Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

10. Образ вещей, что мы оставим позади

Всю дорогу на юг Кэролайн Фик с волнением наблюдала за тем, как юношу беспокоит его рука.

Нет, не та рука со сломанными пальцами, кости которых уже постепенно начинали срастаться, хотя боль наверняка была адской. Другая — зараженная, с темными татуировками из пыли.

Не то чтобы он жаловался; он просто стискивал зубы и щурился, сжимая и разжимая кулак, как будто хотел сбросить кожу с татуировками словно перчатку.

С тех пор как их старый фургон покинул Эдинбург, с тех пор как Чарли пережил встречу с костяной ведьмой, прошло три дня, и они медленно ехали по Великому северному пути. Позади лежали снежные поля, которые Кэролайн так полюбила, позади остался ее брат Эдвард. Эдвард, с которым, как она повторяла себе, ничего не должно случиться, который справится, которому придется справиться. Эдвард, которого ни за что не переубедить, если он что-то вбил себе в голову, благослови его сердце. Он не покинул бы знакомый дом ни по какой причине, ни ради нее, ни даже ради собственной безопасности. Ну что ж, если костяная ведьма вышла на охоту, то, по крайней мере, охотится она не на Эдварда.

Но на всякий случай она оставила листок с адресом на видном месте.

Когда они миновали трактиры в Дареме и ехали под низким сланцево-серым небом, изнутри фургона донесся тихий плач. Тоненький и высокий, почти как песня. Старые лошади замедлили ход и закрутили головами, нервно поводя ушами.

Кэролайн ступила на землю и поплотнее закуталась в шаль. В последний раз она путешествовала подобным образом еще в молодости, а тело давно лишилось былых сил и ловкости. Обойдя фургон с маленькими колесами, она отодвинула засов и открыла заднюю дверь.

Внутри сидели или лежали скрючившись дети, все семеро. Брендан повернулся к ней лицом, Шеймус заморгал от дневного света. Вислава, Мэдди и Тоби держались за руки, застывшие словно изваяния, казавшиеся в полумраке какими-то злобными существами. Они молчали с самого Эдинбурга, безропотно и терпеливо, подобные деревьям, в которые превращались. Вокруг них громоздились ящики, наполненные алхимическими инструментами Кэролайн, ящики со стеклянными мензурками, упакованными в солому, коробки со старинными книгами, банки с порошками, железными опилками и редкими ингредиентами.

Поправив шаль, она ухватилась за перекладину, чтобы удержать равновесие.

— Все в порядке, — громко произнесла она, успокаивая скорее себя, чем детей. — Все в порядке. Волноваться не о чем.

Дейрдре тихо поскуливала, закутанная в одеяло, из-под которого выбивались бледные побеги, исчезавшие позади ящиков. Маленькое желтое оконце в передней стенке освещало ее призрачным светом. Лицо скрывали спутанные волосы.

Подошедший к Кэролайн Чарли разрушил чары:

— Что там, миссис Фик? Что такое, Дейрдре? В чем дело?

С этими словами он протиснулся внутрь мимо Кэролайн, ударившись головой о крышу, отчего повозка застонала и заскрипела под его весом. Рядом с глификами его татуировки зашевелились и начали заполняться тенями. Дети все как один перевели взгляд на его руку. Кэролайн поразилась тому, как легко Чарли сошелся с ее подопечными, да и те на удивление быстро прониклись к нему симпатией.

Но сейчас и другие стали подвывать странными, не совсем человеческими голосами, переходящими в низкий гул, подобный церковным песнопениям, глубоким и проникновенным.

Заметив побеги на полу фургона, Чарли схватился за ящик с колбами, потрогал побеги и проследил взглядом до их источника — до Дейрдре, на ключицах и на задней поверхности шеи которой проявилась новая грубая кора. Кора выросла и над ухом, закрыв половину лица. «Девочку будто замуровывали заживо», — мрачно подумала Кэролайн.

Сняв с гвоздя флягу с водой, Чарли склонился и с безграничным терпением напоил каждого, одного за другим. Затем он закрыл бутылку пробкой и встретился глазами с Кэролайн. Мысленно она отметила, что порой он выглядит старше своих лет. Спрыгнув из фургона на землю, Чарли деловито протер шляпу-котелок.

Превосходная парочка — паренек с переломанной кистью одной руки и зараженной другой и она, старуха без руки. Но Чарли, похоже, это нисколько не беспокоило. Как миссис Фик уже убедилась, он умел признавать, что на свете бывают как вещи, с которыми приходится только смириться, так и те, которые невозможно объяснить. Он спокойно относился к тому, чего не знал. В своей жизни она встречала мало подобных людей, будь то таланты или нет. Даже больше: будучи зараженным пылью другра, он мог искренне беспокоиться о судьбе едва знакомой ему девочки.

— Разве ей совсем ничем нельзя помочь? — повторил он уже в третий раз. — Другие-то, похоже, не меняются. Может, это потому, что мы сдвинули ее с места? Из-за поездки?

Кэролайн покачала головой:

— Нет. Это началось еще раньше.

— Может, она знала, что ей придется уехать. — Он на мгновение замолчал. — А может, это как-то связано со мной. С этой… пылью. Может, это моя вина?

— Это не твоя вина, — твердо ответила Кэролайн. — Просто сейчас невозможно сказать, что для них естественно, а что нет. Они искаженные глифики. Мы просто должны делать то, что в наших силах.

— Она горячая на ощупь, миссис Фик. Может, вызвать врача?

— Ей не поможет ни один из живущих ныне врачей.

В ту ночь они разбили лагерь за живой изгородью, и сырость ее проникала в одежду. Чарли развел небольшой костер из сухих дров, которыми они запаслись в Эдинбурге. Но их оставалось немного, а остальные ветки, добытые им поблизости, были слишком маленькими или сырыми, чтобы хорошо гореть, и от костра шел густой дым.

Кэролайн куталась в шаль и слушала, как в наступающих сумерках трещат дрова. Здесь, на севере, они почти не видели других путников. Привязанные к дубу лошади трясли головой, и их глаза в свете костра загадочно блестели.

Достав копию старых рун агносцентов, Кэролайн вновь принялась изучать их. Чарли сел рядом, положив руки на колени и сдвинув котелок на лоб. Время от времени он оборачивался и поглядывал на фургон, в котором спали дети. В его движениях явно сквозило беспокойство. Он вовсе не считал их монстрами, но дети есть дети, а им предстоит нелегкий путь. Сняв шляпу, он тщательно вытер лицо носовым платком и проморгался.

— В Лондоне будет гораздо опаснее, — вдруг сказала Кэролайн. — Лучше бы нам приехать уже в темноте. Чтобы было меньше риска, что нас заметят. Уши есть даже у булыжников мостовой. Если повезет, то мы покинем Никель-стрит-Уэст до того, как о нашем приезде узнают Клакер Джек и его изгнанники.

— А если костяная ведьма доберется туда раньше нас?

— Вряд ли, — покачала головой миссис Фик. — Но если доберется и расскажет, то пожалеет. Я стара, но кое-что все еще могу. А ты окажешься для нее сюрпризом.

Чарли пошевелил палочкой в костре, и в воздух взлетели искры.

— А чем он так опасен, этот Клакер Джек? Об изгнанниках я слышал еще в Карндейле, но никто не называл этого имени. Я читал про некоего Р. Ф. из Лондона…

— Это, должно быть, Фэнг. Рэтклифф Фэнг.

— Рэтклифф Фэнг… — повторил юноша, словно пробуя имя на вкус.

— Но он скончался еще осенью, — продолжила Кэролайн. — Убит в дверях своего дома. В его обязанности входило следить за изгнанниками в Лондоне, но он имел дело только с… лучшими из них. Обездоленными, мелкими воришками, которых мог уберечь от тюрьмы. Но есть и другие изгои, гораздо хуже. Когда они теряют свой талант, у них пропадает желание жить. Наверное, ты и сам ощутил это. Я лично много лет ощущала какую-то вялость и злость на весь мир. На то, кем я раньше была.

Она внимательно посмотрела на Чарли.

— Такие изгнанники живут под землей, в месте под названием Водопад. Преисполненные злобы и яда. И горе любому таланту, в который они вцепятся. Сначала боль, а потом смерть. И все это под присмотром Клакера Джека. Говорят, он был самым первым изгнанником из Карндейла. Но не может же он быть настолько старым. Впрочем, он первым создал свою версию нашего института… свое сообщество, притом очень злобное.

— Мой отец был изгоем, — вставил Чарли.

Кэролайн помолчала, не зная, правильно ли его расслышала.

— Таланты не живут семьями и не передают свои способности по наследству, — осторожно начала она.

— А мои родители жили вместе.

Кэролайн раньше не слышала ничего подобного. Дары проявлялись случайно, и таланты могли родиться где угодно и у кого угодно. Нащупав стоявший на плоском камне у ее ног чайник, она аккуратно поставила его в костер.

— Я нашел его досье в кабинете доктора Бергаста в Карндейле, — продолжил юноша, теребя в руках шляпу. — Его звали Хоуэл Овидд, он приехал в Карндейл в двенадцать лет.

— Так он был валлийцем, — сказала миссис Фик.

Чарли кивнул, не совсем понимая, при чем тут это.

— А мама была темнокожей. Там было написано, что, когда его талант начал пропадать, его отправили в Лондон. Так что он мог быть одним из них, тех изгнанников. Может, даже знал Клакера Джека…

В его глазах читался вопрос.

— Возможно, знал про него, — сказала миссис Фик. — Но ты же сказал, что твой отец умер в Америке во время вашей поездки на Запад. Не похоже на одного из изгоев Клакера Джека. Наверное, твой отец был очень храбрым и мужественным — утратив талант, он не потерял себя.

— Жалко, что мы не знали друг друга, — шепотом сказал Чарли. — Было бы здорово, если бы он был сейчас жив.

— Но никто из нас не знает своих родителей.

— Я не знаю даже, как именно он умер, миссис Фик. Мама об этом никогда не рассказывала. Говорила только, что он заболел. Вот и все.

Рукой с крюком Кэролайн подняла чайник с огня. Между тем Чарли пошарил за пазухой и достал висящее на шнурке изящное кольцо, которое показывал в первый день их знакомства, кольцо с гербом Карндейла. Жутковатые черные металл и дерево поглощали свет, как бы излучая собственную темноту.

— Он подарил маме это кольцо, — сказал Чарли. — А когда ее не стало, оно перешло ко мне. Это единственное, что у меня осталось от нее. И от него. Такой же символ я увидел на бумагах мистера Коултона, когда они с Элис явились за мной, иначе бы я с ними не пошел. Так что, наверное, это кольцо спасло меня. Словно отец хотел, чтобы я знал о нем, знал о Карндейле, хотел, чтобы я нашел место, в котором буду в безопасности.

— Я нисколько не сомневаюсь, что так и есть, — сказала Кэролайн, но не стала развивать мысль о том, что когда-то именно из Карндейла отца Чарли отослали в ужасный Лондон и что тот постарался убежать как можно дальше.

— А доктор Бергаст рассказывал вам что-нибудь про… артефакты? — между тем спросил Чарли.

— Артефакты?

Юноша кивнул:

— Он думал, что именно это кольцо спасло меня в орсине. Сказал, что металл переделали, но все равно понятно, какой эта вещь была раньше. Он объяснил, что когда-то было три артефакта. И два были утрачены. Их сделали, чтобы иметь возможность попасть в мир мертвых.

— И зачем твоему отцу нужна была такая вещь?

— Не знаю, — задумчиво ответил Чарли, облизывая губы. — Я про него вообще ничего не знаю. А вы… вы, случайно, не были с ним знакомы?

— Нет, Чарли, — ответила она как можно более мягким тоном. — И мне очень жаль. За долгие годы в Карндейле побывало много талантов. А я уехала оттуда задолго до того, как там появился твой отец.

Поставив на камень две потрескавшиеся чашки, Кэролайн разлила остывающий чай. От огня ее лицо раскраснелось. Она передала одну чашку Чарли и на мгновение застыла, внимательно разглядывая его руку, на которой жутким образом переплетались замысловатые узоры.

Ее внимание не укрылось от его глаз. Наклонившись, он поставил чашку на камень, осторожно снял пальто и заживающими пальцами расстегнул и закатал рукав зараженной руки до самого локтя. Под кожей пульсировали тонкие и вытянутые, как артерии, щупальца пыли.

— Не знаю, стал ли я теперь частью другра. Интересно, что сказал бы насчет этого отец. Или мама.

— Они бы любили тебя таким, какой ты есть, — уверенно ответила миссис Фик. — Внутри ты не изменился.

Чарли поднес чашку к губам, но пить не стал.

— Наша кожа — это история нашей жизни, — продолжила она.

Отстегнув искусственную руку, Кэролайн держала ее словно экспонат и поглаживала кончиками пальцев другой руки. Нежно-розовую кожу, покрытую шрамами, похожими на складки старой ткани.

— После этого я считала себя уродиной. Мистер Фик уверил меня в том, что это не так. Он сказал, что шрам — это просто память нашего тела о мире. Он говорил, что это история нашего становления. Он был мудрым и добрым. Ты не должен стыдиться того, что случилось с тобой, Чарли. Это вина всего мира. И ты еще здесь.

Чарли слегка улыбнулся:

— Вы скучаете по нему?

— Каждый день, — ответила она, а затем подула на чашку и отхлебнула из нее. — Но он ушел так давно. И прожил хорошую, долгую жизнь. В Карндейле я была клинком, одной из сильнейших. Иногда таланты угасают медленно. Но не в моем случае. Мне было восемнадцать. Я поднимала бочку — даже не помню зачем, кажется, мы чистили кладовку, — и тут из меня просто разом вытекли все силы. Бочка сильно ударила меня по руке. Раздробила ее. Мне повезло, что я выжила. Генри Бергаст разрешил мне остаться в лазарете, пока я не окрепну настолько, что смогу уехать.

В свете костра Чарли внимательно прислушивался к ее словам.

— Там, в лазарете, меня часто посещал мистер Фик. Я пребывала в ужасном состоянии, но он был добр и терпелив со мной. Необычный гость Карндейла. Он не принадлежал к миру талантов, но его все равно приняли. У Генри Бергаста была для него работа. Он был анатомом, ученым и иллюстратором, получившим образование в Неаполе. Позже стал членом Королевской академии, благодаря своим акварелям. И я влюбилась в него. Влюбилась раньше, чем он в меня. Ему было гораздо труднее смириться с разницей в возрасте. Мы познакомились, когда ему было сорок три, а умер он в шестьдесят восемь. Я прожила с ним двадцать пять лет. И с тех пор никогда в жизни не любила другого мужчину.

Она выплеснула остатки чая в огонь.

— Странно сейчас вспоминать все это. Тогда же в Карндейле жил капеллан, заклинатель по имени мистер Вули. Он тоже давно умер. Но он обвенчал нас за день до моего отъезда. Я уехала из института невестой. Уверена, что это был единственный подобный случай.

От воспоминаний ее глаза потемнели. Чарли подумал, что, несмотря на прожитую жизнь, душой она еще молода. Некоторое время они сидели молча.

А потом, к собственному удивлению, Чарли, сбиваясь, заговорил о Марлоу. До этого он мало что рассказывал о сияющем мальчике. Может, потому, что после рассказа миссис Фик о муже эта история тоже потребовала своего выхода. Так или иначе, но при слабом свете костра на опушке тихого леса он начал описывать их расставание на краю орсина, когда тьма его затопила монастырь на озере Лох-Фэй. Он рассказывал о мужестве друга в те моменты, когда вокруг них стонали и кричали духи мертвых, о своей печали и о том, какой маленькой казалась рука мальчика в его руке. Глаза Чарли наполнились влагой и заблестели в свете костра, но он не сделал ни единого движения, чтобы вытереть их. Миссис Фик не знала, насколько юным был Марлоу, и удивилась его возрасту. Чарли потянулся к огню и разгреб угли. Лицо его наполовину скрывал мрак, и иногда он делал паузу, чтобы подобрать верное слово, желая передать свою историю как можно правильнее.

— Я никогда никого не просил куда-то меня принимать, — сказал он наконец под слабый треск костра. — Я не желал быть талантом. Я ненавидел свой дар. А когда утратил его, мне захотелось, чтобы он не пропадал. Иногда мне кажется, что жизнь — это когда ты соглашаешься с тем, от чего не можешь отказаться, когда все равно приходится идти дальше, хочется тебе или нет. Понимаете?

— Понимаю, — прошептала миссис Фик.

— После смерти матери я остался совсем один. И прожил один большую часть детства, миссис Фик. Когда Элис и мистер Коултон забрали меня из Натчеза, я не имел ни малейшего представления о том, что такое семья. Я совершал ужасные поступки. Мне приходилось идти на все ради выживания. Но Марлоу с первых дней, как мы оказались в доме миссис Харрогейт, словно разглядел во мне что-то хорошее, и потом, когда он это сделал, разглядел и я. Не знаю, как это выразить. Раньше я не понимал, насколько это важно. Ну, чтобы тебя как следует разглядели.

Чарли медленно провел рукой по глазам.

— Меня мучит сама мысль о том, где он сейчас находится и что переживает. Я мало что помню, но это было страшное место, я это знаю. И я позволил ему пройти через орсин одному. Я потерял его. И сейчас мне больнее, чем от настоящих ран и переломов. Боль вот здесь, — он постучал по своему сердцу. — И ее не излечить, пока я все не исправлю.

— Исправишь, — кивнула миссис Фик. — Ты все исправишь.

Ночь сгущалась. Чарли уже почти заснул у костра, но, с трудом приподняв веки, сказал:

— Миссис Фик. Вы не похожи на других взрослых. Таких я еще не видел, даже Элис не такая.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он зевнул, закутываясь в одеяло.

— Не знаю. Я видел, как вы повели себя, когда ваш брат купил этот фургон. Повозка вам не понравилась, но вы притворились, что понравилась.

Миссис Фик немного помолчала.

— Открою тебе один секрет, Чарли, — заговорила она наконец. — Взрослых не бывает. В том смысле, в каком ты представляешь. Есть только дети, которые слишком далеко отошли от своего детства. Конечно, их тела выросли, но внутри сохраняется примерно то же самое.

Однако юноша уже спал, тихонько похрапывая; и она не знала, услышал ли он ее последние слова. Кэролайн поднялась на лавку для кучера и расстелила на ней свое одеяло. Внутри фургона жалобно попискивали дети. Она постаралась выбросить из головы все страхи, воспоминания, историю про ужасную костяную ведьму, надпись агносцентов, чтобы сохранить в себе остатки человечности и не дать темной ночи заполнить освободившиеся уголки ее души.

Но она не могла позабыть кое о чем испугавшем ее.

Когда Чарли закатал рукав, она увидела, как пыль под его кожей расползается вверх темным пятном.

Пыль распространялась.

11. Лондонский Водопад

Их, зловещего вида детей, скрывавшихся в темном переулке Уоппинга, было трое: один мальчик и две девочки.

Все облачены в поношенные бурые плащи, глаза их всех мутны, как патока. Старшему, мальчику Майке, не более двенадцати. Обе его сестры ловко размахивали дубинками, которые держали в покрытых сажей и копотью грязных руках. Ястребиные носы, покатые плечи, белые и тонкие, как паутина, волосы. Каждый ростом не выше груди взрослого мужчины, но каждого боялись на любой улице, где знали. Отцы у них были разными, но мать одна — порочная женщина, покончившая с собой, и все они как капли воды походили на нее, словно мужчины здесь были ни при чем, словно в них текла та же кровь. Но по-настоящему их объединяла кровь, которую они смывали со своих рук каждое утро в жестяном ведре в гулких туннелях под Лондоном.

С их шляп стекали струйки дождя.

На другой стороне улицы медленно остановился экипаж, с него соскочил кучер в черном плаще, выдвинул ступеньки, открыл дверцу, и из экипажа, взяв у кучера зонтик, вышел джентльмен в шелковой шляпе и белых перчатках. По виду словно только что приехавший из театрального квартала, если не считать того, что под мышкой он сжимал докторскую сумку. Джентльмен степенно пересек грязную дорогу.

Не успел он выйти из круга, отбрасываемого фонарем экипажа, как младшая из детей, Тимна, проскользнула вперед.

— Итак, наконец-то все готово? — Джентльмен наклонил зонтик, с которого скатились серебристые капельки воды. — А то я уже почти оставил надежду. Где твой хозяин?

Тимна сплюнула:

— Он нам не хозяин. И ты не говорил, что их будет трое. Указанная цель была не одна.

— И все же ты здесь, девчонка, насколько я погляжу. Я доставил плату твоему хозяину. — Джентльмен протянул докторскую сумку. — Полагаю, на этом наше дело закончено.

— За троих плата больше, — прошептала Тимна. — И я же сказала, что он нам не хозяин.

