал челюстями, пытаясь сорвать с себя дохлых тварей.

— Чарли! — крикнула Комако, прерывая оцепенение.

Он посмотрел на нее.

— Мы должны что-то сделать, должны помочь ему!

Вокруг нее уже собиралось облачко пыли — такое густое и плотное, какого Чарли никогда не видел. Она широко распахнула руки, лицо ее сморщилось от боли, но в глазах, почти почерневших от переполнявшей ее силы, клокотала ярость.

— Ты тоже, Чарли, используй пыль, — зашипела она. — Как в тот раз…

— Я не могу, Ко…

— Нет, можешь. Попробуй!

Но он на самом деле не мог. Он почувствовал, как его охватывает паника. Он сжимал кулаки, скрежетал зубами и пытался изо всех сил, но без всякого результата. Обжигающие татуировки на его коже сияли ярко-синим цветом, но пыль не собиралась. Он в отчаянии посмотрел на Комако, щеки его пылали от унижения.

И в тот момент она, похоже, все поняла. Комако резко развернулась и помчалась к деревьям, оставив его позади. Вокруг нее крутился постоянно растущий вихрь пыли, вбирающий в себя веточки, комья грязи и мелкие камешки.

Чарли выругался, ощущая себя ничтожеством. Но ведь он еще и хаэлан, не так ли? Он по-прежнему чертовски полезен. Стряхнув слепящую боль с глаз, он побежал за Комако.

И догнал ее на краю прогалины, едва не споткнувшись на каменистом склоне. Трава больно хлестала по голеням. Большой, но шустрый кейрасс размахивал многочисленными лапами, раздавливая маленьких существ из плоти в кровавые лужицы или разрывая их на части и разбрасывая. Зажимающий рану в горле другр повернулся к кейрассу боком, рассекая воздух щупальцем и низко наклонив череп с рогами.

Чарли был уже на полпути к ним, когда другр поднял голову и посмотрел на них с Комако.

Темная тварь дернулась, увидев, что к ней бегут люди. Чарли охватил страх, абсолютный ужас, и все же он не мог остановиться, не мог даже замедлиться. Будь он проклят, если позволит Комако броситься на эту тварь одной, без помощи! Вокруг Комако кружилась пыль, и она в ярости закричала.

Они не успели приблизиться.

Другр сделал два шатких шага назад, а затем необъяснимо плавно растаял в тенях деревьев. Созданные им зловонные твари из плоти тут же перестали извиваться и рухнули, застывая среди желтой травы. Кейрасс обернулся, словно в замешательстве, ткнул в одну липкую тушку лапой и принюхался.

Внезапно наступила жутковатая тишина. Комако добежала до деревьев, но остановилась, облачко пыли вокруг нее уменьшилось.

Чарли задыхался, сердце глухо билось в груди. Под кожей роилась испорченная пыль, обжигая, словно огнем. Будто сквозь него прогрызались тысячи насекомых.

Комако оглянулась через плечо, ее глаза были темными, изумительными.

И тут, к ужасу Чарли, ноги его подкосились, он согнулся, и его вырвало.

Девочку вынес наружу Лименион.

Вынес из их спальни в спокойном вечернем свете.

Кэролайн Фик бесстрастно наблюдала, как в дверном проеме в сгущающихся сумерках поблескивают мощная шея и плечи великана из плоти, источающего сильный запах. Не обращая внимания на боль в суставах, она опустилась на колени рядом с Дейрдре и прижала ладонь к ее похожей на древесную кору шершавой руке, чтобы успокоить.

— Все хорошо, — прошептала Кэролайн. — Все в порядке, бояться нечего.

Если Дейрдре и боялась или ощущала боль, никаких признаков она не подавала. Лименион, тяжело ступая, приблизился к ним с почти бесстрастным, ничего не выражающим лицом, а затем осторожно подхватил девочку, испорченного глифика, выпрямился и замер в ожидании под шелест ветвей и корней. Темные детские глаза доверчиво посмотрели на Кэролайн.

— Р-рух? — спросило существо.

— Миссис Фик, — прочистил горло Оскар. — Лименион спрашивает, хотим ли мы пойти?

Кэролайн, поднимаясь и обходя кровать, ответила:

— Да. Пойдем.

Снаружи на небе краснело низкое солнце, сад изрезали длинные тени. Лимонные деревья словно горели в лучах заката. Как и колонны древнего храма вдали, которые, казалось, тоже были охвачены пламенем. Кэролайн будто впервые обратила внимание на красоту этого мира и невольно замедлила шаг. Странно, что в ее возрасте она до сих пор удивлялась таким вещам.

Но кроме удивления перед открывшейся ей красотой, она испытывала и страх. Страх, что она ошибается, что их затея может не сработать, что она может причинить девочке боль или что-то похуже. Они шли молча — Кэролайн впереди, а Лименион за ней, — никого не встречая на своем пути. Как будто вилла опустела. Вдруг откуда-то из-за внешних стен донесся вопль — резкий, нечеловеческий, злобный. Они замерли прислушиваясь. Но звук отразился эхом от холмов и больше не повторялся. Оскар заметно побледнел. Зрачки Дейрдре расширились.

Они поспешили дальше.

Войдя в ветхую прачечную, они спустились через люк по наклонным известняковым ступеням в тускло освещенную подземную комнату агносцентов, до сих пор безмолвно хранящую их тайны. Кэролайн с трудом перевела дыхание. Воздух здесь был густым от свечного дыма, хотя свечей теперь горело мало, а те, что еще горели, стояли в озерках воска и гари. По указанию Кэролайн, Лименион бережно уложил Дейрдре на алтарь, вырезанный как будто специально для нее. Голова ее идеально вписалась в углубление, локти погрузились в неглубокие чашечки, длинные ветви с листьями легли в каменные каналы или спокойно висели над головой. Глаза Дейрдре были закрыты, шершавая грудь вздымалась и опадала. Лименион отошел в сторону. Оскар сложил руки перед собой, словно в молитве. Какое-то время никто ничего не говорил.

— Ч-что-то д-должно с-случиться, — произнес наконец мальчик.

И тут действительно что-то произошло. Дейрдре вдруг распахнула глаза и встретилась взглядом с Кэролайн. Глаза ее, казалось, изменились. Чернота в них уменьшилась, а золото, напротив, расцвело. Ее тело затрепетало, словно под воздействием беззвучного электричества, и в один миг побеги и веточки расцвели, один золотой цветок за другим, и красота их заставила Кэролайн изумленно затаить дыхание. Взгляд девочки казался серьезным, очень серьезным. И тут Кэролайн услышала голос.

Милый голос, голос пятнадцатилетней девочки.

«Миссис Фик? — раздался он будто внутри ее черепа. — О… это так… необычно…»

30. Все чудовища на свете

Джета с женщиной-призраком находились уже к северу от Руа, когда чудовище вновь нашло их.