Джентльмен положил сумку на мостовую и повернулся, чтобы уйти. Кучер по ту сторону улицы уже забрался на козлы и сидел на мокром сиденье, выставив перед собой хлыст как удочку. Вдруг протянувшаяся внезапно из мрака грязная рука дернула джентльмена за рукав. Тот резко обернулся, отбрасывая в сторону руку второй сестры.

— Господи, да сколько же вас здесь? — пробормотал он с отвращением.

В этот момент из тьмы высунулась еще одна рука, неторопливо потянулась вверх и провела лезвием по горлу джентльмена. На лице его отразилось изумление. Затем, будто из открытого крана, на его пальто хлынула струя крови. Зонтик упал. Мужчина рухнул на колени.

Кучер на другой стороне улицы обернулся на шум и вгляделся в темноту.

— Мистер Брэктуэйт? — позвал он. — Сэр? Все в порядке?

Младшая сестра, Тимна, смахнула с лица капли дождя.

— Ну? — тихо промычал Майка.

Кучер уже спустился и отцеплял один из боковых фонарей, поднимая его повыше, чтобы рассмотреть переулок. Тимна не спеша подняла голову и кивнула. Мальчик присел рядом с мертвецом. Взявшись за его подбородок, он повернул его голову на сторону и быстро отрезал ножом ухо, не заботясь об аккуратности.

А потом трое скрылись в переулке, оставив изуродованное тело джентльмена мокнуть под дождем.

Майка был лондонским агентом Аббатисы. Он должен был выполнять ее поручения и защищать ее интересы в грязных подземных трущобах Клакера Джека.

Сестры же его отличались еще большей кровожадностью. Если у кого-то из них и была фамилия, то никто ею давно не пользовался, а фамилия матери упокоилась вместе с ней в могиле. Они были кровными родственниками, но объединяла их не любовь, а ненависть — ненависть ко всему тлеющему в адском тумане этого мира. Несмотря на юный возраст, единственной работой, доставлявшей им удовольствие, было убийство.

Средняя сестра, Пруденс, обладала особым спокойствием и потому была страшнее. Она никогда не разговаривала. Худая, как черенок от лопаты, с вогнутым лбом, с черными, как будто специально выкрашенными ногтями на тонких руках. Двигалась она с нарочитой медлительностью. Порой Майка считал ее простодушной и недалекой, иногда же она казалась ему самой хитрой и коварной. Временами он ловил на себе ее взгляд со смесью страха и ненависти, которым она окидывала его из-под сальных волос, но ему было наплевать.

Младшая же, Тимна, не боялась никого — ни его, ни кого-то другого. В ее щербатой ухмылке было лишь два целых зуба, а всю спину пересекал шрам. Родилась она в подворотне под аркой, и Майка сам присутствовал при этом ужасе. В раннем детстве Тимна развлекалась тем, что отрезала лапки у живых крыс и бросала их в Темзу. Однажды она отдала уличному мальчишке все монеты, которые были у нее в кармане, чтобы тот изо всех сил пнул по лицу его спящего пьяницу-отца. Она не чувствовала ни голода, ни холода, ни жалости, ни отчаяния, что делало ее полезной для Аббатисы. Но в какой-то момент жестокий мир все же подействовал на нее, ранил глубоко в сердце, и именно эта рана сделала ее еще более жестокой.

Майка знал, что, если когда-нибудь его сестрам придется выбирать, они выберут друг друга, а его безо всякого сомнения оставят на растерзание. Но кроме них на всем белом свете у него не было никого, разве что Аббатиса, а это не так уж и много.

Сам он был сломлен изнутри, раздроблен на миллион мелких кусочков, которые уже не собрать в единое целое. Он понимал это, но ему было наплевать. Из множества инструментов в его сумке самым любимым был штопор с перламутровой ручкой, который он однажды ночью, в возрасте восьми лет, подобрал в водосточных трубах Мэрилебона. Этим штопором он мог проделывать такие удивительные фокусы, которые многие не сочли бы возможными, — например, вырезать глаз человека так, чтобы тот продолжал при этом видеть и страдать, — и ему нравилось это. Наблюдать за страданиями. Когда-то давно, в Карндейле, он считался клинком — сильным, умеющим уплотнять свое тело в нечто неприступное и мощное. Его забрала у младших сестер та ведьма, Харрогейт, и отправила как скот на север. Когда талант пропал, ему не было еще и восьми. На вокзале Кингс-Кросс его встретила Аббатиса — женщина шести с половиной футов ростом, с широкими плечами, кажущаяся совсем огромной на каблуках и в неохватной шляпе с перьями. При виде нее у любого мужчины начинала кружиться голова. Ее сопровождали две другие женщины в красном, молчаливые как пролитая кровь. Она отвезла Майку в роскошный гостиничный номер, и там он увидел своих маленьких сестренок, освобожденных из работного дома и набивающих рты пирожными. Он никого не боялся даже тогда, но понял, что Аббатису бояться нужно. У нее были серебристые, как острие ножа, глаза и горячие на ощупь руки. Позже он слышал страшные истории о том, что на предводительницу загадочного приюта в укромном уголке Парижа не действуют никакие таланты, что она невосприимчива к их силе. Некоторые говорили, что она прожила сотни лет и все это время преследовала и убивала талантов без угрызений совести, как другр. Некоторые утверждали, что она сама отчасти другр.

Он не был настолько глуп, чтобы верить всем слухам. Но даже он, семилетний мальчик, только что потерявший свои силы, уже не клинок, заново учившийся остерегаться тростей проходивших по улицам джентльменов, даже он твердо понял, что отказать Аббатисе невозможно. Ей были нужны глаза и уши в преступном лондонском мире, особенно в логове изгнанников под названием Водопад. Она предложила ему работу. Майка согласился.

Вскоре он обнаружил, что обладает иными дарами, особенно полезными в грязных и темных переулках. Ужасными дарами.

Весть о том, что Карндейл сожжен дотла, он воспринял с радостью. Через несколько недель после этого в Лондон начали стекаться некоторые выжившие таланты, отчаявшиеся, искалеченные, испытывающие страдания. С благословения Аббатисы Майка, Пруденс и Тимна прочесывали улицы, выслеживая их.

Да, неплохой выдался сезон.

Они проскользнули через залитый водой двор, спустились по вымощенной булыжником лестнице и нырнули под арку в дверной проем. Первым шел Майка, за ним Тимна с докторской сумкой, набитой банкнотами и монетами, последней же двигалась молчаливая Пруденс. По гулкому каменному туннелю, от стен которого отражался всплеск воды, они дошли до второго поворота, освещенного отблеском прикрепленного к стене далекого факела.

Наконец послышался глухой рокот воды. Из ниши в стене высунулся бородатый великан в потрепанной шляпе и с дубиной в руке.

— Он ждет вас, — прорычал верзила.

Дети не удостоили его даже взглядом.

Свернув за угол, они спустились по узкой скользкой деревянной лестнице и вышли к окутанному дымкой ревущему потоку.

На самом деле было два Лондона. О втором мало кто знал. Первый был тесным, освещенным газовыми фонарями переплетением туманных улиц, на которых даже ночью толпились люди, слышался грохот колес по мостовой и раздавались голоса. Это был город многочисленных заводов и предприятий, город пристаней и паромов над мерцающей Темзой, у которых теснились пришвартованные баржи и пассажирские суда. Это было яркое и живое средоточие людской суеты, пусть и с изрядной долей грязи, — Лондон, который знал весь мир. Столица Британии, жемчужина современного мира, сердце империи и власти.

Но внутри этого города скрывался второй, Лондон всех оттенков серого.

Изнанка, как называли это место его обитатели. Город изгнанников из Карндейла или тех, кто не жил в нем, но так или иначе утратил свой талант… Город, расположенный в конце кривых переулков, в обшарпанных дворах, на деревянных ступенях в двух прыжках от Темзы, где ходили только мертвецы, за сырыми стенами подвалов и под разрушающимися сводами туннелей. Город головорезов, карманников, алкоголиков и отбросов. После того как несколько месяцев назад убили Рэтклиффа Фэнга — того самого Фэнга, присматривающего за изгнанниками на верхних улицах, слишком слабыми, жалкими или морально не готовыми, чтобы спуститься к Водопаду, — число местных обитателей возросло. Теперь это был целый преступный мир со своими лоточниками, продавцами пирожков и нищими. И всем этим заправлял изгнанник-затворник, повелитель бедняков, человек, который шестнадцать лет почти не ступал на верхнюю землю. Клакер Джек — так его называли. И средоточием его империи была огромная подземная пещера с бурлящей водой, веревочными мостами и освещенными фонарями нишами, которую шепотом называли Водопадом.

Вот и сейчас Майка подошел к краю обрыва, устремляя свой взор на ревущий поток воды. Водопад здесь соорудили в конце 1860-х, еще до его рождения, для обслуживания многочисленных механизмов и разветвленной сети строящихся тогда каналов. Но планы изменились, у насосной станции построили фабрику Эбби-Миллс, и каналы пришлось перекладывать заново. От былого проекта осталась только эта огромная куполообразная подземная полость из кирпича и камня, похожая на собор Святого Павла, с теряющимся во тьме потолком. Высоко под куполом встречались три потока, вытекавшие из каналов с поднимающимися и опускающимися воротами, и сточные воды устремлялись вниз, на содрогающийся выступ, переливаясь из которого падали в бездну провала. Говорили, что если бросить туда монетку, то она выплывет в Темзе.

Провал окружали платформы, сооруженные на опасно покосившихся опорах, соединенных лестницами и деревянными переходами. В самом центре провала, над водопадом, как сердце этого подземного мира, висела гигантская платформа с рядами трибун для зрителей, окружавших металлическую клетку. Закрытый решетками проход вел от нее к отдельным камерам в стене. На трибунах постепенно собирались люди.

Тимна уже начала перебираться через пропасть по шаткому мостику, и Майка поспешил за ней. Высоко вдоль стен тянулись деревянные подиумы и веревочные лестницы, ведущие в туннели с железными дверями. На кронштейнах, насколько хватало глаз, висели факелы, похожие на маленькие огненные звезды. И повсюду во все стороны расходились веревки. На них висели платформы и грузы, ими были перевязаны балки, через них в виде палаток были перекинуты куски брезента, под которыми изгнанники занимались своими нечистыми делами, продавая эль или краденые вещи.

Конечно, не все, кто скрывался в полутьме Водопада, когда-то были талантами. Настоящих бывших талантов здесь было не так уж и много. Майка подозревал, что большинство здешних обитателей — это бедняки; одних привлекали опасность и необычность этого места, другие попали сюда в результате разных обстоятельств и застряли здесь, словно мухи в патоке.

Его это мало заботило.

— Глупое мужичье, — пробормотала Тимна.

Начинался первый бой за ночь. Через маленькую железную дверь в клетку вошел бородатый боец без рубашки, весь покрытый татуировками. Даже с такого расстояния обращали на себя внимание его огромные кулачищи. Зрители в нетерпении кричали. В дальнюю сторону от клетки шел еще один проход с дверью, контролируемой сложной системой канатов и шкивов. Судя по всему, ради того, что скрывалось за этой дверью, и собралась беспокойная публика.

Долгое время казалось, что ничего не происходит. Боец оставался на месте и выглядел гораздо спокойнее многих из тех, кто размахивал руками и вопил во все горло на трибунах. А потом, после громкого хлопка, по дальнему проходу пролетело что-то белое и размытое, пролетело и взмыло прямо под потолок клетки, где и зависло, раскачиваясь и пощелкивая длинными и острыми как иглы клыками на уродливом вытянутом лице. Толпа заорала в знак одобрения.

Это был лич, насколько знал Майка. Личный питомец Клакера Джека, присвоенный им много лет назад после того, как прежний хозяин лича умер. И через несколько минут это существо разорвет бойца на куски.

В скуке Майка отвернулся. Пруденс бросила на него настороженный взгляд. Тимна по-прежнему завороженно смотрела вдаль, держа в руках докторскую сумку.

— Хватит пялиться, пойдем уже.

Оставив бой позади, они двинулись дальше — наверх по широкому каменному выступу, который привел их к каморке с окнами над карнизом. У входа стояли двое крепких мужчин в красных жилетах. Внутри за длинным столом из орешника сидел сам Клакер Джек.

— Опаздываете, — сказал он.

Он совсем не походил на человека, управляющего империей. Желтую кожу у рта и на горле покрывали небольшие красные язвы. Над глазами спутанными прядями свисали сальные седые волосы; облачен он был в жилет с несовпадающими пуговицами. Сидел Клакер Джек боком, скрестив ноги в покрытых застарелыми пятнами от еды брюках.

Он поднял свои древние глаза на вошедшую в помещение троицу. На изрезанном шрамами лице застыло выражение очень старого, очень глубокого сожаления. Снаружи доносился рев толпы.

— Ваш питомец сегодня в прекрасной форме, — сказал Майка.

— Угу, — фыркнул Клакер Джек. — Толпу развлекает.

— Мы получили вашу плату, мистер Джек, — сказала Тимна, ставя сумку на стол. — Долю Аббатисы мы уже забрали.

Клакер Джек даже не пошевелился, чтобы открыть сумку. Казалось, она нисколько его не заботила.

— А владелец?

— Он получил должное… наказание, — кивнул Майка.

Он вытянул ладонь, на которой лежало отрезанное ухо, и тут же сжал кулак. Не отрывая взгляда от предводителя отбросов, он добавил:

— Наказал его своим ножом.

— Ну что ж. Неплохо.

— Говорят, нас вызывали еще по какому-то делу, — сказала Тимна.

Все это время Пруденс, как всегда, молчала.

Клакер Джек медленно переводил взгляд с одного на другого, облизывая влажным языком губы.

— Ваша Аббатиса захочет кое о чем узнать. Я получил письмо от Рут. Она до сих пор в Эдинбурге и еще не нашла тело повелителя пыли. Точнее, его весьма своеобразную пыль.

— Бесполезная женщина, — пробормотал Майка, ненавидевший Рут, ненавидевший ее снисходительность, ее сухую шелушащуюся кожу.

Он не доверял ей. Однажды он проследил за Рут до Биллингсгейта, где она встретилась с темноволосой девушкой в алых перчатках и с иностранной монетой на ленточке у горла. Обе они двигались по переулкам украдкой, будто разбойницы. От той девушки за милю несло талантом.

Клакер Джек сжал пальцы.

— Но пыль, которую она ищет, уже не в Эдинбурге. У меня есть все основания полагать, что ее везут контрабандой на юг, в Лондон. Рут… разочаровала меня, — взгляд его еще больше посуровел. — Надеюсь, вы сообщите Аббатисе, насколько усердно я прилагал все силы.

— Я сообщу ей обо всем, — ухмыльнулся Майка.

— Обо всем?

Клакер Джек поднялся на ноги, скрипнув древними суставами, и взял со стола фонарь в форме бычьего глаза.

— Но ты не знаешь всего, Майка, — негромко произнес он. — Пришло время показать тебе кое-что. То, что Аббатиса сочтет… интересным. Идем.

Майка повертел шляпу и немного постоял, не сводя глаз с предводителя, пока Тимна наблюдала за ним. Наконец он кивнул, надел шляпу и последовал за Клакером Джеком, который провел их сперва через деревянную дверь в дальнем углу, а затем по темному каменному коридору через железную решетку в длинную комнату с низким потолком. Фонарь горел ровным оранжевым светом. Со всех сторон доносилось журчание воды.

Мальчик знал, что немногие из посетивших эту камеру остались в живых. Они с сестрами побывали здесь всего несколько раз, и каждый раз на стенах оказывалось все больше кровавых пятен. Ведь именно здесь Клакер Джек, один из старейших изгнанников — по слухам, самый первый из них, — любил «исследовать» пойманных на улицах Лондона талантов. То есть связывать их, вскрывать в поисках… чего? Некоторые говорили, что в поисках источника их таланта.

Но сейчас в камере было пусто. Повелитель отбросов провел их мимо жутких столов, за которыми работал, мимо цистерны, в которой в свете фонаря поблескивала вода. И вот они оказались во второй камере, размерами поменьше, о существовании которой Майка с сестрами даже не подозревали.

Если не брать в расчет тусклый фонарь, здесь царила тьма. Повелитель распахнул створку фонаря — и помещение залил оранжевый свет.

В центре возвышался водоем с невысокими каменными стенами. Точнее, резервуар с какой-то вонючей грязью, темной и густой, со слегка дрожащей, будто от вибрации, поверхностью. Тимна прикрыла нос и рот рукавом.

— Ванна с дерьмом, — прошептала она.

— Захлопни пасть, — зашипел на нее Майка.

На мгновение им показалось, что Клакер Джек их не расслышал, продолжая взирать на грязь со странным, почти радостным выражением. Но потом он сказал:

— Я не часто требую вежливости и приличия от тех, кто говорит от имени Аббатисы. Но будет лучше, если ты, дитя, проявишь любезность и продемонстрируешь уважение.

Он поднял голову и посмотрел на Тимну, блеснув глазами, и Майка невольно содрогнулся.

Пруденс шагнула вперед, как бы защищая сестру, но Клакер не обратил на нее внимания и спросил:

— Вы знаете, что такое глифик?

— В Карндейле был один такой, — ответил Майка. — Насколько я помню, он был чем-то вроде… дерева.

— Их бывает несколько видов. И некоторые из них могут оказаться весьма… полезными. Вы никогда не задумывались, как я распознаю таланты поблизости или среди нас?

Майка ничего не ответил.

Клакер Джек опустил руку в грязь, перемешал ее — и его пальцы окутало слабое голубое свечение. А когда поднял руку обратно, то она оказалась чистой — к ней не прилипло и капли. Грязь же между тем зашевелилась сама собой, становясь все более густой и плотной. Клакер Джек почесал язвы на шее и сказал:

— Я хочу познакомить вас с другим моим… питомцем.

Медленно клубящаяся грязь начала подниматься расплавленным комком тьмы; сгустки ее тяжело падали в резервуар. Толстая колонна грязи колыхалась, будто прислушиваясь к дыханию детей в свете фонаря.

— Три недели назад ваша Аббатиса отправила вам сообщение из Парижа, — тихо продолжил Клакер Джек. — Прислала письмо с описанием самых необычных подробностей. Поведала о том, что случилось с Генри Бергастом, и рассказ этот едва ли достоин веры. По ее утверждению, где-то там, у руин, всплыло тело Джейкоба Марбера, а испорченная пыль до сих пор… активна. О да, я читал письмо, не удивляйтесь, — криво усмехнулся он. — Ваша Аббатиса отправила мне такое же. Но в моем присутствовала еще одна деталь. Она писала, что я должен послать вас.

— Нас? — спросил Майка. — Но вы нас не послали.

— Я подумал, что больше пользы от вас будет здесь.

Клакер Джек махнул рукой в сторону грязевого глифика.

— Покажи им. Покажи то, что показал мне.

Вдруг, к изумлению мальчика, грязь рассыпалась, а после вновь собралась; рассыпалась и собралась, и так много раз, пока ему не показалось, что он смотрит на здание, на дом с террасой на углу оживленного перекрестка. Мимо проезжали крошечные, тут же тающие экипажи, спешили люди. Мальчик узнал кривые ворота и обтекающие грязью окна, узнал дом номер 23 по Никель-стрит-Уэст.

— Я знаю это место, — сказал он. — Это лондонское здание института. Там, где раньше эта ведьма Харрогейт…

Но тут по грязи вновь пробежали волны, и она приняла вид скрещенных молотков на фоне восходящего солнца. Герб Карндейла. Потом постепенно разгладилась и превратилась в кольцо — кольцо с этим же гербом, зажатое между большим и безымянным пальцем какого-то человека, черты которого терялись во тьме.

Клакер Джек тем временем снял с пальца кольцо, которое носил всегда, и положил его на иззубренную шрамами ладонь.

— Это копия, — негромко сказал старик. — Оригинал у меня украли много лет назад. Это был… сувенир, оставшийся со времен моего пребывания в Карндейле. Украл его изгнанник, молодой человек, которому я доверял. Очень кровожадный и способный на все, не чета другим. Полагаю, и вы нашли бы в нем немало поводов для восхищения.

— И что это такое? — спросила Тимна, не в силах оторвать взгляд от тающей в грязи фигуры. — То самое ваше украденное кольцо, будь оно неладно?

— Верно. Того вора звали Хоуэл Овидд. Забрал кольцо и был таков. Говорят, утонул. Другие утверждают, что уплыл в Америку. — Клакер Джек повел плечами, будто совершенно не веря таким сообщениям. — Но, похоже, вернулся.

— Откуда вы знаете? Лица же не видно.

— Глифики не врут. Это мой артефакт. Я не ошибаюсь.

— Его… что? — шепотом спросила Тимна, обращаясь к Майке.

И без того не особо приятные черты старика исказил прорывающийся изнутри гнев. Майка не помнил, чтобы хоть раз Клакер Джек признавался в своей слабости, в том, что его предал тот, кто был ему близок. Клакер был не из тех, в чьи тайны хотелось бы быть посвященным. Майка провел тыльной стороной запястья по носу, вытирая его.

— Значит, вы хотите, чтобы мы вернули вам вашу побрякушку, — сказал он. — Поэтому и не послали нас на север. Хотите, чтобы мы пришили этого Овидда? На Никель-стрит-Уэст?

— Терпение, Майка, терпение, — снова махнул рукой в сторону глифика Клакер Джек. — Смотри дальше.

Человек, изучавший кольцо, уже растворялся, осыпаясь комками грязи. На его месте возникла фигура старухи с такими же размытыми и неузнаваемыми чертами. Казалось только, что вместо одной руки у нее какое-то странное приспособление. Она шла по лесу, касаясь листьев. За ней следовала другая фигура с кольцом на шнурке вокруг шеи. Вор. Затем обе фигуры растворились в громоздкой повозке, медленно-медленно едущей по поверхности из грязи. А затем растаяла и повозка.

— Жутковатое зрелище, — прошептала Тимна, не в силах сдержать изумление.

— Пыль у старухи, — тихо пояснил Клакер Джек. — Я в этом уверен. И похоже, компанию ей составляет мой добрый мистер Овидд.

— У этой однорукой старухи? Это она успела раздобыть пыль, обогнав Рут? Уж с ней-то мы точно справимся, кто бы ее ни сопровождал.

— Надеюсь, что справитесь, — сказал Клакер Джек. — Они едут сюда, на Никель-стрит-Уэст. И не стоит недооценивать мистера Овидда. Он весьма опасен. Что касается старухи… то непонятно, талант ли она. Или была им когда-то? Я не знаю. Что-то в ней кажется знакомым, и все же…

В задумчивости он коснулся пальцем кончика носа.

— Найдите их. Заберите с его трупа мое кольцо. А что до старухи…

— Доставить ее в целости? — предположила Тимна.

— Сама понимаешь, разрезанная на кусочки на вопросы она не ответит, — нахмурился Майка.

— В целости предпочтительнее, — блеснули в темноте глаза Клакера Джека.

12. Костяная свеча

Эдвард Олбани знал, что по пути из лавок домой не должен останавливаться на улице. Сестре бы это не понравилось. Что сказала ему Кэролайн вчера вечером, перед тем как уехать? «Следуй по дороге. Всегда иди по дороге, Эдвард, и все будет хорошо».

Он понял, что она имела в виду нечто большее, чем просто движение по одному и тому же маршруту на рынок и обратно, в церковь и обратно, куда угодно. По ее серьезному тону казалось, будто она волновалась за него, но Эдвард не был уверен в том, что понял все, что она хотела сказать. С Кэролайн так было постоянно. Она всегда отличалась умом и сообразительностью, она все знала. Он не возражал, когда сестра им командовала, пусть даже был старше ее и крупнее. Они оба постарели, кожа у них покрылась морщинами. По утрам у него ломило кости. И все же она присматривала за ним.

Только теперь за ним присматривать некому. Она уехала на юг, в Лондон, вместе со всеми детьми и с юным Чарли, глаза которого излучали печаль. Уехала прошлой ночью в большой крытой повозке с крашеным верхом и, возможно, никогда не вернется, а он, Эдвард, остался совсем один.

Утро выдалось холодным, и он вышел, не зашнуровывая ботинки, потому что иногда завязывать узлы было трудно, и обычно их завязывала Кэролайн. Поэтому он остановился на улице, где собралась толпа, и принялся стучать ногами, чтобы согреть их, со смехом наблюдая за тем, как пьяный мужчина пытается надеть пальто наизнанку. Забавное зрелище ему нравилось. Он и сам когда-то совершал подобную ошибку, хотя и не из-за пьянства, и знал, что лучше так не делать. Над пьяным подшучивали уличные мальчишки, и Эдварду их шутки казались очень смешными, и он все смеялся, смеялся от всей души. Он был счастлив, что в кои-то веки смеются не над ним. «Старик Осел» — так называли его, когда он ходил за овощами, из-за его тугодумия и силы. Но на самом деле он не был тугодумом — так говорила Кэролайн. Просто ему нравилось обдумывать все на свой лад. И в этом нет ничего плохого. «Ты хорош по-своему, — повторяла она. — И не слушай, что говорят о тебе другие».

Поправив большую коробку с продуктами, которую держал под мышкой, Эдвард вышел из толпы и поспешил дальше. В кармане у него лежал список продуктов, который оставила ему Кэролайн. Он знал буквы, но ему все равно было трудно складывать их в слова, поэтому на рынке ему помогла миссис Тилли — проследила, чтобы он получил нужные монеты и все такое, и он был ей благодарен.

Сестра также оставила ему список инструкций с указанием, что делать. Ему потребовалось много времени, чтобы прочитать их все, но он все равно прочитал, несмотря на то что она уехала, потому что скучал по ней и, читая их, слышал в голове ее голос. «Не забудь поворачивать на двери табличку надписью “Открыто”, — писала она. — Не забывай поесть. На рынке тебе поможет миссис Тилли. Керосин в шкафу в подвале под лестницей. Уголь привозят каждый второй вторник. Не забывай про деньги, которые лежат под третьей половицей в моей спальне. Используй их только в крайнем случае. Люблю тебя, Эдвард. Я буду писать тебе».

На площади Грассмаркет по булыжной мостовой громыхали повозки, продавцы зазывали покупателей — спешащих по своим делам рабочих и клерков в утренней давке. «Свечная Олбани» занимала небольшое обшарпанное угловое здание, мрачное и непривлекательное, но для Эдварда оно выглядело внушительным. Пусть стены и заляпаны грязью, а краска на досках облупилась, ему было все равно. Здесь он прожил половину своей жизни — с Кэролайн, а потом и с детьми, — и это был его дом. Почти всей работой по дому занималась Кэролайн, хоть на вывеске и была указана его фамилия, и именно она оборудовала подвал для своих занятий, поэтому ему казалось, что эта лавка принадлежит ей. И ему это нравилось. Ему вовсе не хотелось быть владельцем.

Они всю жизнь прожили вдвоем. Мать их умерла при родах Кэролайн, и Эдвард почти не помнил ее. Отец работал кузнецом, пока не заболел, и Эдвард с десяти лет брался за любую работу. Но еще с детства казалось, что это Кэролайн заботится об Эдварде, а не наоборот, и она продолжала заботиться о нем, даже когда вышла замуж за мистера Фика, доброго, но старого человека, рисовавшего птиц для одного богача из Англии. До этого из-за ее способностей ее забрали и отправили жить в то шикарное поместье Карндейл, там она и встретила мистера Фика, когда потеряла руку из-за несчастного случая. Она всегда следила за тем, чтобы Эдвард был накормлен и ухожен. И возможно, он скучал по ней сильнее, чем по кому-либо. Но он знал: Кэролайн хотела, чтобы он сумел справиться здесь без нее. Она зависела от его благополучия, и он намеревался во что бы то ни стало доказать ей, что у него все получится.

Перед дверью ему пришлось поставить одну из коробок на неровную ступень, чтобы пошарить в кармане в поисках ключа. Открытая шея мерзла на холоде. Войдя внутрь, он на мгновение замер во мраке, вдыхая старый запах свечей и пыли, прислушиваясь. На минуту он притворился, что слышит Кэролайн наверху, с малышами — будто она им что-то напевает. Поставив коробки на прилавок в задней комнате, он распаковал одну из них, а вторую понес в подвал. На лестнице, в двух шагах от подвала, он остановился: в полумраке за длинным столом вырисовывалась стройная фигура. Как кто-то сюда попал, Эдвард объяснить не мог. По всей видимости, это была женщина, закутанная в плащ, а в руках она держала раскрытую книгу Кэролайн. Мягко захлопнув том, она откинула капюшон с лица, тут же озарившегося мерцанием свечей. На смуглом лице виднелось выражение усталости, как будто от недосыпа, черные волосы свисали двумя косами, по одной над каждой грудью. Грязный плащ был испещрен полосками бледной пыли, а под ним проглядывало платье с высоким воротником, все из разноцветных заплат. Эдварду оно понравилось, но раньше он никогда не видел подобных, а потому догадался, что незнакомка явилась издалека. На ее правой руке была красная перчатка, но левая была открытой. На горле в мерцании свечей ярко, словно серебряная луна, блестела монета на кожаном шнурке. По одной стороне на челюсти расплылся огромный пурпурный синяк.

— Я ищу Кэролайн Фик, — сказала она жестко.

Эдвард сглотнул. Он был уверен, что должен что-то ответить, но не знал, что именно. Девушка ждала. На ее лице мелькнуло нетерпение:

— Так что, она здесь или нет?

Сестра всегда говорила Эдварду, что он должен следить за своими манерами. Не нужно сморкаться в руку, пускать газы при людях или произносить плохие слова. В этом он был уверен безоговорочно. Но сейчас ситуация казалась иной. Он постарался придать своему голосу как можно больше вежливости:

— Мисс, я с большим сожалением вынужден сообщить, что Кэролайн здесь нет.

На его взгляд, прозвучало неплохо. Кэролайн это понравилось бы. Он продолжал держать в руках большую коробку и не опускал ее, потому что ему казалось более вежливым просто стоять на месте и уделять все внимание девушке, пока она с ним разговаривает, но руки постепенно уставали. Он перехватил коробку.

— И скоро она вернется? — спросила девушка.

— Нет, нескоро.

— А кто вы такой? Как вас зовут?

Щеки его запылали. Ему следовало представиться.

— Эдвард Майкл Олбани, мисс. Я… Я ее брат.

И снова долгая пауза, словно девушка ожидала от него продолжения. Эдвард попытался подумать, как на его месте поступила бы Кэролайн.

— Не хотите ли вы… не хотите ли чашечку чая?

Девушка плавно шагнула вперед, на свет, откладывая книгу и расправляя платье.

— Я хотела бы, мистер Олбани, чтобы вы рассказали, куда она ушла, — сказала она мягким, но слегка строгим тоном.

Джета подняла свечу выше, поморщившись, когда горячий воск заструился по ее костяшкам.

Итак, это был брат тот самой миссис Фик.

Такой высоченный. Огромный грузный мужчина с густой седой бородой, закрывавшей половину лица, с крошечными немигающими глазками, устремленными прямо на нее, и с огромным животом, прижатым к ящику, который держал в руках. Он был намного выше того юноши, Чарли Овида, который накануне ударил ее и сшиб с ног, воспользовавшись силой испорченной пыли. От великана исходил резкий запах ржавчины и солоноватой воды, как будто он не менял одежду несколько дней. Кости в ней болезненно зашевелились, отзываясь на тягу его костей.

Но если он и хотел причинить ей зло, то не подавал вида; напротив, он выглядел добродушным, желающим угодить. И голос его, как с тревогой осознала она, скорее походил на тоненький голосок мальчика — высокий, неуверенный, испуганный.

Ну что ж, у него есть поводы для опасений.

— Мистер Олбани, — сказала она уверенно, будто это она была здесь хозяйкой, а он гостем. — Эдвард. Не стой здесь истуканом. Опусти ящик. Подойди ближе!

И он с явным облегчением поставил ящик на стопку других и повернулся к ней лицом в полумраке. Ботинки его захрустели по битому стеклу и щепкам. Джета повела рукой со свечой, освещая подвал, походивший на какую-то лабораторию. Вдоль одной стены тянулся длинный рабочий стол из грубого дерева, и она зашла за него, держась на расстоянии от великана. За столом возвышался массивный старый очаг, черный и холодный, из которого дуло. Котел, полка с книгами. Когда она поставила свечу, среди ящиков и бочек в полумраке высветились бочки с сорванными крышками и опрокинутые в спешке подносы с бутылками. Миссис Фик каким-то образом была связана с Карндейлом и испорченной пылью, и связь эта определенно не была невинной.

— Так где же сейчас твоя сестра? — спросила Джета.

Мужчина заморгал. На секунду ей показалось, что он сейчас заплачет, но он сдержался.

— Уехала, — ответил он. — Неожиданно. Еще вчера вечером была здесь.

— Куда уехала?

Он пожал огромными плечами. Джета потрогала монету у горла, размышляя.

— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, Эдвард. — Он благодарно посмотрел на нее. — Но мне очень нужно найти твою сестру. Ради ее же безопасности. Молодой человек, с которым она находится, опасен.

— Нет, нет, нет. Чарли — хороший мальчик.

— Это он хотел, чтобы вы так думали. Но это не так.

— Кэролайн умная, она всегда была умной. Она сказала мне не волноваться.

— Но сейчас она далеко от дома, не так ли?

Он кивнул.

— И теперь ты беспокоишься о ней, правда? Ничего страшного, если ты мне расскажешь. Я из Карндейла. Она сама хотела бы, чтобы ты поговорил со мной.

— Хорошо.

— Куда она уехала?

Он сглотнул:

— Я… я не должен говорить.

Руки его свободно болтались по бокам, большой живот нависал над брюками. Он походил на подросшего непутевого ребенка. Джете не понравилось возникшее в ней чувство жалости. Она подумала о Клакере Джеке, о том, как потемнеют от разочарования его глаза, когда она скажет, что потерпела неудачу. Она медленно сняла красную перчатку, обнажив костяные пальцы, и провела ими по деревянному столу. Она знала, какой эффект это обычно производит.

— Расскажи мне о Чарли Овиде, — попробовала она зайти с другого конца. — При себе у него имелось нечто важное. Маленький пузырек из голубого стекла. Я должна найти его, Эдвард. Я должна поговорить с ним.

— Хорошо.

Она тихо вздохнула и подождала.

— Значит, он уехал с твоей сестрой, да?

— Да.

— Можешь сказать, где сейчас находится он?

Мужчина задумался. Он крепко сжал губы и покачал головой.

Рут, как она знала, считала, что есть несколько способов выудить из человека ответы, и первым, самым действенным из них, была боль. Джета неожиданно порадовалась, что пожилой женщины нет рядом с ней. Утром она проснулась в соборе, над ней склонился каменщик, а сквозь витражи проникал слабый красный солнечный свет. Она поднялась с трудом, пытаясь вспомнить, что произошло накануне вечером. Молодой человек, Чарли, и пыль, сверкающая в его плоти… Она стряхнула с себя руки каменщика и, спотыкаясь, вышла на холод раннего утра, в темный и прекрасный город. Никакого призрака поблизости. На ступенях церкви она прислонилась головой к холодному камню, чтобы немного унять головокружение. Ее едва не вырвало. Постепенно мысли ее обретали форму. Грассмаркет. Женщина…

Она не вернулась в гостиницу, не пошла искать Рут, хотя та наверняка заставит ее поплатиться за это. Вместо этого она отыскала «Свечную Олбани» и проникла в нее, воспользовавшись набором инструментов для взлома, который носила в кармане плаща. А потом стояла в тихой лавке, прислушиваясь к звукам живых людей на улице, и ждала.

Эдвард между тем шагнул вперед, на лице его отразилась тревога. Джета сделала плавный шаг назад. Но он лишь подошел к книге, которую она читала, чтобы вернуть ее на полку.

— Кэролайн всегда говорит, что всему свое место, — робко начал он.

— Она мудрая, твоя сестра.

— Да, мудрая, — повторил он. — А я должен идти по делам. Идти по тропе.

Джета не поняла, что он имел в виду. Но он потопал обратно наверх, отчего под его весом заскрипели деревянные ступени, и она последовала за ним. По всей видимости, нужных ответов она не получит, но ей не хотелось причинять ему боль, и она даже сомневалась в том, что ее методы сработают.

В лавке было тускло и тихо. Эдвард стоял за прилавком, прислонившись лицом к стене, и что-то читал. Его губы беззвучно складывали слова.

— Мне нужно подмести пол, — произнес он. — Тогда я смогу открыть лавку.

Джета поняла, что он читает записку сестры, написанную тонким почерком на двух прибитых к стене листах. Список инструкций для Эдварда, которые он должен выполнять каждый день. При виде этого списка на сердце у Джеты стало еще тяжелее. И вот он, адрес, написанный в самом низу второго листа.

Никель-стрит-Уэст, 23, Лондон.

Джета в недоумении провела руками по лицу. Не может же все быть настолько просто?

Эдвард, стоя в узком проходе, уже опирался на метлу, торжествующе моргая. В грязных окнах в дальнем конце лавки мелькали силуэты уличных прохожих, спешащих по своим делам. Эдвард смотрел на нее, будто пытаясь вспомнить что-то важное. Джета напряглась. И тут его лицо озарилось.

— Так вы… не хотите ли чашечку чая, мисс?

Джета вышла из свечной лавки молча. Ушибленная челюсть болела так, что было больно говорить.

Солнце устало тащилось по бледному небу. Она думала о похожем на ребенка большом мужчине, который остался подметать пол в лавке, который давал такие простые и ясные ответы. Она знала, как Рут приказала бы поступить с ним.

Ну что ж. Рут рассердится на нее, но ей будет интересно послушать о том, что Джета узнала. Мимо пронесся омнибус со светящимися окнами. Что-то в нем заставило Джету вспомнить о владельце морга, с которым они повстречались прошлым вечером. В каком-то роде он тоже был невиновным. При воспоминании о том, как глухо упало на пол его тело, Джета содрогнулась. Она вдруг поняла, что, как бы сильно она ни любила Клакера Джека, как бы ни считала его кем-то вроде отца, с такой работой покончено.

С нее хватит убийств.

И в этот момент ее ребра, грудину и бедра пронзила сильная боль, разлившаяся по всему телу. Джета рухнула прямо посреди людного тротуара.

Ранее она не испытывала ничего подобного. Прохожие останавливались и смотрели на нее, но никто не пошевелился, чтобы помочь ей. Она заставила себя подняться на ноги, остановила проезжающий экипаж и, добравшись до снятого жилья, дала кучеру первую попавшуюся монету, надеясь, что этого хватит. Потом едва вскарабкалась наверх по лестнице.

По мере ее приближения к комнате боль усиливалась. Она накатывала как бы волнами, пока Джета, спотыкаясь, плелась по ковру.

И вот она навалилась всем телом на ручку и упала в открывшийся проем. Дверь за ней захлопнулась. На полу что-то хрустнуло, что-то острое и хрупкое, и Джета подняла ушибленное лицо.

Костяная птица.

Это ее боль она ощущала. Существо было разбито на мелкие кусочки, тут же разлетевшиеся по ковру. Занавески на окне висели в беспорядке, латунная клетка для птиц была опрокинута, ее дверца сорвана с петель. А посреди комнаты стояла, тяжело дыша, Рут с кровоточащими царапинами на предплечьях и лице. Должно быть, что-то произошло здесь всего несколько минут назад.

— Рут? — задыхаясь, спросила Джета. — Это… это ведь не…

— Вспомни дьявола, и он появится, — хмуро сказала Рут. — Ты только погляди на себя. Что с твоим лицом? Ты дралась?

Серо-стальные волосы женщины были всклокочены.

— Ты оставила меня одну в морге. Бросила меня, дитя.

— Ты… ты что сделала?

— То, на что не решалась ты. — Рут состроила недовольное лицо. — Эта тварь напала на меня. Скажи мне спасибо. Я избавила тебя от одной проблемы.

От боли у Джеты кружилась голова. Каким-то образом она, по-видимому, поддерживала связь с костяной птицей. Она и не догадывалась, что связь эта может быть настолько прочной.

— Возможно, если бы ты не бросила меня, девочка, ты бы сумела приструнить ее. Я уже написала Клакеру Джеку о твоем непослушании. Он будет расстроен. Где ты была? Во что ты ввязалась?

В выражении лица Рут, помимо гнева, проскальзывало нечто похожее на удовлетворение и самодовольство, что, несмотря на боль и замешательство, не ускользнуло от внимания Джеты. Ее охватила ярость. Пусть она устала, расстроена, глубоко истощена после того, что произошло в соборе, — но нет, сейчас она в ярости не только из-за этого. А еще и из-за костяной птицы, такой красивой, такой невероятной, удивительной, непохожей на все, что она видела раньше. Птица будто говорила о том, что возможно другое существование, другое будущее, в котором ее талант не просто убивает.

Джету трясло. Она наблюдала за тем, как Рут достает носовой платок и вытирает царапины. Джета медленно сжала кулаки, сосредоточившись на тонких ребрах у сердца Рут, и резко сдавила их.

Та задохнулась, вытаращив глаза. Повернувшись, она изумленно уставилась на Джету. В ее глазах читалось ясное осознание происходящего.

— Да как ты смеешь?.. — прошипела она.

Все произошло очень быстро. Джета сжимала руки, перерезая закачивающие в сердце Рут артерии, пока лицо женщины не побагровело. Тело рухнуло на осколки костей и перьев у очага. Джета продолжала сжимать кулаки, пока не убедилась в том, что ее провожатая мертва; только тогда она ослабила хватку и в изнеможении оперлась плечом о стену, ощущая нечто странное.

Казалось, будто ее талант утекает, уходит от нее, развевается, как длинная лента на ветру. Но гнев остался; остались ярость, боль и жалость к костяной птице. С навалившейся усталостью она постепенно осознала, что натворила.

Рут была мертва.