На третью ночь после монастыря в Сент-Омере. По уверениям местных жителей, они были уже на полпути к Парижу. Две ночи подряд Джета спала в канаве, укрывшись, насколько могла, листьями и ветками, чтобы согреться, и стараясь не думать о существе с многочисленными руками и пальцами, издававшем жуткие фыркающие звуки, — почти таком же, как тот лич в Водопаде. Днем она еле переставляла ноги, истощенная, ослабленная другром, которая питалась ее талантом и, как казалось, становилась все более осязаемой и реальной. Пятки Джета стоптала в кровь. И все время ее мучил голод.

После нескольких суток почти бесконечных разговоров другр вновь замолчала. Она будто была опечалена тем, что ей не удалось найти сына. Джета не понимала, что такое Сновидение, в котором можно было добраться до мальчика, но знала, что такое разочарование, когда ищешь кого-то, но не находишь. Знала очень хорошо.

На закате третьего дня в окрестностях Руа она сошла с дороги на бесплодное поле и увидела сарай, словно пылающий в красном свете уходящего дня. На многие мили вокруг не было ни души. Большие деревянные двери сарая оказались крепкими, а крыша целой, и весь он до чердака был завален старым сеном. Джета не могла поверить в свою удачу. Взобравшись наверх по старой лестнице, она расстелила плащ, погрузилась в сено, словно наполнившее ее тело невероятной легкостью, и уснула.

Проснулась она после полуночи, свернувшись калачиком на левом боку, оттого что в нос ей ударил запах пепла.

Открыв глаза и присев, она увидела лицо чудовища в нескольких дюймах от своего — чудовища со впалой мордой, узкими щелками ноздрей, втягивающих воздух, и черными впадинами на месте глаз. Сердце ее застучало в ушах. Дыхание остановилось. Массивный, размером с бочонок, череп венчали терявшиеся во тьме рога. Согнутые в локтях четыре руки были раскинуты в стороны, многопалые ладони вцепились в доски чердака. И за всем этим Джета ощутила нечто еще: ноющую тягу чего-то очень похожего на кости, только невероятно тяжелые и толстые. Совершенно незнакомые ей кости, названия которых она не знала и которые не должны были находиться на своих местах. Кости как дубины, кости как щепки, кости как ножи, которыми вырезают брюхо у рыб. Потом Джета услышала его голос, не произносящий слова вслух, но звенящий в самом воздухе, как колокол: «Где… Она?..»

Джета затряслась всем телом. Ей не хотелось верить, что женщина-призрак сбежала, покинула ее, но каждая жилка в ней кричала от страха. Она попыталась закрыть глаза, заткнуть уши, но не смогла.

Тварь издала низкий дребезжащий звук, почти рычание, словно в полой трубе трясли зерна.

На глазах Джеты выступили слезы. А потом, почти не задумываясь, она сжала костяные пальцы в кулак и повела еще не до конца послушными после сна руками вдоль ребер.

А затем, нащупав притяжение костей чудовища, толкнула.

Толкнула изо всех сил, со всей мощью таланта, которая только была ей доступна, пожелав, чтобы с хрустом сломались кости во всех четырех его руках, чтобы затрещали его запястья и лопатки, чтобы раздробились кости всех его пальцев, разлетевшись на множество мелких осколков.

Чудовище отпрянуло, взревело и, провалившись сквозь доски чердака, рухнуло в темноту сарая, подняв облако пыли и мелких сухих травинок, бледных на фоне полумрака.

Джету отбросило назад, и какое-то время она лежала неподвижно в звенящей тишине, не понимая, что происходит. Из носа ее текла кровь, заполоняя и рот. В ужасе Джета подползла к краю и посмотрела вниз.

Она почувствовала, что сотворила, еще до того, как увидела. Чудовище валялось, согнув руки под неестественным углом и поджав ноги под туловище. Череп был повернут назад. Но вот тварь дернулась и, что казалось совершенно невозможным, развернулась, опираясь на сломанные конечности с раздробленными костями, напрягая мышцы, которые вместе с сухожилиями обволакивали осколки и вставляли их на свои места. Вдруг чудовище ухватилось мощной рукой за балку, на которой держался чердак, и потянуло ее на себя.

Джета полетела вперед вместе со всем сеном и мусором, падая на пол сарая, где уже вставал непобедимый и неумолимый монстр.

«Где… Она?..» — снова послышался в ее голове голос, равнодушный и без всякого намека на боль.

Джета с замиранием сердца вскочила на ноги и подалась назад.

— Я не знаю! — закричала она. — Не знаю!

И вдруг она увидела. Другр находилась там, на дальнем конце сарая, и чудовище повернулось, подняв вверх все свои четыре мускулистые руки. В тот момент другр не была женщиной в черном, не была потерянным ею ребенком, она вообще не походила на человека. Сейчас она приняла свое истинное обличье, то, которое показала Джете в канализации под Лондоном, — обличье высокого существа, окутанного дымящейся, похожей на сажу пылью, с огромными кручеными рогами на черепе, со второй парой рук, сложенных как крылья, с острыми когтями. Но Джета ощущала, что другр еще недостаточно сильна. На мгновение монстр замешкался, но следом бросился вперед на сломанных ногах, врезаясь в пыль; одной рукой он вцепился в горло другру и поднял ее на ноги.

— Нет! — закричала Джета.

Снова сжав кулаки, она упала на колени и стала перебирать кости в руке чудовища, палец за пальцем, а потом усилием воли повернула ее, ощутила, как сломалось запястье, и увидела, как кисть чудовища безвольно повисла. Другр зашаталась в облаке густой жуткой пыли, схватила монстра за шею и повалила на пол. Но его это не остановило, он ударил вторым кулаком, третьим, четвертым, схватил другра за плечи и притянул к себе.

И сжал изо всех сил.

От боли в глазах Джеты все расплывалось, но она снова и снова искала слабые места в этих чудовищных руках, продолжая расщеплять одну кость за другой, растирая их в порошок, измельчая в пыль. И вновь хватка монстра ослабла.

Другр стояла на коленях. Посмотрев в сторону, она вытянула когтистую руку — и пыль разнесла одну из стен сарая. Потом подалась назад — и пыль вогнала острые осколки вперемешку с обломками стены глубоко в плоть напавшего на них монстра. Чудовище попятилось, разжав руки. Одна сторона его тела была испещрена щепками. Но затем, почти лениво, оно протянуло единственную оставшуюся неповрежденной руку, сбросило с себя обломки и повернулось к Джете.

Двинулось навстречу ей, пошатываясь на сломанных ногах.

И в этот момент Джета по-настоящему поняла, что монстра ей не остановить. Ни ей, ни какому бы то ни было таланту. Она в ужасе попятилась, пытаясь убежать.

Чудовище наступало.

Вдруг рядом с Джетой неожиданно возникла ее другр. Она казалась огромным вихрем из пыли и злости, а кожа ее напоминала витки каната, если бы канат можно было сделать из тьмы. Она раскинула руки — завеса пыли покатилась вперед, будто стена дождя, и захлестнула чудовище, стоявшее посреди обломков и темноты.

И Джета увидела, как пыль закружилась вокруг него, словно ища путь внутрь. Заметила, как она вливается в его ноздри, почувствовала, как сами кости — кости, которые она измельчила в пыль, — шевелятся, пробивая себе путь сквозь плоть монстра, разрезая его на полосы изнутри, но глаза ее ничего не видели, настолько плотной была окружавшая чудовище буря пыли.

Ощутив на своем запястье знакомую маслянистую хватку, Джета подняла голову: рядом, задыхаясь, стояла женщина в черном с исхудалым бледным лицом.

— Нужно уходить! — сказала она. — Идем! Пока есть время!

А потом они бежали, бежали в голубом тумане по бесплодному полю. Ночной холод проникал до самых костей, под ногами путались тяжелые и неудобные юбки, развевавшиеся волосы попадали в глаза. Они бежали рука об руку — как две сестры, как две подруги, как две непохожие ни на кого в целом мире и такие одинаковые в своей непохожести, обе из мира людей и в то же время чужие для него, одна молодая, другая неимоверно старая, — бежали вместе, побитые, окровавленные и испуганные, бежали по грязной земле, как будто между ними не было разницы, как будто обе они преследуют одну и ту же цель — попасть в Париж на юге, где скрыта пыль.

Майка сел на высокую каменную скамью под плачущей статуей и медленно покачал ногами.

Несколько недель ему удавалось сдерживаться и не вспоминать погибших Пруденс и Тимну. Но сейчас, в бледных коридорах монастыря, он слышал только мимолетное хихиканье сестер и шлепанье босых ног по мокрым камням. Они давно хотели попасть в этот монастырь, все они вместе. Майке казалось, что он забыл значение слова «любовь», что он и вовсе не узнал его за все свои жестокие двенадцать лет. Но это оказалось не так.

К нему подошла послушница в красном плаще и жестом пригласила следовать за собой. Тоже старая, с изрезанным морщинами лицом и голубыми, как вены под полупрозрачной кожей, глазами. И выбритыми, как и у всех остальных помощниц Аббатисы, бровями.

Они прошли мимо фрески, мимо полок с терракотовыми чашами, мимо маленькой часовни с пустыми скамьями. Но это не был обычный религиозный орден под управлением настоятельницы. «Вера в невидимую силу, которая может влиять, а может и не влиять на твою жизнь. Что в ней толку? Нет, я хочу обладать такой силой, которую сразу можно увидеть», — сказала ему однажды Аббатиса.

Все таланты в Куван-де-ла-Деливранс были пожилыми или даже старыми женщинами со склонностью к религиозности. Они приехали со всех концов света, и в их глазах виднелся отблеск безумия. Как Аббатиса нашла их, Майка не знал. Теперь они вели целомудренную жизнь, отказавшись от своих талантов. Но Майка догадывался, что те помогают питать силы Аббатисы и что они охраняют нечто очень ценное в катакомбах под садами. Клакер Джек даже не догадывался о том, чем на самом деле занимаются «сестры Избавления», а если бы и постарался разузнать, то крепко пожалел бы об этом.

Майка пересек прихожую и последовал за послушницей по широкому коридору и далее вниз, по древней изгибающейся лестнице в подвал. На стенах висели скобы для факелов и канделябры с горящими свечами.

Откуда-то доносились голоса старух.

Медленное пение, больше похожее на скрежет, как будто кто-то вытирал пятно.

Они спускались все глубже под землю. Коридор изгибался и шел под уклон, воздух постепенно становился теплее. Коридор закончился у огромной двустворчатой двери с железными кольцами. Послушница надавила на створки обеими руками — и изнутри вырвались клубы пара. Майка шагнул в туман, навстречу ядовито-зеленоватому свету. Створки за ним захлопнулись, и он встал, переводя дыхание.

Это была древнеримская баня. От густого пара с примесью каких-то странных трав кружилась голова и почти ничего не было видно, только слабый зеленоватый контур колонны слева и сверкающие плитки под ногами.

Откуда-то спереди, по-видимому из горячего бассейна, послышался тихий плеск воды.

Майка заморгал в беспокойстве.

Что-то приближалось к нему — некая фигура, медленно скользящая в паре подобно подкрадывающейся змее. Ею оказалась Аббатиса. Она ничего не спросила о его сестрах, не спросила и о нем самом, а только замерла, с трудом различимая в мутном зеленом свете.

— Ah, mon enfant. Tu es revenu[11], — прозвучал ее низкий опасный голос.

Майка поглубже засунул свои маленькие кулачки в карманы.

— Клакер Джек мертв, — сказал он отрывисто. — Погиб от пыли. Попытался воспользоваться ею, вернуть свой талант.

— Он был дураком, — Аббатиса перешла на его язык. — И где же испорченная пыль сейчас?

— Забрал какой-то мальчишка, — сплюнул Майка. — Талант, из наших, карндейлских. Но он был не один. С ним еще была какая-то миссис Фик из Эдинбурга.

— Вот оно что.

Майка нервно прочистил горло, и у него возникло неприятное ощущение, что она уже знает все, что он собирался ей рассказать.

— Послушайте. Я… я кое-что видел у Водопада. Это было… Я не знаю, что именно. Окровавленное тело Клакера просто открылось, как… как окно. И внутри него я увидел… — голос его дрогнул при ужасных воспоминаниях.

В помещении повисла тишина. Аббатиса наконец-то вышла из облака пара, зеленоватый туман расступился, и она показалась в намокшем, свисающем с плеч бесформенном одеянии, с серебристыми волосами, сверкающими, словно слитки металла. Движения ее были по-кошачьи грациозными, босые ноги тихо шлепали по плиткам.

Она подошла совсем близко к Майке, и тому пришлось задрать голову, настолько высокой она была — выше любого мужчины. Ее серебряные глаза превратились в совершенно черные. На удивительно гладком лице выступали острые скулы.

— Ты видел их, — пробормотала она, протягивая руку и беря его за подбородок. — Ты видел восставших другров. Они пробудились.

— Они идут сюда, — испуганно прошептал Майка.

— Нет, дитя мое, — мягко ответила Аббатиса. — Они уже здесь.