Она лежала на полу, убитая ее, Джеты, руками, руками таланта, и, если Клакер Джек когда-нибудь узнает об этом, он никогда ее не простит. Она потеряла испорченную пыль; она убила свою хранительницу. Джета закрыла глаза. Клакер никогда не должен узнать.

День продолжался. Дрожа, Джета опустилась на ковер и принялась собирать крошечные обломки костей. От прикосновения к ним у нее кружилась голова. От прикосновения к ее костяной птице. Бедное создание.

Она вдруг остро поняла, что ничему хрупкому, ничему редкому и драгоценному никогда не позволят выжить ни в этом, ни в другом мире.

Ночью к ней во сне пришел ребенок-призрак.

Сон казался очень реальным. Огонь за каминной решеткой потух. Она сидела, укрывшись от холода шерстяным одеялом, и смотрела, как голубой силуэт колышется и обретает форму. Спальня серебрилась в лунном свете, а мальчик с развевающимися будто в воде голубоватыми волосами стоял у дальнего окна. Какая-то часть ее души словно ждала его. Джета понимала, что это сон, но все же не совсем похожий на сон. Она смотрела на мальчика, а тот темными провалами вместо глаз глядел на нее. Слабый голубой свет отражался в стекле люстры и отбрасывал тени на потолок. Призрак казался еще более бесплотным, чем раньше. Сквозь его фигуру просвечивали обои и конторка.

— Я убила ее, — медленно, почти задумчиво произнесла Джета. — Убила Рут. Она разбила костяную птицу, и за это я убила ее. Я боюсь. Боюсь того, что сделает Клакер Джек, когда узнает.

Маленький мальчик, охваченный другим горем, ничего не сказал.

— Он возненавидит меня. А я просто… Я хотела, чтобы он гордился мной. Он доверил мне это задание…

— Раздобыть пыль. Вот что он хотел.

Джета уставилась на свои руки и медленно кивнула.

— Но ты этого не сделала, Джета. Ты не раздобыла пыль там, в соборе. Могла отнять, но не отняла.

— Да, — кивнула она стыдливо.

Мальчик повернул лицо, и в провалах его глазниц мелькнул гнев.

— У меня не так много времени. Они найдут меня. Я знаю, что найдут. Мне больно быть здесь. На этой стороне.

По щекам Джеты покатились слезы.

— Это ведь был Чарли? — прошептала она. — В соборе. Тот Чарли, которого ты хотел вернуть в Карндейле. Кто он? Это он виноват в том, что с тобой случилось?

— В этом виноват Генри Бергаст, — сказал ребенок-призрак. — Только он и никто другой. Я виню его.

Бергаст. На руках Джеты зашевелились волоски. Она сжала костяные пальцы в кулак. Сон уже менялся, призрак таял.

— И что будет теперь? — спросила она.

— Следуй за пылью. Отправляйся в Лондон. Забери ее у них.

— В Лондон? — переспросила она, хотя сон уже растворялся, и пространство, где стоял призрак, заполнил лунный свет. — Так он уехал туда? Погоди! Откуда ты знаешь? Кто ты?

— Мы не… все, что мы можем… вообразить… — отвечал призрак прерывисто, искажаясь.

Если он и сказал что-то еще, она уже не расслышала. Она проснулась в гостиничной постели, и наваждение постепенно отступило, пока не стало полузабытым воспоминанием и не осталась лишь одна кристальная ясность: ехать в Лондон.

Найти пыль.

Ехать.

13. Кровь в воде

Прошло два дня и две ночи. Занималась заря уже третьего утра, и над Спиталфилдсом опускался бурый туман, когда с Никель-стрит-Уэст вернулись сестры Майки. Сам Майка собирал дань с преступных осведомителей и только вышел на улицу, засовывая в карман конверт, как увидел их: Тимну в надвинутой на глаза шляпе и Пруденс в пальто с потертыми рукавами.

— Ну как? — спросил он.

— Пока никто не приходил, — ответила Тимна, блеснув в полумраке угрюмыми глазами. — Во всех окнах темно, как в заднице старого Клакера. Как думаешь, может, Джек надул нас? Может, написать Аббатисе?

Мальчишка спокойно застегнул пуговицы на своем плохо сидящем пальто и невозмутимо откинул воротник.

— Вы видели то же, что и я. В грязи.

— Точнее, в дерьме. Может, Клакер что-то подмешал нам в выпивку. Может, мы ничего и не видели.

Майка посмотрел на сестру. На щеке протянулись две полоски сажи. Глаза впалые и мертвые, как у старухи. Неподалеку в тумане проходили пьяные рабочие, грохоча ведрами. Все трое долго молчали.

— Вы видели то же, что и я, — наконец повторил Майка.

Пруденс громко зевнула, словно ей все это надоело. Майке не нравилось выражение лиц сестер. И не нравилось, что Тимна умеет медленно подкрадываться из переулка и внезапно оказываться прямо перед ним как с пустыми, так и не с пустыми руками. Но он не сказал об этом вслух, вместо этого произнес:

— Возвращайтесь. Продолжайте наблюдение за домом. Повозка появится, вот увидите. Пока не приедет та женщина, не ищите меня. Рут все испортила, а мы исправим.

Наклонившись, Тимна заглянула в его оттопыренный карман:

— Неплохая добыча сегодня?

— Неплохая. Клакер будет доволен.

— Ты когда-нибудь думал, что будет дальше? Куда это нас заведет? Может, в Америку?

Пруденс бросила на сестру острый мрачный взгляд. Перехватив его, Майка угрожающе нахмурился.

— Вы что обе задумали? — спросил он, поправляя шляпу бледными длинными пальцами. — Не надо ничего предпринимать. Если украдете что-то у Клакера, то дальше моста Блэкфрайерс не смоетесь. И даже Аббатиса вас не защитит. Будете валяться посреди мостовой с вывороченными кишками, не то что карманами.

Над Темзой уже поднималось размытое, тлеющее красным солнце, когда из влажной вони лондонских переулков Майка спустился в туннели.

Ночь выдалась длинной. Он устал, но его волновала не столько усталость, сколько тишина на улицах. Что-то было не так. Он шел по туннелю, и решетки над его головой пропускали редкие лучи красноватого дневного света, теряющиеся в темноте. Сверху слабо доносился городской шум. Майка думал о сестрах, о доме на Никель-стрит-Уэст, о странном глифике Клакера Джека.

Постепенно бетонный туннель расширялся, и Майка вышел к деревянной платформе. Обхватив цепкими пальцами перила, он на мгновение завис над водопадом. Медленно снял шляпу, пригладил светлые волосы. Рукава его пальто были закатаны вдвое из-за низкого роста. Надел шляпу обратно и надвинул ее на глаза. А затем спустился по кривой лестнице с качающимися веревочными перилами, натянутой высоко над мутной водой. В воздухе густо пахло гнилью и мертвечиной. Возле «конторы» Клакера Джека, как всегда, стояли на страже два здоровяка. Его заметили. Здесь всегда всех замечали.

Потом он спустился еще ниже, в толчею тел, пробираясь под канатами и проходя через наброшенные на них импровизированные палатки. На соломенных подстилках лежали оцепеневшие и полусонные люди, здесь же толклись потрепанные, сомнительного вида торговцы с карманами в шляпах. Некоторые спали прямо на натянутых веревках, как в самых дешевых ночлежках. Накрашенные дамы шепотом предлагали свой товар. Тут же сновали воришки с цепкими когтями. Но все они замолкали и отступали в сторону, когда мимо них проходил мальчик. Многие из них некогда были клинками, обращателями, заклинателями или повелителями пыли. В своих снах они оставались ими до сих пор. Он видел голод на их лицах с оскаленными ухмылками и знал, что они сделают, если выяснят, что Клакер Джек держит в своем тайнике не просто живого таланта, а настоящего глифика.

Устроят сущий ад, и даже Клакер Джек не сможет их успокоить.

И от этого Майка беспокоился еще больше. Он не понимал, зачем Клакеру Джеку было рисковать и показывать глифика тем, кто может его выдать. Майка догадывался, что это служило какой-то цели, ведь старый ублюдок всегда отличался находчивостью. Мальчик сплюнул. Он сообщит об этом в письме Аббатисе, и пусть она разбирается.

По раскачивающемуся веревочному мосту он вышел на бетонную платформу посреди подземной пещеры. Здесь впритык друг к другу кругом стояли грубые деревянные помосты — сейчас пустые и все в грязи, — а в центре возвышалась большая клетка, где проходили бои. На усыпанном опилками полу виднелись пятна крови. По другому висячему мосту он перешел в кирпичный туннель на дальней стороне. Сверху вниз на него настороженно посмотрели еще два здоровяка, но остановить не попытались. Туннель, освещаемый одиноким масляным фонарем, заканчивался каменной камерой. Там Майка нашел то, что искал: на куче соломы, подтянув колени к животу, лежал голый, похожий на безволосую белую собаку, лич. Когда-то это была женщина. Лицом она уткнулась в руки, так что Майка не видел его, но хорошо помнил. Даже при плохом освещении на шее были заметны три красные полоски. По бедрам стекала грязь. Она же облепила впавшую грудь, а засохшая кровь — руки до локтей. Одни говорили, что лич был здесь еще до Клакера Джека, другие же — что Клакер привел с собой это существо, когда основал общину у водопада. Майка вспомнил ту первую ночь, когда увидел бои с личем и ощутил дикое возбуждение. Он любил это существо, как другие мальчишки его возраста любят скаковых лошадей или охотничьих собак. До сих пор было непонятно, спит он — или она — или же это некое особое состояние. Грудь лича, казалось, почти не поднималась и не опускалась. Существо ничего не ело. Когда-то ему отрезали язык, поэтому оно молчало. Сейчас, лежащее в одиночестве в своей камере, оно казалось небольшим, почти жалким.

— Говорят, что лич без своего создателя — потерянная вещь, — раздался из темноты голос.

Майка повернулся. К нему медленно подходил Клакер Джек, тихо хрустя башмаками и опираясь на трость.

— Я видел, как она разрывала человека на части за минуту. Но почему-то, когда я смотрю на нее здесь, мне всегда кажется, что она просто ждет. Чего, любопытно?

— Свободы, — ответил Майка.

— Неужели кто-то желает свободы? Вот ты, например? Хочешь ли ты быть свободным, дитя?

Майка встретился с ним взглядом.

— Я и так свободен, — ответил он.

— Ах, никто из нас не свободен, мой питомец. Никто из нас. Вот что значит продолжать жить, утратив какую-то ценную часть себя самого. Все мы пленники того, что нас создало.

— Меня ничего не создавало. Я сам себя создал.

Глаза Клакера Джека блеснули в свете фонаря.

— Тебя создал твой талант, Майка, а затем и погубил.

— Я по нему не скучаю. В отличие от других.

Клакер Джек шевельнул рукой, и на мгновение мальчику показалось, что у него в руке оружие. Майка напрягся. Но свет выхватил всего лишь кольцо. Фальшивое кольцо с гербом Карндейла — скрещенные на фоне восходящего солнца молоты.

— Мне сказали, что ты часто здесь появляешься, — продолжил Клакер Джек. — Наблюдаешь за ней, а потом уходишь. Но никогда не остаешься на бои и никогда не делаешь ставок.

Майка продолжал уверенно смотреть, но в горле у него пересохло. Он и не подозревал, что за ним так тщательно следят. От внимания Клакера Джека никогда нельзя было ждать ничего хорошего. Длинными пальцами Майка провел по шее, а затем заставил себя небрежно пожать плечами.

— Иногда у меня возникает ощущение, что она хочет мне что-то сказать, — продолжал Клакер Джек. — Но я не понимаю, что именно. Это больше походит на песню. Песню, которую мне шепчут в глубине черепа, но я не разбираю слов. Ты ведь тоже это чувствовал, не так ли?

Майка кивнул.

— Дам тебе один совет. Не слушай эту песню, иначе тебе быстро перережут горло.

Повелитель изгоев медленно провел языком по зубам. Казалось, что мысли его витают где-то далеко.

— Некоторые из нас продолжают жить, почти соединившись с талантом, который мы потеряли. Между нами и нашим даром лишь тонкий барьер. Но барьер, который никогда не пробить. Хм?

Майка снова перевел взгляд на лича. Тот наблюдал за ними красными немигающими глазами.

— Сердце лича не узнать, — тихо сказал Клакер Джек изменившимся тоном. — Но я ощущал ее изнутри. Ты для нее ничто, Майка. Средство достижения цели. Тебе интересно, чего она желает? Нет, не свободы. Она жаждет меня.

Предводитель повернулся, чтобы уйти, но задержался, дважды постучав тростью по каменному полу.

— Как там насчет мистера Овидда и старухи? Ничего не слышно?

Майка застегнул две средние пуговицы пальто.

— Узнаете, когда она приедет. Мы с сестрами не Рут. Мы без труда найдем эту чертову каргу.

— Да, — тихо произнес Клакер Джек.

Но был ли он доволен или рассержен, понять было нельзя.

Позже тем же днем Майка проснулся от тяжелого сна в принадлежащем им закутке, вырезанном в лабиринте туннелей, отходящих от водопада, и снабженном прочной деревянной дверью. Возможно, раньше в этом помещении находились насосы и какие-то механизмы, но сейчас здесь стояли три маленькие кроватки, шкаф и сундук с немногочисленными пожитками.

Мальчик поднялся в кромешной темноте, достал кремень и на ощупь зажег свечу. Его ноги продолжали расти, и растоптанные башмаки с каждым днем жали все больше. На верхней губе проступила темная тень, которую никак не удавалось смыть. Но что с ним будет дальше, его волновало мало. Всю свою короткую жизнь он знал, что не доживет и до двадцати лет.

Свеча в блюдце разгорелась. Каморка была очень маленькой, и все эти скудные вещи в ней едва помещались. Но по сравнению с Водопадом это был настоящий роскошный дом. Облегчившись в горшок, Майка оделся, открыл сундук и осторожно достал сверток. Это было замотанное в ткань зеркало, гладкое и чистое. Отразив свет, оно еще больше озарило каморку. Прислонив зеркало к шкафу, Майка из тазика налил в чашку воды и посмотрел на свое отражение, видя в собственном лице черты умершей матери. Напоследок он достал маленькую деревянную шкатулку, которая хранилась у него, сколько он себя помнил. Внутри находилась его коллекция человеческих ушей, скрученных и темных, как сушеный инжир.

Дверь открылась. Пламя свечи дернулось. В чашке плеснулась вода. Это была Тимна, одна, в распахнутом пальто. Со светлых волос капало.

— Где Пруденс? — спросил Майка, прищурившись.

— Снаружи, — сплюнула Тимна, выглядевшая такой маленькой в мерцании свечи. — Она не любит приходить. По-моему, она тебе не доверяет.

— Я ее брат.

— И что?

— Я никогда вас не трону. Скажи ей.

— Скажи сам.

Майка захлопнул шкатулку с ушами. Может, и к лучшему, чтобы они его побаивались.

— Ты никогда не приходишь сюда без новостей. Что случилось?

— Они явились, — угрюмо ответила Тимна. — Эта однорукая карга и вор Клакера. Приехали.

14. Дом номер 23 по улице Никель-стрит-Уэст

И вот Кэролайн с Чарли и со всеми детьми доехали до Лондона.

Их никто не остановил. Ни костяная ведьма, ни изгнанники Клакера Джека. Кэролайн не могла поверить в свою удачу.

Она не возвращалась в город уже тридцать лет. Увидев его снова, она поняла почему. Тут было гораздо мрачнее, грязнее, многолюднее и шумнее, чем она помнила. В воздухе висела смесь угольной пыли и тумана, а над пабами, хоть и было еще рано, уже горели фонари. На пути к дому номер 23 по улице Никель-стрит-Уэст Чарли помогал ей ориентироваться в толчее повозок, фургонов, старомодных экипажей и раскачивающихся омнибусов, с которых, свесив ноги, на прохожих кричали кучеры. Они миновали медленно текущую бурую Темзу с пассажирскими паромами, проплывающими между пришвартованными баржами, светящимися, как маленькие красные угольки. От реки тянуло холодом. Проезжали мимо фонарных столбов и скамеек, на которых лежали бедняки. По улицам расхаживали и лоточники, криком зазывающие покупателей, и дамы в платьях по парижской моде, и только что сошедшие с кораблей матросы в потрепанных куртках и с набитыми монетами карманами. Тряпичники катили свои набитые доверху тачки. Дворники — в основном дети с грязными лицами — размахивали метлами, насмешливо крича проезжающим мимо кебам. Кэролайн считала Эдинбург вполне современным городом, но сейчас, наблюдая всю эту лондонскую толпу на бесконечной череде улиц, квартал за кварталом, понимала, что нет в мире более настоящего города, чем Лондон. Это и был большой мир.

А потом Чарли направил старую повозку с деревянной крышей прочь от Темзы и моста Блэкфрайерс, пробираясь сквозь поток транспорта, и остановил лошадей на огороженной столбиками пешеходной дорожке у закрытых железных ворот. Кэролайн подняла глаза. Над ними возвышался черный на фоне вечернего неба дом с проржавевшими металлическими прутьями на окнах, с расшатавшейся местами на крыше черепицей, с облупленной краской на столбах и с засаленными и покрытыми копотью кирпичами.

— Вас тоже сюда когда-то привезли? — спросил Чарли, по-своему истолковав ее задумчивое выражение.

— Я была здесь не в детстве, — ответила она. — В те времена так было не принято. Я приехала сюда позже, с моим добрым мистером Фиком. Тогда все было совсем по-другому.

Но она знала, что в доме номер 23 по Никель-стрит-Уэст, принадлежавшем институту более века, Маргарет Харрогейт на протяжении многих лет занималась исследованиями силы и природы талантов, иногда подвергая детей серьезным мучениям. Некоторым из ее подопечных до сих пор снились дурные сны, в которых фигурировала старая женщина, затянутая в черное, с затуманенным лицом, похожая на ведьму из страшной сказки.

Чарли спрыгнул на землю и принялся колдовать над ржавыми воротами, пока они не задрожали и не сдвинулись внутрь. Затем он снова поднялся на место кучера.

— А я вот ненавижу это место, — пробормотал он.

Скрипя всем корпусом, фургон вкатился внутрь.

Двор казался незнакомым. Булыжники во многих местах расшатались. С одного края располагалась крытая стоянка для карет в старомодном континентальном стиле. Кэролайн осталась с лошадью, наблюдая за тем, как Чарли разбивает окно и пролезает внутрь, оставляя на стекле следы крови. К тому моменту, как он открыл входную дверь, костяшки его пальцев уже зажили.

Кэролайн повертела его руку, внимательно разглядывая ее при плохом освещении, вытирая пятна крови и ища порезы.

— Ну что, полностью восстановился? — тихо спросила она. — Я имею в виду твой талант?

Чарли серьезно кивнул.

— Теперь такой же, как и раньше?

— Нет… другой. Может, даже сильнее. Но какой-то не мой. Я ощущаю в себе пыль, которая сама делает свою работу. Это как если бы… как если бы во рту у вас сам собой шевелился язык, — ответил юноша, слегка вздрогнув.

В его голосе ощущалась нарастающая паника, и Кэролайн отвернулась, чтобы помочь ему сдержаться. Она даже не знала, что и думать.

— Лучше доставить детей в дом, — предложила она.

Они перенесли всех искаженных глификов, даже Дейрдре, потяжелевшую как мокрое бревно. В гостиной Кэролайн нашла старую тачку, которую переделали в подобие кресла-каталки, и на ней не без труда они вкатили Дейрдре в дом.

Туловище бедной девочки уплотнилось и скрючилось. На плечах трепетали бледные ветви, усыпанные серебристыми листьями. Кора была мягкой на ощупь и белой, как слишком долго пролежавшая в воде древесина. Но нижняя половина туловища оставалась более или менее человеческой на вид. Рот же скрепляли странные, похожие на побеги корней нити, и девочка продолжала издавать низкий гул, похожий на песню.

В огромном мрачном доме пахло пылью, крысами и вонью с улицы. В камине гостиной Чарли развел огонь.

Искаженные глифики, заблудившиеся в лабиринтах своего разума, молчаливо посматривали на них блестящими глазами. Кэролайн откинула занавеску — и в комнату проник слабый полумрак. Еще в фойе она заметила лестницу, ведущую наверх, к открытой в темноту двери. Она заглянула за дверь и увидела кабинет, должно быть принадлежавший Маргарет Харрогейт, с мягкими креслами и огромным полированным столом. Над дверью висел резной герб Карндейла, массивный и потемневший от времени. Кэролайн вернулась в холл, где стоял Чарли, зажавший зараженную руку под мышкой.

— Так вы собираетесь поискать книги, миссис Фик? — спросил он, глядя на нее сверху вниз. — Ну те, про которые вы рассказывали?

Она поняла, какие книги он имеет в виду, и вздохнула.

— Не знаю, что из этого получится, Чарли, — предупредила она. — Может, лучше оставить все как есть. Если пыль не причиняет тебе вреда.

— Но вы же обещали, — сказал он, глядя на свои ботинки.

Он вдруг показался очень юным, несмотря на свой рост.

— Вы обещали, что попробуете вытащить это из меня.

— Да, обещала, — сказала она, недовольно морщась.

На самом деле ей казалось, что она поспешила с обещанием. Может, она слишком рано поделилась с ним своими мыслями. До этого она никогда не слышала о том, чтобы пыль другра связывалась с бывшим талантом, и, конечно, никогда не слышала о том, что такую связь можно разорвать. Честно говоря, она не имела ни малейшего представления о том, как это сделать.

Но она не стала говорить об этом Чарли, во взгляде которого читалось отчаяние. За всю дорогу он ни разу не пожаловался, но в глазах его все время отражалась боль, не отступающая боль, и ей осталось только кивнуть, накинуть шаль и, поправив шестеренки на протезе, начать обходить комнаты в поисках старого ящика с книгами Генри Бергаста — книгами, посвященными физиологии талантов, хирургическим операциям и необычайной природе талантов, которые доктор отослал Маргарет Харрогейт, чтобы помочь ей в ее исследованиях, и которые должны находиться где-то здесь, потому что она сама много лет назад помогала Генри их упаковывать.

Возможно — но всего лишь возможно, — Маргарет Харрогейт их сохранила. И возможно, в одной из них найдется кое-что полезное. А если нет, то будет жаль бедного юношу.

Но еще больше его будет жаль, если что-то действительно найдется.

Чтобы Чарли был чем-то занят и не путался под ногами, Кэролайн отправила его на пристань Миллера, расположенную ниже по течению за доками Святой Катерины, передав ему документы и сообщив адрес лондонской судоходной компании, а также название судна, на котором они должны были отправиться в путь. В заключение она велела ему купить пироги и вареную картошку у любого уличного продавца. Чарли вышел через старую дверь в задней части дома, ведущую на улицу, а она стояла у окна и смотрела, как его высокая фигура исчезает в тумане.

И на удачу поцеловала два пальца.

В конце концов старинные книги Генри Бергаста нашлись в кладовке под лестницей, в сундуке, который, пожалуй, не открывали уже лет двадцать пять. Опираясь на здоровую руку, Кэролайн перетащила сундук в кабинет, то и дело отдыхая от напряжения. Тома были переплетены в кремовую кожу, а страницы их были мягкими, как пергамент. Выбрав первые три книги, она зажгла масляный фонарь и устроилась в кресле, чтобы почитать. Ей подумалось, что теперь, когда Генри Бергаст мертв, а Карндейл разрушен в пожаре, она осталась одной из немногих выживших, кто помнит о том, как все было раньше, кто знал старые книги и их содержание. И от этого на душе у нее стало еще печальнее.

Нужные сведения нашлись в тонкой зеленой книге без названия, очень древней, написанной старинным почерком.

В ней рассказывалось о том, как в начале семнадцатого века в одном из анклавов Богемии пылью другра заразилась некая девушка. На нее напали посреди крытого моста. Ходили слухи, что она сама призвала это существо. Старый источник утверждал, что на середине пути между двумя берегами находится место силы другра, а время суток между закатом и восходом — это время его наибольшего могущества. Заинтересовавшись, Кэролайн перевернула страницу.

Девушку нашли без сознания. Почему она осталась в живых, никто не знал. Далее писалось о том, что испорченная пыль проникла глубоко под кожу. Удалить порчу можно было, только вскрыв зараженное плечо. Описание операции сопровождалось жуткой гравюрой на дереве. На полях кто-то сделал пометку выцветшими коричневыми чернилами: Stilleduste? [7]

Кэролайн подошла к окну, раздвинула шторы и в задумчивости вгляделась в плотный туман. В рану девушки попала лишь небольшая порция пыли. Но у Чарли инфекция уже распространилась, и, что еще хуже, он был хаэланом; Кэролайн сомневалась, что сможет удалить слой кожи до того, как она начнет заживать. Возможно, если работать очень быстро или отрезать очень маленькие участки, раз за разом… В любом случае дело жуткое. И болезненное.

В этот момент раздался стук в дверь, довольно тихий, словно кто-то бил по двери костяшками пальцев в перчатках. Наверняка Чарли. Из окна кабинета вход не просматривался, и Кэролайн спустилась, чтобы отворить дверь. Но парадное крыльцо оказалось пусто.

Мощеная улица выглядела еще более мрачной и зловещей. Впервые Кэролайн с тревогой подумала о том, что за ними могут следить. В лицо и обнаженную руку ударил холодный воздух, в уши проник городской гул. Мимо прошли двое мужчин, они обернулись, не показывая скрытых полями головных уборов глаз. На другой стороне улицы опирался на метлу дворник с бледным лицом. Даже лошади на улице выглядели как-то недобро.

Кэролайн быстро захлопнула дверь и на всякий случай задернула шторы на окнах.

Чем скорее они уберутся из Лондона, тем лучше.

Когда Чарли вернулся, она была уже готова.

Из фургона она принесла небольшой ящик с острыми инструментами, которые уже успела прокипятить, вытереть насухо и разложить на салфетке. Она наполнила несколько стеклянных флаконов раствором, призванным приостановить действие испорченной пыли, что было нужно для ее переноса. Потом наскоро поужинала, наблюдая через окно в эркере за тем, как в тумане улицы снуют тени прохожих. Чарли сказал, что уже поел. Он нашел судно и его второго помощника, который подтвердил бронь и назначил час утренней посадки. Корабль будет следовать за приливом.

Кэролайн не стала упоминать о стуке в дверь. Нужно было подобрать комнату для операции, подальше от детей, чтобы никто из них, а также никто с улицы не услышал возможных криков Чарли. Немного подумав, она вспомнила, что где-то в подвале должна быть комната без окон. Вероятно, она подойдет. Лестница в подвал нашлась, но заканчивалась она толстой дверью, запертой на ключ, и Чарли, взглянув на замок, покачал головой.

— Вы знаете, что там, миссис Фик? — спросил он со страхом, который в его голосе она раньше не слышала.

— Туда тебя отводила миссис Харрогейт, Чарли? Она там тебя… осматривала?

Юноша потер лоб и постарался собраться.

Ну да, разумеется, его туда отводили. Надо же было произнести такую глупость.

— Наверное, не стоит нам туда идти. Я просто подумала…

— Что там нам никто не помешает? Верно? — закончил за нее Чарли.

Она медленно кивнула. Он посмотрел на свою зараженную руку, нахмурился и решительно сказал:

— Пойдемте. Туда есть и другой вход.

Он повел ее обратно в кабинет Маргарет Харрогейт. Зайдя за письменный стол, он провел пальцами по обоям, нащупывая тонкую, едва различимую линию. Кэролайн заметила, как, доведя руку почти до плинтуса, он нажал на какую-то кнопку — и панель, щелкнув, бесшумно откинулась внутрь на невидимых петлях. Из проема повеяло затхлостью. Вниз, в темноту, спускалась древняя изогнутая лестница.

Кэролайн завернула в кусок ткани инструменты, собрала звякнувшие склянки и порылась в столе Харрогейт, где нашла огрызок свечи.

Лестница вела глубоко под здание, в узкий подземный коридор. Подняв свечу повыше, в одном конце коридора Кэролайн разглядела толстую запертую дверь — тот самый вход в подвал. Стены коридора были мокрыми от сырости — возможно, от сточных труб, а может, и из-за протекавшей под улицей подземной реки. Кто знает, что скрывает под собой Лондон. Чарли повел ее в другую сторону, к толстой железной двери. Не запертой. Мерцающая свеча выхватила из темноты покрашенные известью белые стены с широкими разводами от кисти. Посреди пола проходил сток, над которым стояло кресло, и, представив себе его предназначение, Кэролайн содрогнулась. Это была комната жестокости и страха. «Ну что ж, — подумала Кэролайн. — Теперь в этой комнате поставят другой эксперимент». Хотя и по-прежнему болезненный. Она бросила взгляд на Чарли, однако не поняла, нервничает ли он, волнуется ли так, как волновалась она сама, — но не из-за предстоящей задачи, а из-за того, что будет потом.

Они пододвинули к стулу небольшой столик, и Кэролайн стала раскладывать на нем вымытые инструменты и маленькие стеклянные бутылочки. Чарли уселся в кресло, к ручкам и ножкам которого были прикручены кандалы, и защелкнул правый наручник.

— Это вовсе не обязательно, это не понадобится, — сказала Кэролайн.

— Может, и понадобится, — ответил Чарли. — Застегните второй, миссис Фик. Мы же не знаем, как отреагирует пыль на ваше вмешательство.

Поджав губы, она застегнула второй наручник. Затем достала скальпель и резким движением разрезала кожу на тыльной стороне руки. Из разреза темными чернилами потекла кровь. Испорченная пыль в ней мерцала голубоватым светом, вихрясь и закручиваясь узорами в стороне от лезвия. Чарли крепко сжал челюсти от боли.

Кэролайн быстро вырезала широкий лоскут кожи и потянула его, как пыль вдруг разлетелась, как стайка рыб, очищая этот кусочек кожи. Чарли застонал.

И столь же быстро порезы закрылись бледными шрамами, которые тут же потемнели.

Вытерев кровь, Кэролайн увидела, что кожа снова стала целой.

— Нужно резать быстрее, — тихо сказал Чарли.

— Не знаю, сработает ли… — начала она.

— Вы обещали.

Кэролайн достала длинный, плоский, остро заточенный инструмент в виде скребка и зажала его в крюке протеза. Затем разрезала кожу Чарли опять — и вновь испорченная пыль разбежалась в стороны, будто почувствовав, что от нее хотят избавиться. Кэролайн быстро сделала еще один надрез в верхней части предплечья, зацепив им лишь небольшую щепотку пыли. Из руки юноши хлынула кровь. Глаза его закатились, и он потерял сознание.

С величайшей осторожностью Кэролайн поместила щепотку зараженной кожи в маленький пузырек и быстро закупорила его, наблюдая, как светящаяся пыль, отлетая от мертвой плоти, закручивается в спираль.

Ее было так мало, а в Чарли оставалось так много.

Смахнув выступившие на глазах слезы, она снова склонилась над лишившимся чувств юношей и повторила попытку.

Чарли напрягся всем телом. Он чувствовал, как из него вырывают испорченную пыль — крохотную ее щепотку, — но от этого весь его организм забился в агонии. Его накрыло огромной волной тьмы — и он потерял сознание.

В какой-то момент он погрузился в видение.

Вот он снова в Карндейле. Только это не знакомый ему Карндейл, а более старый, пропитанный гнилью, с влажным, словно болотистая почва полом. Он стоит в фойе большого дома, и со всех сторон его окружают мокрые стены со стекающими струйками влаги. Серый густой воздух пропитан мраком. Большая лестница ведет во тьму.

А вот из тени к нему выходит Марлоу. С бледным лицом. Спутанные черные волосы скрывают глаза.

— Я думал, это будешь ты, — сказал Марлоу. — Я думал, это ты меня найдешь.

Чарли вдруг охватил неожиданный страх. Ребенок остановился в нескольких шагах, у входа, на самом краю тени. Он походил на Марлоу, и все же Чарли каким-то образом понял, что это не Марлоу — по крайней мере, не тот Марлоу, которого он знал и любил. Этот призрак сильно изменился и многое утратил. Он походил на вывернутую наизнанку перчатку, у которой стали видны все швы и неровности. Таким был этот Марлоу.

— Кто ты? — прошептал Чарли. — Почему ты похож на Мара? Что ты с ним сделал?

Лицо мальчика казалось старым от горя.

— Ты мне поможешь? Ты найдешь меня?

Ужас внутри Чарли разрастался. Ребенок уставился на него, раздвинув холодные губы. С его худых, как у скелета, плеч свисали грязные лохмотья.

— Они идут за нами. У нас мало времени. Мы не можем оставаться.

— Я сплю? Ты настоящий?

— Принеси мне пыль, Чарли Овид. Пока не стало слишком поздно.

— Нет, — покачал головой Чарли. — Не притворяйся, что ты — это он. Что ты с ним сделал? Где он?

У него появилось странное ощущение, что Марлоу где-то рядом, в темноте, подслушивает их.

— Мар! Я иду! — закричал Чарли. — Я найду способ…

— Ты бросил меня умирать, Чарли, — сказал не-Марлоу и поднял засиявшие руки. — Ты бросил меня. Почему?

Чарли открыл глаза. Кожа его словно горела. Он неподвижно сидел в кресле в белой комнате. Наручники были расстегнуты. На маленьком столике рядом лежала окровавленная ткань. Пол был липким от крови. Как и его рубашка с брюками. Но он сразу же понял, что ничего не вышло; порча все еще оставалась внутри него. Его захлестнуло отчаяние.

Он поднял зараженную руку и увидел, как на ней под кожей шевелятся татуировки. Стоявшая у двери миссис Фик прочистила горло. На лице ее читалась жалость.

— Ничего не вышло, — прошептал Чарли, и от отчаяния ему захотелось заплакать. — Я думал, что получится, я думал… Миссис Фик, я думал…

Его голос дрогнул.

— Мне так жаль, Чарли, — пробормотала она.

— И что мне теперь делать? Что мне делать?

Его собственный умоляющий голос казался ему чужим.

— Иногда… иногда это вопрос отношения и выбора, Чарли, — сказала миссис Фик, еще больше помрачнев.

— Но я это не выбирал! — крикнул он.

— Нет, — тихо сказала она. — Но тебе выбирать, что делать дальше и как к этому относиться. Как жить с тем, что тебе дано.

Вытянув протез, она нажала здоровой рукой на скрытую в нем защелку и что-то достала изнутри. Небольшой стеклянный пузырек, светящийся ярко-голубым сиянием. С крошечной щепоткой пыли.

Увидев его, Чарли почувствовал, как что-то внутри него затрепетало. Он подумал, что его сейчас вырвет.

— Это все, что я смогла из тебя вытянуть. Я нарезала тебя, как жаркое, а пыль все не выходила. Никаким образом. Прости, Чарли.

В мягком свете фонаря комната постепенно приобретала более привычные очертания. Чарли понял, что миссис Фик было больно резать его. Он вдруг вспомнил свой сон про стоявшего в гниющем парадном холле Карндейла Марлоу, который не был Марлоу. Про ребенка с застывшим страданием на лице. Чарли вытер глаза.

— Как она? — беспокойно спросила пожилая женщина, указывая на его руку с засохшими следами крови. — Я не заметила, как она зажила. Сможешь завтра утром ехать?

Чарли сжал руку, испытывая в ней реальную боль. Но вместе с тем он ощущал, как по ней расползается пыль, выполняя свою работу — может, чуть медленнее, но заживляя плоть.

— Я буду готов, — сказал он.

— Можно подождать. Я могу послать в транспортную компанию сообщение о задержке…

Пошатываясь, он поднялся на ноги.

— Я буду готов, миссис Фик, — повторил он, но уже тише.

Спотыкаясь, он направился к двери, и женщина поймала его за руку. От ее одежды пахло потом и фонарным дымом. Но какой-то частью своего сознания он оставался далеко и затухающим эхом продолжал слышать голос Мара из сна:

«Ты бросил меня умирать, Чарли.

Ты бросил меня.

Бросил меня».

15. Преследователь

Старая ярмарочная повозка выехала на проезжую часть и повернула на восток, в сторону Шадуэлла.

Майка выпрямился, откидывая шляпу. Чумазые Тимна и Пруденс приоткрыли глаза. Никто из них не сказал ни слова, и худые как тростинки дети просто разошлись, влившись в людской поток. Трое уличных оборванцев в больших, не по размеру пальто и с торчащими из-под облезлых шляп копнами светлых волос. Покрытые шелушащейся желто-красной краской борта высокого фургона были хорошо заметны издалека.

Спереди, на козлах, сидели старуха и вор, про которого говорил Клакер Джек. Но Майка подумал, что какой-то он слишком молодой, этот темнокожий широкоплечий паренек в котелке и заношенном пальто с потертыми локтями. Одна его рука в тяжелой перчатке и замотанная шарфом, словно от холода, лежала на колене. Другой видно не было. Парень немного смахивал на констебля, за исключением, конечно, возраста и цвета кожи, — такого констебля, который не хочет, чтобы его замечали ранним утром, но который невольно привлекает к себе внимание, потому что единственный на всей улице расхаживает в мундире, форменной шляпе и при этом насвистывает. Пусть и опасно, но от такого глаз не оторвать. Майка провел тыльной стороной ладони по губам, раздумывая. Затем двинулся вперед, не теряя из виду медленно едущую повозку, а за ним по пятам следовали сестры-убийцы.

Драгоценная пыль, скорее всего, где-то в карманах старухи. «Доставьте ее в целости и сохранности», — сказал Клакер Джек. Ну да, легко ему приказывать. Сейчас они редко занимались воровством, хотя в более юном возрасте им частенько приходилось промышлять карманными кражами. Днем красть труднее, но в таком огромном городе, как Лондон, возможно все. Только действовать сейчас нужно по-другому. Хитрее.

Они быстро шагали по грязной улице, перепрыгивая лужи и уворачиваясь от лошадей и колес, стараясь не упустить из виду нелепо раскрашенный фургон. Тот двигался вдоль реки на восток по Верхней Темз-стрит и, доехав до Кинг-Уильям-стрит, влился в поток транспорта, идущего на север. Пруденс тяжело дышала на ходу. Однорукая женщина направила лошадей в сторону Олдгейта, где снова повернула на юг, прочь от Хаундсдитча. Давка на дороге заставила их всех замереть, и тут Майка догадался, куда она пробирается. К реке. К докам.

Выругавшись, он схватил за рукава Тимну с Пруденс и потащил их под навес, где на них подозрительно скосился продавец фруктов.

— Она хочет уплыть из города, — пробормотал Майка.

Пруденс с сомнением покачала головой.

— И что с того? — спросила Тимна. — Пусть хоть улететь на воздушном шаре со всем, что есть в повозке. Мне наплевать на вора, что-то там стащившего у Клакера. Но Аббатиса хочет своего, Майка. — Она сжала челюсти, наблюдая за тем, как фургон со скрипом снова трогается с места. — Она там внутри что, целый цирк прячет?

Майка нахмурился. Он тоже задавался этим вопросом: хочет ли Клакер Джек получить весь груз или только саму женщину? По-видимому, в повозке она хранила все накопленное за жизнь барахло. Как Рут проморгала и упустила эту штуковину, он не понимал. Грязевой глифик показывал и старую каргу, и ее повозку, но Клакер Джек не сказал, что ему нужна повозка, так что Майка определился с целью.

— Берем старуху и уводим ее. Только деликатнее, если не хочешь объясняться с Клакером или, что хуже, с самой чертовой Аббатисой.

Фургон к этому моменту поравнялся с Суон-стрит, но улицу заполонили рабочие в рубашках или поношенных пиджаках, двигавшиеся на север. Это были поденщики, которым утром в доках дали от ворот поворот, лишившиеся шанса на заработок. Некоторые выглядели рассерженными, но большинство шагало с усталой покорностью во взоре. Лошади замерли на месте, и фургон не мог двигаться ни вперед, ни назад. Мальчишка понял, что им представилась неплохая возможность оттащить однорукую старуху и раствориться в толпе.

Он огляделся. Тимна вынула из-за пазухи два длинных и тонких ножа, сжала их в кулачках и усмехнулась.

— Ты что? — нахмурился Майка. — Я же сказал — деликатнее. Убери.

— У тебя свои методы, а у меня свои, — возразила она, щерясь и демонстрируя щербатую улыбку.

— Убери, — повторил он.

Некоторое время она колебалась. Пруденс застыла на месте, наблюдая за ними. Ухмылка сползла с лица Тимны, и она угрюмо сунула ножи в карман пальто.

— Достанешь, когда понадобятся. Не раньше. Пруд, отвлеки каргу и убери ее с повозки.

Пруденс кивнула.

— А что насчет того ублюдка? У тебя есть план? — спросила Тимна.

— А ты как думаешь, черт тебя дери?

Запустив руку в висевшую через плечо сумку, он вытянул пару железных кастетов, слишком больших для его ладоней, но самых подходящих из тех, что сумел найти, и спрятал их под опущенными рукавами. В той же сумке лежал двухсторонний нож длиной с предплечье взрослого мужчины.

Рабочие все шли и шли толпой. Фургон продолжал стоять среди других экипажей, его лошади, опустив головы, не двигались. Темнокожий паренек и старуха, с усталым видом и ссутулившись, сидели на скамейке кучера, не глядя по сторонам.

— Ты только отвлеки каргу, — глухо повторил Майка приказ Пруденс. — Мы найдем тебя, когда закончим. Много времени это не займет. Идем, Тимна!

И все трое нырнули в толпу.