31. Совет на вилле под Агридженто

Слух о нападении другра в скалах за территорией виллы распространился быстро. Об этом шептались даже самые маленькие дети, прижимаясь друг к другу и тревожно глядя из окон на холмы за садом. Самые храбрые демонстрировали свои таланты, утверждая, что они бы показали чудовищу, как нужно сражаться. Зоря сказала, что его отпугнули Чарли с Комако. Майкл утверждал, что их спас кейрасс, явившийся в самый последний момент подобно ангелу отмщения, как и тогда, в Карндейле, во время пожара. Маленькая Шона клялась, что видела, как Чарли притягивал к себе пыль в галерее, и что другр с ним что-то сделал. Когда утром Чарли вошел в столовую, все замолчали, косо поглядывая на него, пока мисс Кроули не хлопнула в ладоши и не нахмурилась.

Чарли же, услышав их шепот, озадаченно отвернулся, стараясь не обращать на себя внимания.

Но ходил еще один слух, более жуткий и интригующий. Говорили, что Оскар с миссис Фик нашли нечто важное, что может изменить всю ситуацию. Они проводили в подземном помещении дни напролет до глубокой ночи, пока мягкий и вонючий Лименион стоял на страже в прачечной. Дважды Чарли пытался поговорить с ними, но этот мясной великан отказывался пропускать его. Потом он поднялся в комнату миссис Фик и обнаружил, что пропала и ее подопечная, Дейрдре. Комако же стала избегать его еще больше прежнего, а Элис все время сидела в комнате мисс Дэйвеншоу — вне всякого сомнения, делясь тем, что обнаружила в своей поездке. И растерянному, усталому Чарли оставалось лишь ходить по комнатам в компании Рибс и делать вид, что они охраняют территорию, будто в любой момент могут дать отпор пережитому ими ужасу. И не обращать внимания на косые взгляды, которые Рибс бросает на него, словно он бедный ребенок, страдающий от неизлечимой болезни.

Но ночью, оставшись в одиночестве в своей комнате, он стаскивал ночную рубашку и разглядывал в мутном зеркале свой торс, темные узоры на руках, вечно движущиеся, будто преследующие неизвестную ему цель, хотя она была написана на его собственной коже, и содрогался.

Отметки продолжали расползаться.

Под вечер его вызвали — в девять часов он должен был явиться к мисс Дэйвеншоу в библиотеку на первом этаже виллы.

Зайдя за угол, он увидел, что из щели под дверью пробивается мерцание свечи. Он пришел последним; маленькая библиотека была уже полна народу. В кожаном кресле перед камином сидела мисс Дэйвеншоу, вся в черном, с серьезным лицом, обращенным к собравшимся. Элис и Комако устроились за низким столиком, напротив которого стоял Оскар. Комако старалась не встречаться взглядом с Чарли. Она распустила свои привычные косы, отчего свисавшие на глаза волосы придавали ей сердитый и немного дикий вид. Опиравшаяся на книжный шкаф Рибс выпрямилась, подошла к нему и растворилась в воздухе, оставив только платье и ботинки.

— Не спеши, — прошептало платье.

— Вы опоздали, мистер Овид, — сухо сказала мисс Дэйвеншоу. — Мисс Куик, продолжайте.

Голос ее казался усталым, кожа посерела.

Элис поставила на низкий столик стакан с янтарной жидкостью и провела пальцами по губам.

— В Париже мы подошли близко к орсину — я ощущала его сквозь стены подземелий, — но не смогли найти к нему дорогу. Там, под землей, целый лабиринт катакомб с десятками проходов и ответвлений. Но орсин находится в том месте, это точно.

Однако больше тревожит то, что мы обнаружили на обратном пути. Мы поехали в Неаполь, где, по наводке старого глифика из Карндейла, должен был находиться один талант, ребенок. Мы быстро разыскали нужное место, но ребенка забрали незадолго до нашего прибытия. Простыни еще не успели остыть.

Элис достала из кармана плаща обгоревший дневник, спасенный из пожара в Карндейле, и осторожно положила его на стол.

— У меня очень сильно разболелся бок. Я доверилась своим чувствам и пошла по следам. Так мы с Рибс добрались до складов возле доков и там увидели другра.

Облизав пересохшие губы, Чарли наклонился. Это было что-то новенькое.

— Но он был другим, не таким, как в Лондоне. Хотя такой же огромный, темный, с рогами. Но еще у него была… как бы это назвать, Рибс? Красная пылающая дыра в груди. И он был очень свирепым. Когда он напал на нас, дыра словно распространилась по всему его телу — и он исчез. Хотя и продолжил находиться там… невидимым. Как это делает Рибс. Мои пули не причиняли ему никакого вреда. Он схватил Рибс так, будто прекрасно видел ее, и перебросил через пирс в воду. А потом ударил меня, вот сюда.

Элис дотронулась до длинного багрового пореза на лице.

— Меня нелегко напугать. Но такого страха я еще никогда не испытывала.

— Господи, — прошептал Оскар.

— Когда это произошло? — нахмурился Чарли.

— Шесть дней назад, пожалуй. — Элис осторожно прижала руку к ребрам и задумчиво добавила: — Почему он не убил нас на том складе? Или не убил меня и не забрал Рибс? Я думаю, может, он еще не покончил с нами. Или мы были… полезными. Он за нами следил.

— И проследовал за нами сюда, — сердито выпалила Рибс. — Напал на Чарли с Ко.

— Но у нашего были щупальца, а не дыра в груди, — прервал ее Чарли. — И он словно заставлял служить себе всех, кого ловил: птиц, мышей и других. Убивал и делал из их плоти… Они походили на маленьких… Лименионов.

— Чарли! — протестующе воскликнул Оскар. — Ты же знаешь, что Ли совсем рядом. Он может услышать тебя…

— Может, их двое? — спросила Элис.

Оскар замолчал. Все взгляды обратились к мисс Дэйвеншоу, которая сидела, сцепив на коленях бледные пальцы.

— Похоже, другры… собираются с силами, — тихо произнесла слепая женщина, и ее голос прорезал воздух, словно раскаленный нож масло. — Вы правильно сделали, что вернулись, мисс Куик и мисс Риббон. Сейчас не время для безрассудства. Они становятся все смелее.

В комнате воцарилась тишина. Элис наклонилась вперед, стул ее заскрипел.

— Значит, их больше, чем один?

— Когда-то их было пять, — ответила мисс Дэйвеншоу. — И каждый обладал разными талантами. Одного, как нам известно, уничтожил доктор Бергаст в карндейлском орсине. Это была, как мы полагаем, женщина, повелительница пыли. Остались заклинатель, клинок, обращатель и их собственный искаженный глифик. С заклинателем, должно быть, и столкнулись мисс Оноэ с мистером Овидом два дня назад. Обращатель — это тот, с кем в Неаполе боролись вы с мисс Риббон. Что касается остальных…

Мисс Дэйвеншоу развела руками.

— Другры молчали веками, но, похоже, вернулись. Почему именно сейчас? В Карндейл возвращается сияющий мальчик, и давно позабытые другры дают о себе знать уже спустя пару месяцев. Эта связь… любопытна.