Почти на другом краю города, на вокзале Пикадилли, посреди гула толпы и клубов пара прочь от платформ, с растрепанными волосами и помятым ото сна в экспрессе платье, налегке, без чемодана и сундука шагала Джета Вайс. Дамы останавливались и неодобрительно смотрели ей вслед. Носильщики в фуражках с латунными пуговицами настороженно поглаживали бороды. Кончики ее алых перчаток были испачканы сажей. Большим и указательным пальцем она потирала висевшую на шее монету, пытаясь унять охватившую ее боль, боль ото всех этих тысяч маленьких хрупких костей. От их мучительной, но и вместе с тем сладостной тяги, которой уже не противостояла настойка Рут.

Выходя из здания вокзала, она мельком увидела свое отражение в стекле. Глаза темные, как могила. Лицо изборождено морщинами. Оставляя позади дурной образ, она выскочила в утреннюю дымку.

Ей хотелось сразу же направиться к Клакеру Джеку, попросить у него прощения, объяснить все, что произошло в Шотландии. Но нельзя. Прежде всего потому, что она никогда, ни разу за все эти годы, не бывала в Водопаде, держась вдали от владений Клакера Джека из опасений за собственную безопасность: в том месте ее «сородичей», то есть талантов, уничтожали, разрезали на куски и сбрасывали в Темзу. И хотя она знала, как его найти, она опасалась Клакера, который обязательно рассердится на нее, пришедшую с пустыми руками, без испорченной пыли, без Рут. Да, Клакер заботился о ней, что было совсем не похоже на него, заботился с тех дней, как впервые забрал ее с улицы. Поначалу она была всего лишь инструментом, готовым оружием, ребенком, который еще может оказаться полезным. Он сам говорил ей об этом в прошлом году, ночью, на крыше склада в Дептфорде. Но он полюбил ее, как и она его; и теперь они стали чем-то вроде семьи. Ведь именно так он ей и сказал, по крайней мере что-то похожее. Клакер умел проявлять грубоватую нежность, во всяком случае с ней. И это было правдой. Она знала, что это так и есть. Знала в глубине души, даже если бы Рут посмеялась над ней за такие мысли.

Рут, будь она проклята. Джета была рада, что избавилась от нее. Она ни о чем не жалела, даже когда чувствовала себя незащищенной, разгуливая днем по улицам без сопровождения, без Рут под боком. Ей было… приятно побыть одной. В поезде она спала в вагоне третьего класса, а когда проснулась, исчезла даже сияющая голубая фигура мальчика-призрака. Теперь, оказавшись совсем одна в большом городе впервые за долгое время, она точно знала, куда идти. Остановив кеб, Джета уселась в него и, откинувшись на спинку, зажмурила глаза. Она ощущала миллионы прогуливающихся по улицам тел, а также запахи города: его дымный воздух, вонь сточных вод и лошадиного навоза, аромат горячих пирожков, готовящихся в уличных печах.

Высадилась она на Никель-стрит-Уэст, 23, расплатившись монетами из кошелька Рут. Перед ней возвышался дом с террасами, темный и грозный. На всех окнах, кроме одного, были задернуты занавески.

Она постучала.

Через мгновение сняла красную перчатку, приложила ладонь к двери и закрыла глаза. Внутри что-то было, она чувствовала это — нечто мощное и необычное, не похожее на ту тягу, которую она ощущала на развалинах Карндейла. А рядом с той старухой, миссис Фик, или с Чарли она и вовсе не чувствовала ничего.

Подобрав юбки, она спустилась по ступеням мимо металлических перил к воротам. Они были заперты. На улице мимо нее проходили респектабельные люди, стараясь не останавливаться на ней взглядом. Нахмурившись, она вернулась к двери и достала из потайного кармана на поясе отмычки.

Через мгновение она уже была внутри.

В доме было темно, тихо и холодно. Джета постояла в прихожей, прислушиваясь. Что-то тянуло, влекло ее внутрь, но она сопротивлялась. Она уже была здесь однажды, почти шесть лет назад. Над ее кроватью стояла миссис Харрогейт с вуалью на лице, а доктор Бергаст, одетый в костюм, как будто только что приехал, держал свечу, неодобрительно качая головой. Утром она сидела здесь в холле на небольшом сундучке, прислушиваясь к тиканью часов на лестничной площадке. Потом к ней подошел мистер Коултон, чтобы позже безмолвно проводить ее в сиротский дом.

Будь они все прокляты.

Она окинула взглядом обстановку: папоротники в горшках, пустые массивные вешалки для верхней одежды. Повернувшись, она разглядела над дверью герб Карндейла со скрещенными молотками и сердито отвернулась.

Было ясно, что здесь кто-то побывал, причем совсем недавно и недолго. На покрытом пылью ковре в гостиной виднелись следы, словно здесь что-то тащили или катили. На диванах беспорядочно валялись одеяла и простыни.

Подойдя к большому окну, выходившему на улицу, она чуть откинула шторы и задумалась, стоит ли ждать. Миссис Фик и Чарли Овид еще могли вернуться. Джета медленно пошла по комнатам, постоянно ощущая темную тягу в запястьях и бедрах — тягу, которая исходила с чердака и вела ее вверх по лестнице. Но Джета соблюдала осторожность, останавливаясь на каждом этаже и перед каждой комнатой. Лестничную площадку второго этажа освещало витражное окно. На площадке третьего стояли огромные старинные часы с остановившимися стрелками. Все спальни были пусты и по большей части аккуратно прибраны, но воздух в них был холодным и затхлым, словно его не тревожили месяцами. В одной комнате на столе лежала старая бритва с ремнем для правки, в другой стояла кровать с привязанными к ее стойкам веревками.

Наконец она добралась до шаткой лестницы, поднялась на чердак и остановилась, давая глазам привыкнуть к яркому после полумрака дома освещению. Вдоль задней стены тянулись французские двери со стеклянными панелями. По сторонам стояли пыльные сундуки, полки со стеклянными и консервными банками… А потом послышались странные щелкающие звуки, доносившиеся из темных на фоне дневного света клеток.

Костяные птицы.

Две птицы, сидящие в похожей на голубятню клетке рядом с письменной конторкой. Джета быстро пересекла чердак, опустилась на колени и уставилась на них. Они были так прекрасны! Нежные, филигранные, похожие на кружево. Со странными железными скобами на груди и на черепе, словно удерживающими кости вместе. С маленькими крючками на ногах — должно быть, для капсул, в которые вкладывают сообщения. Джета вспомнила бедное существо, раздавленное ногами в гостиничном номере в Эдинбурге. Вспомнила, как жестоко радовалась Рут его гибели.

— Ты опоздала, — послышался тоненький голосок. — Они ушли.

Джета осторожно развернулась. В тени чердака стоял мальчик-призрак с колыхающимися голубыми волосами и черными дырами вместо глаз.

— Ты имеешь в виду Чарли? — предположила она. — Чарли уехал?

На нее снова опустился туман, похожий на сон. Что-то в этом призраке казалось ей неправильным.

— Чарли. Да.

Джета медленно покачала головой. Костяные птицы тихонько щелкнули.

— Значит, я не смогу найти их, — сказала она, чувствуя, как ее охватывает яростное разочарование. — Лондон слишком большой. Это невозможно. Как им удалось ускользнуть? Я приехала так быстро, насколько смогла…

Маленькое привидение затрепетало, как свеча на ветру. В душе у Джеты внезапно мелькнула надежда.

— А ты можешь почувствовать пыль? Как там, в соборе?

— В Эдинбурге я просто… ощущал ее вкус. А теперь нет.

Джета вспомнила, как призрак скрючился, подобно пауку, над трупом повелителя пыли — рот разинут, зубы потемнели, словно он пил чернила. Она вздрогнула.

Маленькое привидение, похоже, ощутило ее отчаяние.

— Ты еще можешь найти его, Джета, я знаю. Ты сильна, сильнее, чем ты думаешь. Я вижу это. Твой талант сможет найти пыль, сможет, и вместе мы…

Но она закрыла глаза, почти не слушая, и отвернулась. Ничего теперь не поделаешь, она упустила испорченную пыль, потерпела поражение. Сердце ее заныло.

— Мне нужно пойти к Водопаду, — тихо сказала она. — Нужно поговорить с Клакером. Он… он предупреждал, чтобы я никогда туда не приходила, но мне придется.

Ребенок-призрак приблизился к ней, и голос его слышался теперь совсем рядом:

— Он рассердится. Нужно найти пыль. Есть еще способы…

— Нет. — Она проглотила вставший в горле комок и посмотрела на призрака — сквозь него. — Клакер всегда заботился обо мне, даже когда Рут была против. Он поймет. Я просто объясню, что случилось. Он скажет, что делать дальше.

Но она все равно боялась, боялась, что Клакер не поймет, что он разозлится на нее и скажет, что она больше ему не нужна.

— А как же Рут? Что ты скажешь ему о ней? — прошептал мальчик. — Если ты пойдешь туда, то делу это не поможет. Так мы пыль не найдем. Это плохая идея.

Джету затошнило. Она пристально смотрела на привидение, ощущая, как к жалости к нему примешивается слабое сомнение. Чего он хочет на самом деле?

Городские крыши за стеклом грязных французских дверей исчезали в тумане. Джета распахнула их настежь — и внутрь ворвался холодный воздух с привкусом копоти. Отсюда можно было увидеть гладь Темзы, а дальше все терялось в дымке. Где-то там находился переулок с уличными детьми-беспризорниками, выполнявшими мелкие поручения Клакера Джека.

Рядом с ней продолжали шевелиться костяные птицы, вращающие своими безглазыми черепами. Джета вспомнила, как хрустели крошечные косточки на ковре в Эдинбурге. Ужас. Она отодвинула засов и распахнула дверь клетки.

Первое существо выбралось наружу и взмыло в небо, с треском поднимая и опуская крылья. Постепенно оно исчезло в дымке над крышами.

Однако вторая костяная птица осталась.

Мысли Джеты по-прежнему путались. Она ткнула пальцем в решетку и сказала:

— Давай, лети.

Осторожно подняв существо, она поднесла его к открытой двери. Птица продолжала сидеть, и тогда Джета ее подбросила. Птица взвилась в воздух, сделала два круга и улетела.

— Здесь им было бы безопаснее, — прошептал призрак.

— Никто не должен сидеть в клетке, — нахмурилась Джета.

— Кое-чему там самое место, — отозвался призрак.

Выйдя из дома, Джета направилась на восток, к более бедным районам. Навстречу ей дул холодный ветер. Если призрак и держался где-то рядом, то не показывался ей на глаза. Она двигалась быстрым шагом. За спиной ее раздувался плащ, колыхались косы. Улицы были заполнены самыми разными людьми: лоточниками, покупателями, служащими, дамами в нарядах, мастеровыми, извозчиками. Все они толкались, кричали, звали друг друга и протискивались мимо. Возле каждого сырого переулка она останавливалась и искала того, кто ей нужен. Наконец она увидела уличного мальчишку, который сидел на корточках в дверном проеме и голодными глазами рассматривал продавца овощей.

Она подняла его за шиворот и развернула. На вид ему было не больше пяти, в лохмотьях вместо рубашки и в порванных на коленях брюках, босой. В покрытой алой перчаткой ладони она протянула ему пенни.

— Дам еще один, если проведешь меня, куда нужно.

— Куда это? — недоверчиво посмотрел на нее мальчишка.

— К Водопаду, — ответила она, отпуская его. — Знаешь, где это?

На лице мальчишки отразился страх, и он принялся озираться по сторонам.

— А ты не на шпиков работаешь?

Джета крепко встряхнула его, но ничего не сказала.

Он вдруг стал выглядеть более взросло.

— Дашь две монеты, отведу до Бочарной канавы.

Она наклонилась так, что ее глаза оказались на одном уровне с его. Пару секунд она молчала, ощущая тягу его маленьких костей.

— Веди меня прямо — и я заплачу как следует. Но если обманешь — переломаю ноги и брошу в Темзу.

Беспризорник усмехнулся:

— Только постарайтесь не отставать, мисс.

Приподняв разноцветные юбки, Джета пошла за мальчишкой по кривому переулку в убогий двор с разваливающимися постройками, на порогах которых сидели исхудавшие нищие, ковыряющиеся в кучах тряпья.

Почувствовав болезненное напряжение в костях, Джета подняла голову и увидела высоко в небе между домами силуэт костяной птицы; но тут беспризорник нырнул под арку и спустился по лестнице с мокрыми ступеньками, а силуэт в небе исчез.

16. Молитва призового бойца

Из уличной толпы к ним тянулись маленькие грязные детские руки с обкусанными ногтями, с въевшейся в кожу копотью. Они умоляюще дергали Чарли за рукав, просили дать хоть что-нибудь, чтобы не умереть с голоду.

Но ему нечего было им предложить. Фургон уже почти добрался до пристани Миллера. Сквозь завесу дымки над толпой виднелись высокие железные ворота западного входа в доки Святой Катерины. Мимо, пугая лошадей, шли безработные портовые грузчики, матросы в увольнении и ночные сторожа. Искаженные дети-глифики в фургоне притихли и, должно быть, замерли. Чарли напряг слух, пытаясь уловить доносящийся изнутри хоть малейший звук, но ничего не слышал. Замолчала даже Дейрдре. Скоро они сядут на корабль и отправятся к безопасным берегам.

Маленькие ручки продолжали тянуться к нему.

И тут, к своему изумлению, Чарли почувствовал, как одна рука хватает его за свободный рукав, другая — за колено, третья — за локоть. Как ни странно, пальцы одной цепко сжимали кастет. С неожиданной силой они потянули все разом — и Чарли завалился набок под весом собственного тела, как мокрый мешок с зерном. Люди в толпе отозвались руганью, стали толкать его. Он стукнулся головой о мостовую.

— Чарли? — донесся сверху голос миссис Фик. — Чарли!

В ошеломлении он не мог произнести ни слова, а только удивленно мотал головой, не понимая, что происходит. Зараженная рука взорвалась болью. Повсюду его окружали бесчисленные ноги. Шляпу-котелок раздавил чей-то сапог; Чарли было потянулся за нею, но ее пнули в сторону, а затем пнули еще раз.

Постепенно толпа вокруг него расступалась, словно течение реки вокруг водоворота. И только одна фигура не двигалась. Подняв голову, Чарли увидел нищего мальчишку, худого и грязного, с бледными, как пожухлая трава, волосами и перекинутой через одно плечо потрепанной дорожной сумкой. На вид ему было не больше двенадцати, но в глазах застыла жестокая целеустремленность. Чарли видел подобный взгляд, видел его и у детей, и у мужчин на американском Юге, и у белых, и у темнокожих — у всех, кто дошел до предела и переступил через него. И тут у бедра мальчика, в его руке блеснул железный кастет. В другой он держал нож. Чарли понял, кто это, — наверняка сообщник костяной ведьмы, подручный пресловутого Клакера Джека.

Не испытывая страха, Чарли поднялся на ноги.

— Что ты задумал? — крикнул он, ощущая нарастающий гнев. — Я не хочу неприятностей. Опусти оружие, оно тебе ни к чему.

Мальчишка по-кошачьи лениво шагнул вперед, но ничего не сказал.

Чарли не стал колебаться. Он не глупец, и урок в Эдинбургском соборе усвоил. Достав из кармана пальто «Миротворец» Элис, он взвел курок.

Теперь толпа точно обратила на него внимание. Люди останавливались, кто-то делал неуверенные шаги назад, кто-то кричал ему что-то вслед. Миссис Фик склонилась с вожжами в руке и начала было спускаться со скамьи кучера, но, увидев мальчишку с ножом, насторожилась.

— Чарли? — неуверенно спросила она.

— Поезжайте дальше, — отозвался Чарли. — Постарайтесь довести фургон до доков. Я вас догоню.

Зараженная рука безвольно повисла в рукаве пальто. Не выпуская револьвера, Чарли повернулся к нищему мальчишке. Вспомнив о костяной ведьме в Эдинбурге, он понял, что тот тоже может быть опасен, каким бы маленьким и грязным он ни казался.

— Мы уезжаем из города. Так и скажи своему Клакеру Джеку. Его костяная ведьма не справилась. У тебя тоже ничего не получится.

Мальчишка, нисколько не смутившись, закружил по неровной мостовой.

— А ты не так уж и опасен, как я погляжу, — процедил он. — Но, наверное, ты должен быть таким, раз вернулся в город Клакера. Так кольцо у тебя, Хоуэл Овидд, или как там тебя зовут? Оно нужно старику Клакеру. Отдай его.

Чарли смутился. Почему мальчишка назвал его Хоуэлом?

— Кольцо, парень, — повторил беспризорник.

Но Чарли помотал головой, опуская пистолет. Этого не может быть.

— Погоди. Как ты меня назвал? Хоуэл Овидд?

Но не успел он спросить, что этому нищему мальчишке известно о Хоуэле Овидде, отце Чарли, который в юности, будучи изгнанником из Карндейла, оказался в этом ужасном городе, — о том отце, которого Чарли никогда не знал, — как краем глаза уловил какое-то мельтешение в тонкой коричневой дымке и за ее пределами.

Второй беспризорный ребенок, девочка. Со светлыми волосами и узкими плечами. Чарли потерял ее из виду, а когда увидел вновь, она уже с невероятной быстротой взобралась на фургон сзади, пробежала по крыше и опустилась на скамью кучера рядом с миссис Фик.

— Миссис Фик! — крикнул он, но было поздно.

Худенькие ручки обхватили миссис Фик за талию. А потом девчонка просто подалась назад, крепко сжимая пожилую женщину, — и обе кувыркнулись в толпу, пропав из вида.

Кэролайн Фик в боли и потрясении перекатилась по мостовой, прикусив язык. Рот заполнила кровь. Из толпы вышел пожилой мужчина с пожелтевшей от табачного дыма бородой и помог ей подняться, подозрительно поглядывая на продолжавшую лежать рядом девчонку-бродяжку.

— Все в порядке, миссис?

Рука с протезом дрожала. Острая боль пронзила бедра, но, слава богу, ничего не было сломано. Кэролайн знала, что испорченная пыль внутри Чарли не позволит ее спутнику пропасть, но беспокоилась за детей, которым угрожала опасность, и потому у нее не было времени обмениваться любезностями со стариком.

— Ничего страшного, — отмахнулась она.

Тем временем нищая девчонка вскочила на ноги. Жалкое создание, лет десяти, неопрятная, с измазанным копотью лицом, в плохо сидящей на тощем теле одежде. Талантом она не была, это Кэролайн чувствовала. Может, она пособница Клакера Джека? Изгнанница?

— Можно решить все по-хорошему, — спокойно произнесла она. — Скажи, что тебе нужно. Я не хочу причинять тебе вред.

Девчонка медленно вытерла руки о бедра. На какой-то момент она показалась растерянной, маленькой, уязвимой и одинокой во всем большом мире.

Но тут послышался крик Чарли, лошади испуганно шарахнулись в сторону, а глаза девочки стали жестче.

Кэролайн распахнула плащ, повернула рычажок на искусственной руке и крутанула колесико. Из протеза бесшумно выдвинулся нож длиной фута в два с блестящим в туманном свете дня зазубренным лезвием.

— Ах, бедняжка, мир, как я погляжу, не оставил тебе выбора?

Девчонка злобно зарычала.

Кэролайн подняла руку с протезом.

В тот же момент Чарли вытер пот с глаз.

— Миссис Фик! — крикнул он. — Миссис Фик! С вами все в порядке?

Пожилая женщина находилась где-то за фургоном. Все мысли об отце и о странном белобрысом мальчишке, потребовавшем от него кольцо из Карндейла, пропали. Чарли ощущал только растерянность, страх и злость — злость, застрявшую у него в горле, словно твердое семечко. Он боком двинулся вдоль фургона, пытаясь пробраться к упавшей миссис Фик. Грязный мальчишка перебежал и преградил ему путь. Чарли направил револьвер Элис прямо ему в сердце, не зная, хватит ли у него духу спустить курок. Да и не желая знать.

— Не подходи, я не шучу! — крикнул он.

И тут же боковым зрением ощутил еще одно движение. Кто-то выползал из-под колес слева от него.

Еще один ребенок. Девочка.

Меньше двух других, но с такими же соломенными волосами и в обносках. Не успел Чарли среагировать, как она бросилась прямо ему на спину, пнув ногой под колено. Чарли пошатнулся и потерял равновесие. В кулачках девчонки появились два кинжала, которые она принялась яростно вбивать в его спину, плечи, в основание шеи, и с каждым ударом в стороны летели брызги крови.

Она его убивала, яростно и молча. Чарли закричал не своим голосом, доносившимся откуда-то из глубины. Заметавшись, он инстинктивно попытался сбросить ее. Револьвер Элис выстрелил, пуля с искрами срикошетила от булыжников и улетела бог весть куда. Девчонка наконец-то свалилась и покатилась по мостовой. Чарли попытался выпрямиться, но тут перед ним вырос мальчишка и вонзил длинный клинок прямо ему в живот. Чарли сумел только податься назад. Упав на спину, он пополз, царапая землю зараженной рукой и корчась от мучительной боли. Кольт он выронил. Мальчишка вновь набросился на него. Чарли, привстав, попытался ударить его кулаком по голове, но промахнулся.