— Вы считаете, это как-то связано с Марлоу? — спросила Элис.

— Так или иначе, но я этого опасаюсь, — сказала мисс Дэйвеншоу после очень долгого, почти жалобного вздоха.

Мерцание свечей выхватывало из полутьмы резкие очертания лица Элис. Чарли наблюдал за ней до тех пор, пока она не почувствовала на себе его взгляд и не повернулась.

— Марлоу мой подопечный, — продолжила мисс Дэйвеншоу. — И ваш друг, один из нас. Но что более важно: он не походит ни на кого из живших до него талантов. Многие считают, что его появление было предсказано и что он должен сыграть роль в грядущей борьбе. Что он — и только он один — решительно выступит против другров.

Чарли покачал головой:

— Мне наплевать на все эти домыслы. Я просто хочу, чтобы он вернулся.

— И мы хотим того же, Чарли, — сказала Элис.

— Испанский глифик сказал, что Аббатиса — это ключ, — подала голос Комако. — Если мы найдем ее, то отыщем и вход во второй орсин.

— А еще глифик сообщил, что орсин закрыт, — добавила Элис. — Его до сих пор нужно как-то открыть.

— О, способ есть, — вмешалась миссис Фик скрипучим голосом. — Мы с Оскаром нашли его.

В комнате воцарилась тишина. Чарли, как и все остальные, удивленно посмотрел на стоявшую у камина седую шотландку с протезом, из которого торчал клинок. В груди его разливался жар. На месте хрупкой старухи, с которой он проделал такой долгий путь, он видел уверенную в себе, целеустремленную женщину.

— Оскар? Ты не хочешь рассказать? — спросила она.

Оскар робко кивнул и, оглядевшись, не сразу начал, пожевав немного мягкие красные губы.

— Да. Это правда. Парижский орсин можно снова открыть.

— Как именно? — спросила Элис.

— С помощью… — начал было Оскар, улыбнувшись, но запнулся.

— С помощью комнаты, найденной под прачечной, — закончила миссис Фик. — Она содержит своего рода… узел для глификов. Место перенаправления их силы. Создан этот узел специально или он находился здесь всегда, я сказать не могу.

Она обвела рукой помещение и продолжила:

— Раньше, еще до постройки виллы, это была земля агносцентов. Когда-то здесь, на этом месте, существовал монастырь. К тому времени и относится подземная комната. Агносценты были строителями орсинов. И они тщательно вели записи, пока не рассеялись по всему свету лет четыреста назад и вымерли, к нашему несчастью. Они бы весьма пригодились в борьбе с друграми.

Голос миссис Фик помрачнел. Она взяла с каминной полки копию записей из пещеры и развернула ее на столе.

— На полу и стенах того помещения мы нашли один весьма примечательный символ. Очень древний.

— Символ Карндейла, — добавил Оскар.

— Благодарю за объяснение, мистер Чековиш, — сухо сказала миссис Фик.

Чарли невольно протянул руку к шнурку на шее, на котором висело кольцо. Кольцо, которое его отец подарил матери, кольцо, которое, по словам доктора Бергаста, было артефактом. С изображением скрещенных молотков на фоне восходящего солнца.

— По всей видимости, один из агносцентов присутствовал при основании Карндейла. Этот знак повторяется в фрагментах с упоминанием орсина. Можно предположить, что два молотка символизируют собой два орсина. Комната под прачечной — это начало пути, ведущего к орсинам. Пути для глификов. И для того, чтобы пройти по этой тропе, нам потребуется один из них.

Комако стряхнула нависшие над глазами волосы, переводя взгляд с Оскара на миссис Фик и обратно.

— Мне довелось повидать двоих глификов, — сказала она. — И оба были… ужасны. Я бы точно не стала им доверять.

— Глифики — такие же люди, как и все остальные, — мягко сказала мисс Дэйвеншоу. — И они могут действовать как во имя добра, так и напротив. Нельзя судить о всех по одному. Не все глифики похожи на испанского. И уж тем более не каждый повелитель пыли похож на Джейкоба Марбера.

— И сколько глификов видели лично вы, мисс Дэйвеншоу? — спросила Комако. — Или вы, миссис Фик?

— Ко… — вырвалось у Чарли.

— Что? — резко обернулась она.

Миссис Фик внимательно приглядывалась к ним, прикрыв лицо капюшоном.

— Орсин в Париже находится в спящем состоянии, — сказала она. — Но он не уничтожен, в отличие от орсина в Карндейле. В нем до сих пор горит сердце глифика, подобно вставленному в запертую дверь ключу. И это сердце по-прежнему является частью паутины, соединяющей между собой всех талантов. И если сил Дейрдре, помещенной в этот узел, окажется достаточно, чтобы… распечатать его, то мы сможем открыть дверь.

— Что значит «распечатать»? — спросила Элис.

— Это значит убить его, — сказала Комако. — Говорите начистоту, миссис Фик. Вы хотите убить его.

— Глифик уже мертв, — ответила та. — И только его сердце продолжает биться.

— Все равно это означает смерть, — прошептала Комако. — Как и всегда, сплошные смерти.

— Не думаю, что вам нужно лишний раз напоминать о том, что произошло в Карндейле. Орсин без глифика рискует разорваться. Сердце глифика нужно сохранить в целости, чтобы вернуть его в орсин после спасения ребенка. Чтобы запечатать орсин вновь.

Все замолчали.

Элис с усталым видом встала и сказала:

— Итак, действовать следует быстро. Ваша Дейрдре освобождает сердце глифика. Кто-то из нас находит Аббатису, входит в ее орсин и вытаскивает оттуда Мара. Так?

— И почему это звучит как-то слишком уж грубо? — тихо прошептала Рибс в ухо Чарли.

— Даже если Дейрдре и распечатает орсин, то она может и не открыть дверь, — сказала миссис Фик. — И не закрыть тоже. Будучи не рядом с ней, не прикасаясь к ней физически. Вот почему в Карндейле был нужен мистер Торп и почему доктор Бергаст так отчаянно пытался создать другого глифика на замену ему. Без глифика ни одно живое существо не сможет безопасно пройти через орсин. Только дух мертвого. Или другр.

— О Господи Исусе, — выдохнула Элис.

— И возможно, Он тоже, — сухо прошептала Рибс.

Но Чарли слушал их вполуха, обращая внимание больше на свои ощущения. Прочистив горло, он сказал:

— Я смогу. Я смогу пройти.

Обойдя стул, он расстегнул манжету, закатал рукав почти до подмышки и вытянул руку. В тусклом мерцании свечи испорченная пыль скручивалась в дымчатые таинственные рисунки, а кожа светилась изнутри голубоватым сиянием. Чарли перевернул ладонь. В библиотеке воцарилась тревожная тишина.

— Это пыль другра, — продолжил Чарли. — То, что другр оставил в Джейкобе Марбере. То, что связывало их между собой. То, благодаря чему он стал не просто повелителем пыли, не просто талантом. Если он смог пройти, то смогу и я.

— Чарли… — пробормотала Рибс.

— Эту пыль мечтает заполучить Аббатиса в Париже. Как и Клакер Джек мечтал до нее. Вы же помните, миссис Фик. Аббатиса с радостью встретит меня, если я ее разыщу. А потом, уже на месте, я смогу найти дорогу к орсину. И неважно, какие препятствия мне придется преодолеть по дороге.

— И как именно ты собираешься преодолевать их? — спросила Элис.

— Ну, я ведь хаэлан, — пожал плечами Чарли.

— Так ли? — спросила Комако с явным недоверием, смахивая волосы с глаз. — Значит, ты хаэлан?

Чарли посмотрел на нее.

— Мистер Овид прав, — чуть подумав, сказала мисс Дэйвеншоу. — Аббатиса его примет. Я не знаю, зачем ей нужна испорченная пыль, но она и вправду желает заполучить ее. И когда орсин будет запечатан, пыль действительно поможет ему пройти.

— Вы уверены? — спросила Комако.

И наконец посмотрела прямо на Чарли. Сначала ему показалось, что она разгневана, но после он понял, что это вовсе не гнев. Это страх.

— Кхм, — прочистила горло Рибс.

— Мисс Риббон?

— Я тут подумала. Если Аббатиса настолько ужасна и так отчаянно желает получить пыль, то неужели мы все считаем, что Чарли достаточно просто прийти к ней и постучаться в дверь?

Чарли было кивнул, но задумался и спросил:

— У тебя есть план получше, как добраться до Мара?

Рибс промолчала.

— И один в Париж он, конечно, не поедет, — продолжила мисс Дэйвеншоу. — Мы проследим за его безопасностью.

— Чарли и своих ног не смог бы найти в темной комнате, — сказала Комако. — Я поеду с ним.

— Только не вы, мисс Оноэ, — подняла руку мисс Дэйвеншоу. — Вы нужны нам здесь, чтобы следить за виллой. Только вы можете противостоять другру.

— Но ведь и кейрасс…

— Тоже будет здесь, — продолжила мисс Дэйвеншоу. — Другры непредсказуемы. Если один из них до сих пор остается за стенами виллы, то неспроста. Возможно, он просто хочет полакомиться маленькими талантами. А возможно, он здесь по другой причине, он что-то подозревает. И нашего глифика, Дейрдре, нужно защищать.

Конечно, она была права, и, судя по лицу, так же на самом деле думала и Комако. Взглянув на Чарли, она быстро отвернулась.

— Мы с Элис едем обратно, — решительно сказала Рибс. — Правда, Элис? К тому же мы еще не совсем распаковались. Удобно ведь. И за Чарли проследим.

— В Монпарнасе мы можем быть через пять дней, — сказала Элис. — Жалко, что мы раньше не знали про Аббатису, а то справились бы без труда. К тому же Рибс прекрасно говорит по-французски и сможет расспросить кого угодно.

— У меня есть там одна знакомая, — сказала мисс Дэйвеншоу. — Старая изгнанница. Возможно, ей известно, как разыскать Аббатису.

— Ей можно доверять?

— Будем надеяться.

Но Чарли все еще удивленно смотрел на висевшее в воздухе платье Рибс.

— Погоди. Так ты говоришь по-французски?

— А что? Я не то чтобы специально. Это легко, само собой как-то выучилось.

— Да я просто изумлен, — усмехнулся Чарли. — Ты и по-английски-то не очень…

— Дурак, — прошипела Рибс.

В библиотеке вновь воцарилась тишина, и все посмотрели на них. Чарли бросило в жар.

— Вы двое закончили? — строго спросила мисс Дэйвеншоу.

Выходя из библиотеки, Чарли ощутил, как внутри него поднимается чувство, которого он не испытывал уже давно.

Надежда.

Вернувшись в свою по-спартански обставленную комнату, он сразу же начал собираться в дорогу. Все его пожитки хранились в не принадлежащем ему потрепанном маленьком сундуке цвета морской волны. Он упаковал только самое необходимое. Было решено, что они отправятся уже утром, проделают путь по суше до Палермо, а оттуда поплывут в Прованс. Чарли вспомнил, как холодными ночами в Карндейле Мар забирался к нему в кровать, как прикасался к нему холодными ногами, отчего Чарли вздрагивал; вспомнил горячее дыхание мальчика у себя на руках. Вспомнил, как Мар, расставив руки и гордо улыбаясь, шагал по низкой каменной стене во дворе. Как обычный маленький ребенок. Эти воспоминания заставили сердце Чарли сжаться. Он переоделся, чтобы лечь в постель, затем закатал рукава и посмотрел на руку с причудливыми татуировками. То, что он заразился, что на него напала костяная ведьма в эдинбургском соборе, — это всего лишь случайность. Но без этого он бы не смог отправиться за Маром.

«Подожди еще немного, Мар. Я иду», — подумал он.

Ставни окон закрывали ночную тьму. Собрав вещи, он сел на край кровати и представил, каково будет снова увидеть Марлоу. В углах сгустились тени. На вилле стояла тишина. Прижавшись босыми ногами к прохладным камням, Чарли лежал, рассматривая пятна от воды на потолке и размышлял о странностях своей жизни. Он думал о матери, о последних днях, которые они провели вместе, когда она болела. Потом попытался вспомнить лицо отца, но тот в его мыслях представал на фоне яркого солнца, и черты его рассмотреть было невозможно. Под конец Чарли вспомнил свое первое утро в Карндейле, когда его с Маром разбудили Комако и Рибс. И снова подумал о Маре.

Чарли сел. Кровь его запульсировала. Он очень медленно сжал и разжал пальцы, постаравшись привлечь к себе пыль. Кожа на предплечьях заболела, как будто ее тыкали тысячами мелких иголок или водили по ней наждачной бумагой. Чарли поднял руки к лицу. Между ладонями, подобно пламени свечи, колыхалась тонкая ниточка пыли.

Настоящей. О боже.

И тут раздался стук в дверь. Пыль опала и рассеялась. Ощущая чувство вины, будто совершил нечто неподобающее, Чарли поднялся на ноги и взял блюдце со свечой.

К его удивлению, за дверью стояла Комако. Мрачная, в той же темной одежде, которую носила днем.

— Идем, — сказала она.

Чарли растерянно заморгал, затем нащупал ботинки и, по-прежнему в ночной рубахе, спустился за ней по лестнице в сад. Комако провела Чарли через восточный зал. Выходя из него, юноша оглянулся. Дальняя галерея ярко освещалась и отбрасывала квадраты света на террасу, спускавшиеся затем к гравийным дорожкам и кустам. По галерее расхаживали мисс Дэйвеншоу, Элис и миссис Фик. В окне Оскара горел свет. Но Комако даже не замедлила шаг и повела Чарли дальше, прочь от виллы, по освещенным лунным сиянием дорожкам к фонтану в центре сада.