Все вокруг, казалось, замедлилось. Вокруг как в тумане сновали люди, раздавались вопли. И где-то позади кричала его старая добрая миссис Фик. Рукав рубашки порвался, обнажая руку с похожими на татуировки пылевыми узорами. Шевелящимися, словно живые. Сделанные миссис Фик порезы, конечно же, давно зажили, и от них остались лишь тонкие белые шрамы.

«Ну давай же, действуй», — подумал Чарли в нахлынувшей на него ярости.

Пошатываясь, он встал и направился к столбикам вдоль тротуара. На улице клубился водянистый туман. У края дороги стояли ларьки, владельцы которых в фартуках и рубашках шли вперед с открытыми ртами. Но мальчишка и вскочившая на ноги девчонка уже обходили Чарли с разных сторон, перерезая ему пути к отступлению. Они ничего не говорили и ничего не объясняли. Глаза Чарли слезились от боли. Проведя рукой по лицу, он оторвал болтающийся рукав и обвязал им зараженную руку, выставив ее вперед наподобие щита. Все это время он кричал, яростно, без слов, лишь наполовину осознавая, что делает. Из него вырывались весь гнев, вся ярость, что накопились после исчезновения Марлоу, после пропажи таланта и из-за страха, который он испытывал за друзей и Элис, а теперь и за себя, когда под его кожей поселилось зло. В детстве он видел драчунов в амбарах, для которых боль была своего рода молитвой, которую они возносили, чтобы обрести силы для боя. Но усталость брала свое, а пыль теперь действовала не так быстро, как раньше, и он лишь с трудом поднимал руки.

А потом, как он и предвидел, в него устремились ножи с остро заточенными лезвиями, быстро, невозможно быстро разрезая одежду, холодным металлическим огнем впиваясь в ребра и обжигая внутренности. Чарли закричал. Ножи глубже вспороли его плоть.

А потом он рухнул на мостовую, и улица возле причала с ее холодным туманом, с ее гулом и лязгом исчезла, растворилась вместе с его страхом и гневом, оставив после себя только тьму.

Кэролайн обогнула лошадей, и они испуганно шарахнулись в сторону. В этот момент Чарли как раз падал на подкосившихся ногах.

Чарли. Пыль. Его талант, восстановленный испорченной пылью.

В голове у нее все перемешалось. Над упавшим Чарли стояли дети. Два ребенка с соломенными волосами, с почерневшими ножами в руках, в забрызганных кровью обносках. Кэролайн с опаской посмотрела на повозку и с тревогой подумала об искаженных детях-глификах, о том, что произойдет, если эти беспризорники распахнут дверь. Она не знала, что нужно этим оборванцам, но догадывалась, что нападение связано с испорченной пылью. Вот только они, по всей видимости, понятия не имели, где она находится, иначе не стали бы нападать на Чарли.

Тут из-под колес выскочила еще одна девчонка с неровно остриженными волосами. Кэролайн взмахнула протезом и ловким ударом рассекла нападавшей верхнюю часть предплечья. Лицо девчонки исказилось от боли, но она не издала ни звука, а лишь отступила, зажимая окровавленное плечо и настороженно наблюдая за Кэролайн. Ее маленькие глаза наполовину скрывались под сальными волосами.

Кэролайн отошла от повозки в сторону переулка, намереваясь отвлечь нападавшую. Может, удастся оторваться от нее в лабиринте узких улочек возле доков Святой Катерины и вернуться за детьми, за бедным Чарли? Кэролайн вспомнила о небольшой щепотке пыли, которую спрятала в своем протезе. Если бы только пыль не слилась с Чарли, если бы только можно было вобрать ее пальцами — тогда она точно справилась бы с этой маленькой разбойницей…

И тут она увидела, как к фургону подкрадываются другие беспризорники с убийственными взглядами. Сердце Кэролайн сжалось. Если они оставили Чарли, это может означать лишь одно: теперь на очереди она и ее оставшиеся без защиты дети.

Но нападавшие не остановились у фургона и не попытались открыть его дверь, а двинулись дальше. К ней.

И она побежала.

Побежала, подобрав длинные юбки и переставляя ноги в жестких кожаных ботинках. Побежала изо всех сил, проклиная свою тяжелую одежду, старость и усталые легкие. Проклиная годы, превратившие ее в старую развалину. Свернув в узкий переулок, она дернула за ручку первую же дверь, но та оказалась заперта. Утренний туман здесь сгущался, устремляясь вдоль мостовой плотными щупальцами. Кэролайн понимала, что ей не убежать от преследователей. Она свернула в другой грязный переулок, едва не упала со скользкой лестницы, перебежала улицу и, спотыкаясь, зашла в еще один переулок. Все это время за ее паническим бегством безучастно наблюдали старухи, сидевшие на ступеньках или выглядывающие из дверных проемов. Ни одна из них даже не пошевелилась, чтобы помочь. Оглянувшись, она увидела мальчишку и девчонку поменьше, которые неторопливо следовали за ней, словно играя с ней в догонялки.

Кэролайн выругалась. Ее разозлила сама мысль о том, что эти жалкие оборванцы играют с ней, как кошки с мышкой. Задыхаясь и откидывая лезущие в глаза седые волосы, она резко свернула за двор и остановилась. Рукав, под которым скрывался протез, отстегнулся и теперь болтался. Посмотрев вперед, Кэролайн замерла. В небольшом арочном проходе стояла та самая девчонка, которая сбила ее с фургона, и размахивала дубинкой. На плече девчонки запеклась кровь, другая рука повисла сбоку.

Кэролайн резко обернулась и выставила перед собой протез с грозным ножом. Два беспризорника подходили к ней с другой стороны.

— Ну вот, я же говорила, она хочет с тобой поиграть, Майка, — сказала самая маленькая.

— Она древняя как Библия, Тимна, — заметил мальчишка. — Не хочет она играть. Она сама не знает, чего хочет.

На шнурке на его шее висело кольцо Чарли, доставшееся тому от матери. Тимна сжимала в крошечных кулачках маленькие ножи. Руки ее по плечи были запачканы кровью. Кровью Чарли.

— Что вы с ним сделали? — закричала Кэролайн. — Что вы сделали с Чарли?

Мальчишка достал из своей сумки желтую лайковую перчатку. Перчатку Чарли, смятую и потемневшую от крови. Медленно развернул ее и протянул ей. В перчатку было завернуто нечто окровавленное и похожее на кусок резины. Ухо. Человеческое ухо. Кэролайн пошатнулась и задрожала от отвращения и ярости. «О господи, Чарли… Не может быть!» — подумала она.

— Добивать вас, миссис, смысла нет, так что просто идите с нами, — сказал мальчишка.

Кэролайн вдруг охватило опасное спокойствие. Прищурившись, она рассматривала грязь и засохшие пятнышки крови, разбрызганной по носу и лбу мальчишки, словно веснушки. Услышала его голос, рассудительный, как будто он играл во взрослого.

— Пойти с вами? — прошептала она. — Нет. Вы уходите, а я не стану вас преследовать. Как вам такое предложение?

— По-моему, очень мило, — сказала юная Тимна. — Думаю, это чертовски милое предложение.

В распахнувшихся окнах мелькали лица, бледные и безжизненные. Из дверных проемов выглядывали мужчины в рубашках и мятых шляпах. Никто из них не пытался вмешаться.

— Что вам нужно? — требовательно спросила Кэролайн. — Зачем вы пришли за нами?

— Ах, миссис. Наш работодатель хочет поговорить с вами, вот и все. По поводу Карндейла. И по поводу того, что вы забрали.

Не успев еще как следует отдышаться от бега, Кэролайн крепко вцепилась в борт стоявшей рядом телеги. В тумане ощущался запах Темзы. До доков, скорее всего, пара переулков. Если удастся оторваться от этих сорванцов, то можно будет затеряться в толпе. Или обратиться к кому-нибудь за помощью.

— Ты имеешь в виду Клакера Джека, — сказала она, пытаясь выиграть время. — Мы уже встречались с костяной ведьмой. Думаешь, вы хуже нее?

— Майка, нужно идти, — перебила младшая девчонка, которой явно стало скучно. — Скоро сюда заявятся констебли.

Кэролайн вновь угрожающе подняла нож:

— Помоги мне Бог, я разделаю на куски хотя бы одного из вас. Вы ранили очень хорошего молодого человека, моего друга. И будь я проклята, если…

Но вдруг позади нее что-то зашевелилось, и, обернувшись, она увидела, как другая девчонка, беззвучно забравшаяся на телегу, взмахивает высоко занесенным кулаком.

Тут же Кэролайн пронзила острая боль. Ноги подкосились, башмаки заскользили по булыжникам. Залившая двор грязь брызнула в глаза.

Бледные лица одно за другим скрывались во мраке.

17. Ведьмин час

Уличный мальчишка быстро вел Джету вниз по грязным переулкам, шлепая по лужам босыми ногами и извиваясь всем своим тощим телом, устремляясь то к очередной лестнице, то к проходу.

Джета старалась не отставать.

Когда они вышли на набережную и быстро спустились по шаткой деревянной лестнице к Темзе, их ослепили белое небо и опутавший берег бледный туман. Вдалеке виднелись темные силуэты пассажирских паромов со слабыми оранжевыми фонарями. Но, едва задержавшись на краю набережной, мальчишка проскользнул под перилами и опустился по щиколотки в странную сероватую грязь. Джете оставалось лишь следовать за ним. Прошлепав шагов двадцать, беспризорник остановился. В тумане кружили похожие на ножи силуэты птиц, от одной из которых исходила болезненная тяга. Костяная птица. Она держалась поблизости.

— Вот. Бочарная канава, — угрюмо сказал мальчишка, показывая рукой на темный туннель. — И где мои два пенса?

Вход в туннель преграждала ржавая решетчатая дверь. Джета нахмурилась.

— Это Бочарная канава? Да это же канализация.

Мальчишка сплюнул:

— Ага. Один из выходов.

— И далеко мне еще идти?

— А ты надеялась, что тебя будут встречать? — ухмыльнулся мальчишка. — Туда есть несколько ходов. Держись только все время правее — и найдешь, что ищешь. Или тебя найдут.

— И сколько же туда ходов?

— Ну, несколько.

— И ты привел меня к этому? К канализации?

— Ага. А выход только один, — он провел пальцем по горлу и снова зло ухмыльнулся. — Посторонних там не любят.

Джета подумала о том, чтобы переломать ему позвонки. Было бы просто — его юные кости так и влекли ее к себе. Самый надежный способ обеспечить его молчание. Но она лишь достала из перчатки две монеты и бросила их в желтоватую грязь. Пока мальчишка, выругавшись, подбирал монеты, она сняла перчатку с левой руки и спросила:

— А ты веришь в монстров?

Он открыл было рот, но, увидев ее костяные пальцы, замер на месте.

— А следовало бы, — преувеличенно любезным тоном произнесла она и медленно провела костяными пальцами по его щеке, заглядывая в глаза.

Затем надела перчатку, подняла юбки и зашагала к туннелю. Когда она оглянулась, мальчишки уже и след простыл.

Железные ворота были некогда сорваны с петель, а затем снова кое-как посажены на них. Джета с трудом протиснулась внутрь, и тут что-то плюхнулось в грязь в нескольких футах от нее. Костяная птица, та самая, с Никель-стрит-Уэст. Вцепившись в прутья решетки, Джета крикнула ей:

— Улетай. Ты свободна! Лети дальше!

Птица подняла голову и впилась в девушку своими пустыми глазницами. Затем, попрыгав немного в грязи, взмыла в небо.

Джета отвернулась. В туннеле ей стало легче, как будто она сняла с себя тяжелое пальто. Тяга бесчисленных костей отступила, приглушилась. Интересно, что скажет Клакер Джек при встрече с ней? Но не успела она пройти и двадцати футов, как в темноте перед ней всплыл окутанный мерцающим голубоватым сиянием, словно подернутый водной рябью, ребенок-призрак. Джета охнула от неожиданности.

— Надо бы тебе колокольчик прицепить, что ли. Боже.

Он ничего не сказал.

— Только не отговаривай меня. Я все равно пойду дальше.

Мальчик продолжал наблюдать за ней. Джета покачала головой, вспомнив, что не позаботилась взять с собой фонарь или свечи.

— Ну ладно, освещай путь. Хоть какая-то от тебя польза. Отпугивай крыс. От меня будет мало толку, если меня съедят, правда?

В туннеле было сыро и холодно. Она осторожно ступала, выбирая путь в слабом голубом сиянии и каждый раз сворачивая вправо на развилке. На стенах были выцарапаны следы, едва различимые во мраке. По полу текла зеленая вонючая вода с комками чего-то мерзкого на вид.

Наконец Джета увидела сухой проход, ведущий во тьму. Остановившись, она посмотрела на зависшего у входа мальчика-призрака.

— Сюда? — прошептала она.

— А ты разве не чувствуешь, — тихо спросил он, — тела внутри?

И она почувствовала. Стоило ей закрыть глаза — и ветер будто мягко потянул ее вперед. Она открыла глаза.

— Рут давала мне снадобье. Чтобы мой талант… не слишком проявлялся. И после собора что-то изменилось. Что бы Чарли ни сделал тогда, это повлияло на меня. Теперь ощущение то возникает, то исчезает. Я ему не доверяю.

— Это все пыль. Она чересчур усилила твой талант и подавила тебя. Ты не была готова.

Джета нахмурилась. В мальчике ощущалось нечто новое, что ей не нравилось. Голод, но не физический, а духовный.

Ярдах в пятидесяти от нее из темноты вынырнула громадная фигура, преграждающая путь. Вдалеке послышались шум воды и голоса. Фигура оказалась мужчиной, одну руку он поднял, а в другой держал дубинку. Лицо его скрывала тьма.

Мерцающий ребенок-призрак остановился в нескольких шагах от стражника и просто ждал. Джета раздраженно провела языком по зубам.

— Я к Водопаду, — сказала она.

— К Водопаду? — почесал бороду громила. — Зачем?

Джета нахмурилась. Она не подумала о том, как ей придется объясняться.

— Я приехала из Карндейла, — начала она. — Я… я из изгнанников. Мне нужно увидеться с Клакером Джеком. Сообщить ему кое-что важное.

Мужчина медленно кивнул и шагнул ближе. От него пахло давно немытым телом.

— Не врешь? — прошептал он. — Платить придется по-любому. Как ты заплатишь?

Она потянулась к юбке за кошельком с монетами, но верзила, прочистив горло, добавил:

— Не монетами.

Джета замерла и перевела взгляд с дрогнувшего ребенка-призрака на здоровяка. Быстрым движением запястья нащупала кости в шее верзилы и раздробила их одну за другой. Ноги охранника подкосились, и он замертво рухнул в засохшую грязь.

— Ублюдок, — процедила она сквозь зубы.

— Они узнают, что ты здесь, — прошептал призрак. — Еще можно вернуться.

Обхватив тело здоровяка под мышками, Джета неловко потащила его за собой по туннелю. После первого же поворота кое-как перекатила труп и сбросила его в текущую мутную воду. Сойдет и так. После этого она вернулась ко входу в туннель и продолжила путь.

Туннель неожиданно вывел ее к платформе над Водопадом, и она невольно задержала дыхание в изумлении. Она представляла темный лабиринт туннелей, каменных сводов, промозглых камер, освещаемых скудными свечами, а вовсе не огромный провал, на краю которого стояла. Вырезанную в толще земли гигантскую цистерну со ступенчатыми деревянными платформами по краям.

Возможно, некогда здесь размещались какие-то механизмы. С потолка с трех разных сторон низвергались потоки мутной воды, с нарастающей скоростью несущиеся к центральному стоку, откуда уже общий поток падал в беспросветную глубину и расходился по бесчисленным туннелям.

Над пропастью зависла огромная платформа с массивной клеткой посередине, похожей на клетку в зверинце, хотя внутри нее и не было животных. От этой платформы и от провала во всех направлениях, словно спицы колеса или нити паутины, тянулись мосты, туннели и ниши, в которых в тумане копошились бесчисленные фигуры. К стенам крепились другие платформы, соединенные подвесными мостами с веревками или деревянными лесами, растворяющимися во мраке. Сверху пробивался слабый дневной свет. Там, высоко вдоль стен, гнездились голуби, шуршащие крыльями то тут, то там.

Это был целый подземный мир.

Не переставая изумляться, Джета спустилась по лестнице и попала в людскую толчею. От множества окружающих ее костей череп ее загудел. Повсюду, куда ни глянь, головорезы, карманники, картежники, предлагавшие свой сомнительный товар зазывалы. Некоторые из них бросали на нее подозрительные взгляды, но она старалась не смотреть по сторонам и не задерживаться, хотя от тяги их костей ей и становилось хуже.

Прошел час. Джета поднималась и спускалась по лестницам, прокладывая себе путь. Она попробовала спросить у какой-то старухи, где найти Клакера Джека, но та не ответила, а когда тот же вопрос она задала какому-то ребенку с ведром помоев, тот окинул ее таким подозрительным взглядом, что она больше не посмела никого спрашивать. Обойдя провал дважды, она нашла на дальнем краю углубление, где можно было посидеть притаившись и подумать. С этой точки открывался хороший вид почти на все платформы. Оставалось надеяться лишь на то, что среди этой толпы она сможет разглядеть отсюда Клакера Джека.

Проникающий сверху слабый дневной свет уже постепенно угасал, но голуби продолжали летать в его лучах. Тут внимание Джеты привлекло движение на одном из ярусов. С верхних платформ по шаткой лестнице спускались три маленьких беспризорника, перед которыми как-то уж слишком странно расступались другие прохожие. На руке у шедшего впереди мальчишки красовалась желтая перепачканная кровью перчатка. Троица сопровождала пожилую женщину в порванном синем платье и с одной рукой.

Джета вскочила с места. Охватившая ее было сонливость тут же улетучилась.

Майка почти нежно подталкивал шагавшую перед ним старуху. Он был доволен собой. Он даже не представлял, как Рут позволила этой старой карге обвести ее вокруг пальца.

Они поймали ее без труда и еще повеселились.

На шее у Майки болталось кольцо Клакера Джека, в кармане лежало ухо мертвого парня. Снятая с его руки желтая лайковая перчатка была испачкана кровью. Снимая ее, Майка обратил внимание на покрывавшие кисть парня татуировки, слабо шевелившиеся в густом от тумана дневном свете. Это не походило ни на один известный ему талант. Перчатка была слишком велика для его собственной ладони, но можно было отрезать пальцы и носить.

Вместе с сестрами Майка сопроводил старуху через лабиринт кусков брезента, ящиков и бочек к ведущей к обиталищу Клакера Джека лестнице. Дежуривший у нижних ступеней верзила с больным глазом при виде них отошел в сторону.

Если старуха и была напугана, то не показывала этого, а лишь с достоинством смотрела перед собой, что, вероятно, раздражало Тимну, которая то и дело тыкала женщину в спину, пытаясь вызвать ответную реакцию. Сразу же после того, как Пруденс сбила старуху с ног, Майка отстегнул ее протез, что было нелегко из-за всех этих ремней и пряжек; и никто из них не догадался, как сложить торчавший из протеза угрожающий клинок. Теперь он выглядывал из сумки, словно удочка.

Когда они спускались по лестнице к Водопаду, у Майки возникло странное ощущение, что за ним наблюдают, и он поднял голову. Высоко под потолком летали голуби. На платформах мельтешили люди. На дальней стороне сквозь поднимающуюся от ревущих вод дымку виднелась какая-то фигура. Приглядевшись, Майка понял, что это девушка ненамного старше его, черноволосая, в странном лоскутном платье. Возможно, одна из посыльных. Даже на таком расстоянии он ощутил ее взгляд. Его пронзил холод. Он где-то уже видел ее.

«Это еще что такое?» — подумал он.

Но когда они вышли на узкую площадку перед конторой Клакера Джека, о загадочной девчонке Майка уже позабыл. Двое охранников в красных жилетах посторонились, не проронив ни слова, а Тимна, проходя мимо них, самодовольно ухмыльнулась.

В маленькой кирпичной комнатушке, за освещенным фонарем столом сидел, сцепив пальцы, сам глава местного преступного сообщества в черном грязном сюртуке и в черных, но не сочетающихся с сюртуком брюках. И в черном же старомодном цилиндре на сальных волосах.

— Мистер Джек, — спокойно поприветствовал его Майка. — Мы тут кое-что раздобыли по вашей просьбе. И по просьбе Аббатисы.

Он вынул из сумки протез старухи, который со звоном положил на стол. Затем из-за пазухи достал кольцо и снял шнурок с шеи. Немного помедлил, перекатывая кольцо в пальцах, а затем уверенно положил на стол и его.

Клакер Джек тут же схватил кольцо.

— Ага. А сам мерзавец где?

— Мертв. Но на вид он не был таким уж старым. Совсем почти мальчишка.

— Вот как. Любопытно.