Она села на краю фонтана. Чарли вдруг ощутил себя нелепо, стоя перед девушкой в длинной ночной рубашке.

— Я им ничего не сказала, — заговорила Комако. — Про то, что случилось тогда. Про пыль.

Чарли кивнул.

— Я думаю, что это твоя правда, тебе и рассказывать. Это повторилось?

— Нет, — солгал он.

Она, казалось, ощутила облегчение, но он был озадачен. Сев рядом, Чарли сжал коленями кисти и наклонился вперед. Волосы Ко пахли молоком и миндалем. Глаза сверкали в лунном свете. Над скамейкой зависло лимонное дерево, черное в своей неподвижности.

— И как ты найдешь его, когда окажешься внутри? — спросила Комако. — Ведь это большое место, да?

— Не знаю. Думаю, что да. Это же целый мир. Вроде бы. Но у меня такое чувство, словно он будет там, где должен находиться, когда я пройду туда.

— Чувство.

— Да.

— Слишком уж многое поставлено на карту, чтобы зависеть от какого-то чувства.

Полуобернувшись, Комако провела пальцами по водной глади фонтана, разбивая отражение в ней на сотни кусочков. Чарли постарался запечатлеть этот момент в памяти. Ему казалось, что он потеряет все это: мир, спокойствие, дружбу. Казалось, что, когда он вернется — если вообще вернется, — все изменится.

— Ты не думаешь, что Марлоу рассердится? — спросила Комако. — Он же вошел в орсин, чтобы закрыть его навсегда, чтобы не дать пройти через него духам мертвых. А теперь ты хочешь открыть другой, чтобы вернуть его.

В таком свете Чарли свою цель еще не представлял. Ему стало не по себе. Он никогда не видел, чтобы Марлоу сердился по-настоящему. По крайней мере, на него.

— Ты же слышала, что сказала миссис Фик. Мы воспользуемся сердцем глифика и снова запечатаем орсин, как только я вытащу оттуда Мара.

— А если она ошибается?

— Не думаю, что настолько. Ну а что мне еще делать, Ко? Это же Мар. Он до сих пор там.

— И другры тоже там, Чарли.

— Ну да.

Некоторое время они сидели молча. Ноги их соприкасались, и Чарли бедром ощущал тепло бедра Комако.

— Ко, зачем ты привела меня сюда? — набрался он храбрости.

— Мне… нужно поговорить, — неуверенно ответила она. — Наедине. Я не хотела, чтобы нас видели.

Чарли вдруг почувствовал, что в горле пересохло. Щеки его запылали, и он не осмелился посмотреть на нее.

— Ну, возможно, Рибс где-то рядом, — пробормотал он.

Комако не рассмеялась, и Чарли осмелился поднять голову. Лицо у нее было серьезным.

— Жаль, что ты не поедешь с нами, — сказал он, немного помявшись. — Я был бы не против.

Но Комако просто пожала плечами.

— Я вот все думаю о том другре. Который где-то здесь, за стенами. Почему он убежал от нас? Вряд ли мы представляем для него такую уж опасность.

— Ну, вообще-то ты опаснее, чем тебе кажется, — попытался усмехнуться Чарли.

— Мы, Чарли. Мы оба. И в этом все дело. Мы не должны быть страшными для другра.

Комако почесала ногтями больные руки и замерла.

— И я никому не рассказывала еще кое о чем, — серьезно произнесла она. — О том, что показал мне испанский глифик.

Чарли поднял голову, ощутив, что сейчас услышит нечто плохое.

— Это связано с Маром?

— Ну… с ним тоже. Это про то дурацкое предсказание, которое когда-то давно в видении явилось испанскому глифику. Ты знаешь о нем? Я тоже видела его. Глифик заставил меня посмотреть, когда убивал мистера Бэйли. Я точно не поняла, что там происходило. Или, может, не хотела понимать. Мне показалось, что наступил конец света. Что небо горит, а вокруг лежат мертвые малыши.

Комако вздрогнула.

— Глифик показал мне все, в том числе и Темного Таланта.

— Темного Таланта… — Чарли не удержался от насмешки в голосе, — который положит конец всем талантам.

Она кивнула:

— По крайней мере, в это верил мистер Бэйли.

— А ты веришь? Это же всего лишь легенда.

— Иногда легенды сбываются по-своему, — тихо сказала Комако. — После того, что я увидела… я не могла… не могла придумать, как все это связать между собой. Как будто я что-то узнала, но не могу понять, что именно. Не могу объяснить. А потом я увидела, как ты притягиваешь пыль, — тогда, когда появился кейрасс. И видение будто явилось снова. И я расстроилась.

Комако вдруг схватила его за запястье и сверкнула глазами.

— Послушай, Чарли. Это видение… оно не реально. Или не обязательно должно быть реальностью. Это всего лишь возможное будущее. Глифик хотел, чтобы я так это понимала.

— Ну ладно. Значит, это видение скорее предупреждение?

— Наверное.

— Мар никогда не причинит нам вреда, Ко.

Она отвернулась и посмотрела на сад.

— В этом-то все и дело, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Все думают, что предсказание связано с Марлоу. Как будто это он уничтожит все, потому что отличается от других, от остальных нас. Сияющий мальчик и все такое, правда? Вот только они ошибаются. Ошибаются, когда по-своему толкуют слова мистера Бэйли о живом мальчике в стране мертвых, о Темном Таланте. Испанский глифик видел вовсе не это. Просто за столетия все как-то перемешалось и запуталось.

Чарли почувствовал, как стынет кровь. Время словно замедлилось. Заныло запястье, в которое впилась ногтями Комако. Он посмотрел вниз и увидел, как под его кожей движется пыль, испуская слабый голубой свет.

— Как перемешалось и запуталось? — спросил он в страхе.

— Марлоу, конечно, живой мальчик, это правда. Но он никогда не был Темным Талантом, Чарли. Это два разных человека. Я сама видела лицо Темного Таланта там, в Мохакаре. Испанский глифик показал мне его. И он выглядел… ужасным. Устрашающим.

Комако подняла голову. Глаза ее были погружены в тень. Никогда еще Чарли не видел ее такой.

— Это был ты, Чарли, — прошептала она. — Вот почему другр убежал от нас. Я видела именно тебя.

32. Хранители

Их было трое, громадные и темные, они текли, словно жидкость, по сырой и гниющей дороге. В сумерках их очертания казались размытыми, но рогатые головы, покачивающиеся вверх-вниз и из стороны в сторону, нельзя было спутать ни с чем другим. Впереди шел приземистый широкоплечий другр, размахивающий четырьмя мощными, похожими на лопаты, руками со множеством пальцев на каждой. За ним направлялся другр поменьше, безликий, с разбросанными по всему туловищу и рукам медленно мигающими тусклыми глазами. Последним шел самый высокий, с пульсирующей в груди красной дырой, края которой то зарастали, то разъедали плоть, и сквозь это отверстие в туловище виднелась дорога. Он же нес под мышкой тряпичный узел.

Призраки мертвых мелькали и исчезали совсем, стоило им приблизиться к дороге. Над головами другров кружили болотные птицы. Перед ними вырисовывались разрушающиеся ворота, каменные столбы которых поросли черным мхом. Идущая от ворот стена как будто тихонько шевелилась, подобно высокой траве на ветру. Это была стена из тел, скрепленных цепями, которые вплетались в их плоть и выходили из нее. Цепями, похожими на червей, живыми, из тел карикков с застланными темной дымкой глазами и погруженными в слои плоти головами. Стена уходила в туман.

А за воротами по мертвой территории шла изогнутая подъездная дорога и стояло вырисовывающееся на фоне неба поместье — поместье, где много столетий назад был заточён их хозяин, Первый Талант, величайший и мудрейший из них, Аластер Карндейл. Человек, которого предали. Человек, который должен сохранить их и им подобных. Человек, ради которого был создан весь этот мир.

Свет вокруг них мерцал, зернистый, будто развеянный пепел. Они шли, и вместо крови в их жилах текло молчание. Булыжники мощеной дороги проседали под их весом, настолько они были тяжелыми. Из заполненного водой рва торчала перевернутая тачка без колеса. Воздух, казалось, замер.

За воротами их ожидал четвертый другр. Неподвижный, за исключением извивающихся у него на спине щупалец — всего их было шесть, — переплетающихся и движущихся будто по собственной воле, скользких и влажных на вид. На месте его лица зияла кромешная тьма.

И вот он заговорил. Слова вылетали из черноты:

— Ребенок у вас?

Другие собрались в неровный круг. Самый высокий, с тлеющей дырой в груди, двумя руками поднял сверток, из которого безвольно свисали маленькие ножки в маленьких башмачках. А после положил его на влажную землю между ними.

— Он до сих пор жив?

Высокий другр кивнул.

Тысячеглазый другр сказал:

— Есть нарушители. Здесь, внутри орсина. Они мне снились.

Самый тяжелый сложил многочисленные руки.

— Тебе приснился этот глупец, Бергаст. Он снова прошел сквозь себя. Этот мир его пожрет. Но он несет в себе запах нашей сестры. Он каким-то образом забрал ее сущность.

— И что с ней стало? — спросил высокий другр. — Я чувствую ее запах на тебе.

— Она… удивила меня. Но она слаба, брат. Мне пришлось покинуть Бергаста, чтобы разобраться с ней. Она связалась с новым талантом, костяной ведьмой. Она не преобразилась. Ее не спасти. Я выслежу ее.

— Она сделала свой выбор и более не важна, — сказал первый другр, щупальца которого сомкнулись над ребенком в свертке. — И Генри Бергаст тоже. Нам нужно беспокоиться о мальчике. Он скоро познает себя.

— Мальчик Овид.

— Да. Тот, кого ищет лорд Карндейл.

Самый тяжелый другр мрачно шагнул вперед:

— Лорд Карндейл не свободен, сестра. Он не может никого искать. Нельзя даже с уверенностью утверждать, что он вообще проснулся.

— Он проснулся. И голоден.

Некоторое время другры хранили молчание, глядя на неподвижный сверток. Затем мощный другр с четырьмя руками нагнулся и поднял ребенка.

— Прости нас за все, что нужно сделать, — пробормотал первый другр.

— За все, что нужно сделать, — вторили ему другие.

Повернувшись, ступая по одному, они прошли через разбитые ворота. Пересекая порог, каждый ощущал резкий колючий жар, исходящий от стены карикков. Всякий раз воздух словно вибрировал, и другры снова принимали обличья тех, кем были когда-то, — всего одна женщина и три мужчины, разных, насколько это вообще возможно: женщина с темной кожей и длинными белыми волосами; высокий мужчина с всклокоченной светлой бородой; крепкий краснолицый мужчина, некогда обитатель острова в Северном море; и самый маленький из них, мужчина с телом мальчика, который шел, держа руку на плече женщины, ибо не имел глаз. На всех были черные длинные балахоны с разрезанными на ленты рукавами и длинные промасленные плащи, блестящие так, будто они были сделаны из черной кожи. Светловолосый мужчина нес в руках сверток с ребенком.

По мере приближения к усадьбе ощущение неестественности происходящего только усиливалось. Так было всегда. Над ними возвышался огромный каменный дом — старинное поместье Аластера Карндейла, точная копия резиденции Первого Таланта. Они прошли мимо каретного сарая, затем по скользким плитам во двор, где в воздухе витала гниль, и остановились у огромной деревянной двустворчатой двери.

В самом ее центре был выжжен древний символ — пересекающиеся молоты на фоне восходящего солнца. В середине изображения находилась окантованная золотом замочная скважина, из которой, точно сломанный палец, торчал ключ. Над каждым молотком находилась пустая замочная скважина с серебряной окантовкой — для давным-давно потерянных ключей-близнецов. Ключей, которые могли освободить их лорда и повелителя.

Без них они не могли двинуться дальше. Ибо ничто переступающее порог не могло выйти наружу. И где-то внутри, как они знали, в темных залах усадьбы просыпался, набирался сил и дожидался своего времени Первый Талант. Те, кто заточил его в темницу, полагали, что он будет спать вечно, но они ошибались.

Осторожно вытянув руку, женщина приоткрыла массивную створку.

И в тот же миг в ушах другров взревел ветер. Внутри ничего не было видно, и сплошная тьма казалась похожей на отражение беззвездного, затянутого тучами ночного неба. Светловолосый мужчина торопливо бросил во тьму ребенка, а женщина с грохотом захлопнула дверь.

Мертвый мир вокруг замер.

Они шагнули назад, не сводя глаз с дверей, и встали в ряд, убеждаясь в том, что ни одно окно не засветилось. Ничего не произошло: ребенок, конечно же, не открыл дверь. И Первый Талант не появился.

— Нашла ли ты, сестра, то, за чем тебя посылали? — спросил грузный мужчина.

Женщина шагнула вперед, прижимая ладонь к выжженному на двери символу и ощущая впадины двух замочных скважин над молотками. По ее телу пробежала старая боль — ужасная, обездвиживающая, — но, пересиливая ее, она не отдернула руки.

— Да, нашла, — ответила она тихо и повернулась к своим спутникам. — Под Агридженто. На вилле агносцентов.

— Нам знакомо это место, — сказал безглазый мужчина.

И тут, как будто издалека, они услышали слабые звуки, раздающиеся изнутри дома. Ребенок кричал.