Глава изгоев медленно поднялся во весь рост, худой как паук. На его покрытом пожелтевшей кожей лице в красных пятнах блестели глаза, обращенные на стоявшую в сторонке старуху, испуганную, но непокорную.

— Итак. Что мы имеем… — произнес он.

— Вам должно быть стыдно за то, как вы обращаетесь с честными богобоязненными людьми, — огрызнулась она.

Клакер Джек поднял брови.

— Разве вы не помните меня, Кэролайн? — спросил он, и лицо его исказилось в ужасной улыбке.

Джета прошла через переброшенный над ревущим провалом мостик, наблюдая за тем, как оборванцы ведут старуху по грубо сколоченному помосту в некое подобие комнаты, но вырубленной в стене. У входа на страже стояли два здоровяка. Белобрысый паренек повернулся и посмотрел в ее сторону.

Должно быть, там, внутри, и находится Клакер Джек.

Нужно было соблюдать крайнюю осторожность. Здесь, случись что, ее не защитит и сам Клакер Джек. Среди головорезов и воров Водопада было немало тех, кто ненавидел таланты всей душой и готов был убить их при любом удобном случае. Напротив высокой клетки в центре Водопада она остановилась. Пол клетки был усыпан опилками, но даже на них виднелись темные пятна крови. Прутья решетки сделаны из тяжелого железа.

По сторонам платформы были установлены ряды сидений — должно быть, для зрителей. Джета попыталась разглядеть путь отсюда до того места, куда увели миссис Фик и где, по всей видимости, и располагался своеобразный рабочий кабинет Клакера Джека. Лучше всего, наверное, просто подойти и попросить встречи с ним. Как будто она обычная изгнанница, каких здесь немало.

Далеко она не прошла.

Едва она нырнула под натянутую веревку с бельем, низко надвинув капюшон, как почувствовала грубый толчок в ребра и закашлялась. Перед ней вырос мужчина в красном клетчатом пиджаке и с очками банковского служащего, но без стекол. Пышные бакенбарды покрывала грязь. Он выглядел сердитым.

— Эй, — сказал он, размахивая каким-то тряпьем. — Это не твое? Не твое, я спрашиваю?

Джета посмотрела туда, куда указывал мужчина. На костяную птицу с Никель-стрит-Уэст, которая следовала за ней от самой Темзы, а теперь уселась на перила в двух шагах. Джета поморщилась, едва веря своим глазам. Кинув взгляд на потолок, под которым летали голуби, она сказала:

— Нет, не мое. Не мое…

Она попыталась отогнать костяную птицу, но та лишь отпрыгнула подальше и затрещала костями. Мужчина продолжал смотреть на нее с подозрением.

— Какая чудная птица, — пробормотал он.

Птица внезапно опустилась Джете на плечо, впившись острыми когтями в кожу. Джета обернулась и попыталась схватить ее, но птица уже снова взлетела и закружила над нею.

— Да это же чертова костяная птица, — прошептал мужчина.

Из развешанного на веревке белья выглянула старуха:

— Арчибальд! Ты только посмотри!

Тут же из-за белья выглянул еще один мужчина с жирным лицом, по всей видимости муж старухи, сжимающий в кулаке нож.

Покачав головой, Джета начала отступать. Вокруг нее собиралась толпа. Сверху за происшествием наблюдал стоявший у перил мальчишка с соломенными волосами. От тяги всех окружающих костей у Джеты закружилась голова. А костяная птица все это время не оставляла попыток усесться ей на плечо, постоянно срываясь, словно не могла удержаться. Со всех сторон доносился зловещий шепот. По спине у Джеты пробежал холодок.

— Заклинательница, — прошептал кто-то. — Вот кто она такая…

— Костяная ведьма, Марта!

— Она одна из тех, из Карндейла!

— Чертов талант, прямо как рассказывал Клакер Джек!

Кто-то схватил ее за руку, и она не задумываясь сжала кулак, мысленно нащупала локтевую кость и переломила ее. Кто-то закричал от резкой боли. Какой-то мужчина преградил ей путь, и она вытянула руки, ощущая прилив боли в запястьях. Колени мужчины разъехались в стороны, и он тяжело рухнул на пол, а она попыталась пробежать мимо него. Но людей вокруг было уже слишком много, тяга их костей набегала на нее волнами, раскалывала череп. Кто-то один схватил ее сзади, прижав руки к бокам, кто-то другой дважды сильно ударил по голове. Зрение у нее помутнело, и последнее, что она увидела, — костяную птицу, в панике метавшуюся над потрясающей кулаками толпой, беспорядочно взмахивающую костями и перьями.

Дети, искаженные глифики, неподвижно сидели внутри темного фургона, в накинутых на них миссис Фик плотных плащах.

Слушая.

Ожидая.

Их мысли медленно поднимались на поверхность сознания, как пузырьки в смоле.

«Где? — думали они. — Когда?» Глаза их блестели металлическим желтым светом, но слабое зрение выхватывало во мраке лишь смутные очертания. Яснее они видели кожей. Каждый квадратный дюйм их тела был пронизан ощущениями. Время для них было рекой, которую они могли воспринимать на вкус, время обладало сохранявшимся запахом. Они говорили друг с другом на языке, в котором не было ни слов, ни звуков, но было дыхание. Постепенно, подобно медленно скользящему по небу солнцу, они осознали, что не одни. Воспоминания о том, что когда-то они были человеческими детьми, талантами, исчезали и меркли, как плохо запомнившийся сон.

Сколько они просидели так, без движения? Воздух в фургоне теплел. Колеса слегка покачивались на булыжной мостовой. Запряженные в фургон лошади время от времени испуганно вздрагивали. Раздавались крики, потом слышалась какая-то возня. Однажды раздался выстрел. Но теперь остались лишь проникающий сквозь витражное окошко слабый красный свет и тишина. Одна из них подняла голову. Другой издал высокий звук.

Когда?

Издалека к ним пытался дотянуться кто-то темный. Настоящий глифик, бывший некогда женщиной. Но она была неправильной внутри, она была погружена в собственную печаль и рассказывала историю, которая еще не случилась. Они видели город под городом, окруженный падающей водой. Видели темноту, дым и факелы на стенах. Ведущие вниз туннели, прорезающие землю насквозь подобно корням. Они чувствовали биение крови в жилах миссис Фик, ощущали жар ее тела. Она двигалась как живая. Все это представало им в паутине света и тьмы, благодаря которой они читали окружающий их мир. Все, что они знали и не знали. Еще где-то ощущались слабые следы бывших талантов, ныне прокладывающих свой пустынный путь на земле. Ощущалась кровь. И один за другим они видели то, что им нужно сделать, куда нужно идти, и только той, кого называли Дейрдре, хватало сил сопротивляться.

С огромным усилием она открыла заднюю дверь фургона. Свет. Шум. На улицу опустился сгустившийся туман, но все же свет был слишком ярким, он заставил ее пошатнуться. Медленно по деревянным ступеням она опустилась на грязь мостовой, и за ней последовали остальные: шесть молчаливых сгорбленных фигур в плащах с накинутыми на голову капюшонами. Неподалеку на мостовой лежало тело, и, когда они вышли, от него поспешила отойти женщина с тачкой. Это было тело Чарли Овида. Кто-то снял с него пальто вместе с лежащими там часами. Кто-то другой обчистил карманы, забрав монеты, а третий прохожий развязал шнурки и забрал башмаки. Бинты на его зараженной руке размотались и перепачкались в грязи. Рубашка на спине вся пропиталась кровью, а когда дети осторожно повернули его на бок, то оказалось, что кровью рубашка пропитана и спереди. Одно ухо было отрезано, и из раны по шее текла кровь, но уже виднелся зародыш нового уха. Порезы на его лице затягивались, оставляя белые паутинистые шрамы. Они ощущали исходящую от испорченной пыли неправильность, но все же она работала.

Сгрудившись вокруг тела, похожие в темно-коричневых плащах на молящихся священников, они положили на него свои руки. Постепенно они тихонько заплакали, и издаваемые ими звуки были пропитаны скорбью.

Туман расступился и снова сомкнулся. Люди в дверях магазинов наблюдали за происходящим. Один мужчина крикнул:

— Эй! Здесь нельзя оставлять лошадей. Двигайтесь!

Но все это происходило как будто далеко: человеческие голоса заглушались, движения посторонних казались жутко медленными. Искаженные глифики склонились ниже. Их странная песнь взлетала над телом. Они чувствовали, как между ними вырастает хрупкая, как лунный свет, звуковая паутина. А потом они все как один резко затихли.

Движения на улице ускорились, на них хлынул рев города, лавочники засуетились, вызывая полицию.

А Чарли Овид, избитый, в синяках, открыл залитые кровью глаза.

18. Гостеприимство отбросов

С годами Кэролайн Фик все больше убеждалась в том, что верившие в высшие силы, в Бога, в какой бы форме он ни представлялся, — это счастливчики. Куда легче переносить страдания, если веришь, что у всего есть смысл.

Сама она таких иллюзий не питала. Несчастья то обрушивались на нее, то отступали, и она не видела в них никакой цели, никакого предназначения. Как и в смерти их с Эдвардом отца, упавшего прямо на улице. И в потере таланта, отъезде из Карндейла с мистером Фиком в восемнадцать лет. В том, как темным силуэтом в окне своего кабинета наблюдал за ней Генри Бергаст. В смерти ее доброго мужа, скончавшегося в гостевой комнате английского поместья перед незаконченным рисунком какой-то редкой костяной птицы. Во всем этом не было ровным счетом никакого смысла, лишь игра случая, и оставалось только смириться с происходящим и жить дальше.

Этому ее научил брат, благослови его душу.

И теперь, израненная, перепачканная в крови и испуганная, стоя напротив жестокого злодея с холодными глазами, уверенно сидевшего за столом в своем логове, она смирилась с выпавшим ей броском костей. Чарли, вероятно, погиб, и пыли, скорее всего, оказалось недостаточно, чтобы исцелить его. Она видела, как в него вонзались ножи. Она ощущала силу пыли, но чувствовала и ее пределы. Бедные дети, искаженные глифики, останутся в одиночестве сидеть в фургоне, пока их не выведут оттуда желающие присвоить себе эту находку. Стоящий на якоре в Темзе корабль уплывет без них. А она останется здесь, вместе с печально известным Клакером Джеком, и ничего тут не поделаешь.

— Вы меня не помните? — повторил он тем временем. — А я помню вас. Кэролайн Олбани, знаменитая красавица. Какая это была потеря, когда вас отослали.

— Вы были со мной в Карндейле? — недоуменно спросила миссис Фик.

— В Карндейле, разумеется.

Он пренебрежительно махнул рукой в сторону трех светловолосых беспризорников, которые, нахмурившись, поспешили выйти, и продолжил рассматривать ее, напрягая окруженные красными пятнами глаза. Подбородок его был гладко выбрит, но кожа выглядела бледной и дряблой, со скоплением красных язв вокруг рта.

— Я Джек. Джек Ренби. Мне тогда было девять лет. А вы были постарше… я восхищался всеми вами, — он позволил себе слегка улыбнуться. — Я как раз находился во дворе в тот день, когда вы попытались поднять бочку и она придавила вам руку. Разве не так все произошло? Ваши силы… просто иссякли?

— Да, так и было, только иссякали они постепенно, — медленно произнесла она, собираясь с мыслями, и добавила: — Это случилось неожиданно. Я думала, что непобедима.

— Да, я позже так и понял. Но тогда это выглядело пугающе. Вы были такой могущественной. А потом, внезапно… — Он продолжал вглядываться в нее. — Кэролайн Олбани, подумать только!

Тон его голоса ей не понравился.

— Теперь меня зовут миссис Фик. Уже пятьдесят лет как.

— А, так, значит, вы вышли за него замуж. За художника.

Она не ответила.

— Полагаю, он скончался?

— Давно, — ответила она.

— Да, все это, боюсь сказать, было давно, — его желтушное лицо выражало сожаление. — А знаете, я даже обрадовался, когда вас увезли. Все мы обрадовались. Было что-то разочаровывающее в мысли о том, как быстро могут развеяться наши таланты, — мысли, которая возникала каждый раз при виде вас.

Он вздохнул:

— Я часто размышлял об этом, когда начал пропадать мой талант. Конечно, в моем случае драматизма было меньше. Я работал с пылью. И вот однажды я притянул к себе меньше пыли, чем обычно, потом еще меньше. В конце концов ее не стало совсем. Исчезла даже боль. Я видел, как окружающие следят за мной, видел выражения их лиц. И Бергаста тоже. Он тоже был там, да. Тогда я понял.

Мужчина вовсе не казался свирепым или грозным. Просто старый, больной человек, обездоленный и опечаленный. И все же Кэролайн знала, что этот Джек Ренби, он же пресловутый Клакер Джек, более чем страшен.

— Ваши так называемые дети ужасно поступили с моим другом.

— Ах, если бы мои, — вздохнул он. — Они агенты Аббатисы. Они выполняют ее поручения и следят за ее интересами здесь. Мальчишка пять лет назад был клинком в Карндейле.

Он произнес это язвительно четко, наблюдая за ее реакцией.

— А у вашего друга было украденное кольцо. Мое кольцо. Я лишь пожелал вернуть его.

— Чарли в жизни никогда ничего не крал.

— Нет? Любопытно.

Клакер Джек раскрыл кулак. На его ладони лежало кольцо Чарли на кожаном шнурке. Кольцо из поглощающих свет полос черного дерева и черного металла. Клакер Джек поднял другую руку, на пальце которой блеснуло такое же кольцо.

— Какое из них копия, а какое настоящее? Если бы вы только знали, через что мне пришлось пройти, чтобы найти его, то поняли бы, почему ваш так называемый друг лежит сейчас в переулке. Как оно оказалось у него?

Кэролайн нервно сглотнула. Ее вдруг охватил страх. Клакер Джек взял ее протез, повертел его, а затем осторожно положил обратно на стол. Потом он пересек небольшое помещение и, сжимая кулаки, посмотрел на устремляющийся с ревом в бездну водопад.

— Вам же известно это гнетущее чувство? Грызущее изнутри. Пустота. Как будто напоминание об отрезанной части тебя. Такое чувство испытывает половина изгнанников там, внизу. Другие же просто… совсем пусты. Заполняют свою боль ромом. Но не мы. Мы с вами неплохо справились с потерей, не так ли, Кэролайн?

Она покраснела от негодования. Этот человек послал костяную ведьму в Эдинбург, приказал своим приспешникам убить Чарли и похитить ее. И наводил неописуемый ужас на других талантов, которым не повезло столкнуться с его изгнанниками.

Клакер Джек повернулся, заложив руки за спину.

— Я слышал, что Генри Бергаст в конце концов тоже стал одним из нас. Даже он потерял свой талант. Надеюсь, он страдал от этого перед смертью. Наверняка он не переставал искать лекарство, чтобы вернуть себе силу.

На его лице промелькнула тень, голос понизился:

— Ну, не настолько же плохо я осведомлен. Вы десятилетиями работали на Бергаста, придумывали всякие рецепты, снабжали его… как бы это назвать… медикаментами?

— Чего вы хотите, мистер Ренби? — спросила Кэролайн.

— Того же, что и Бергаст. Обрести былую цельность.

— Я делала для него не это.

— Ага. Но вы не оправдываетесь. — Он поднял кривой палец, на котором красовалось кольцо. — Я проводил исследования, изучал нашу природу. Пытался выяснить, кто мы есть и кем были, кто такие таланты. Хотите узнать, что я обнаружил?

Кэролайн ничего не ответила, и он продолжил:

— Подумайте вот о чем: есть мозг, а есть разум. Есть мышцы, а есть сила. Это одно и то же. Так и с талантами. Я искал в наших телах орган, в котором содержатся таланты.

— Нет такого органа, — покачала головой Кэролайн.

— Какое-то время я предполагал, что это селезенка. Возможно, желчный пузырь. Я провел несколько исследований, но результаты оказались неубедительными. Теперь я придерживаюсь мнения, что талант находится в отдельной части мозга, в лобной доле, которая не слишком развита у обычных людей. У изгнанников, похоже, она находится в спящем состоянии, как семя в земле. И все же, как и семя, ее можно взрастить, Кэролайн. При должном… стимулировании.

Кэролайн не стала возражать, а просто сказала:

— Вряд ли вы посылали костяную ведьму в Эдинбург и приказывали убить Чарли и притащить меня сюда, чтобы рассказать о своих исследованиях, мистер Ренби.

— Мисс Вайс я посылал не за вами, — тихо сказал он. — Я не знал, что в этом замешаны и вы, но вы замешаны. Вы привезли испорченную пыль в мой город. Это ясно увидел мой глифик.

«Его глифик».

Кэролайн затаила дыхание, не веря своим ушам. Тень Клакера Джека проползла по стене, а сам он сверкнул черными, как базальт, глазами. Затем он поднял ее протез, открыл деревянную дверь, которую Кэролайн раньше не заметила, и встал на краю темного проема.

— Идемте, я кое-что покажу.

Лицо его скрывалось в тени. Кэролайн оглянулась на грузных стражников у двери, из-за которой доносился рокот водопада. Посмотрела на свои покрытые грязью ботинки.

А после, морщась от боли, последовала за грозным мужчиной.

Внизу явно что-то происходило, оттуда доносился шум. И оставив однорукую женщину с Клакером Джеком, Майка по веревочным лестницам спустился в самую гущу событий. Посреди толпы вопящих изгнанников он увидел девушку ненамного старше себя. Ту самую, со смуглой кожей, которую заметил раньше у обрыва и чей взгляд ощутил как пощечину. Теперь он вспомнил, что встречал ее в компании Рут на улицах Биллингсгейта.

Кто-то ударил ее по голове, она потеряла сознание и упала на землю с окровавленным лицом. Лоскутное платье разорвалось на плече.

— Это чертова костяная ведьма, Майка, — пропыхтел грузный мужчина, снимая шляпу. — Притащила с собой какую-то проклятую птицу. Из костей.

Майка ткнул тело башмаком. Талант. Ноздри его раздулись.

— Не врешь?

Вперед, придерживая сломанную руку, шагнул второй мужчина.

— Я же не стал бы сам себе ломать руку? Посмотри на ее чертовы пальцы!

Майка, прищурившись, наблюдал за разъяренными изгнанниками, затем перевел взгляд на руку девушки с двумя отполированными до блеска костяными пальцами. Посмотрел на клетку над ревущим водопадом. Однажды он видел, как лич Клакера Джека разорвал человека на куски за семь секунд, вытянул язык изо рта, как нитку из джемпера. Майка снова взглянул на девушку и сплюнул.

Ее отнесли в маленькую камеру в подземном туннеле. Майка аккуратно насыпал заглушающий порошок вдоль прутьев. Действовало средство не вечно, и однажды он видел, как один заклинатель пересилил этот порошок, но для начала его хватит. Майка не был в курсе, что содержится в этой смеси, но знал: она необычна, она ослабляет способности талантов, а ее рецепт придумал лично Клакер Джек. Тюрьма бывает разной, но самая страшная — собственное тело.

Некоторое время Майка наблюдал за девушкой сквозь решетку, а затем отошел к дальней стене и присел на корточки, чтобы подождать. Девушка была по-своему красивой, но слишком уж мрачной. Порывшись в сумке, он достал окровавленную перчатку и длинные садовые ножницы.

И вот девушка зашевелилась, очнувшись. Поднялась на ноги и, прихрамывая, подошла к решетке. Она проделала какие-то странные движения пальцами, и на ее лице отразилась паника.

— Давай, продолжай, — усмехнулся Майка. — Посмотрим, что еще ты умеешь. Ради этого я и приказал притащить тебя сюда. Как раз местечко для талантов.

Костяная ведьма пронзила его обжигающим взглядом и посмотрела на дверной проем и ведущий наружу пандус, а затем потерла висящую на шее монету.

— Что они со мной сделают?

— Они? — пожал плечами Майка, явно наслаждаясь собой, и принялся медленно отрезать пальцы у перчатки. — Они-то ничего с тобой не сделают.

— Тогда кто?

— Я бы сказал, что тебе стоит опасаться Клакера Джека, но на самом деле лучше бы ты боялась моей хозяйки. Это она говорит старику, что делать.

— Никто не приказывает Клакеру Джеку, — выпалила девушка.

— Для начала хотелось бы узнать, что такая опытная костяная ведьма делает в Водопаде? — продолжил Майка, не обратив внимания на ее слова. — Ты кого-то ищешь? Не нашу ли любимую Рут?

На ее бесстрастном лице ничего не отразилось.

— О да, я точно видел вас вместе. В Биллингсгейте, в прошлом году. Ее маленький темный секрет. Вы были с ней в Эдинбурге? И ты вернулась в Лондон без нее?

Майка приподнял бровь, словно в ожидании ответа.

— Хм. Мы никуда не торопимся. Клакер Джек спустится, когда будет готов.

Девушка ухватилась за решетку, подставив лицо под свет факела.

— Скажи ему, что я здесь. Мне… мне нужно с ним поговорить.

— О, надеюсь, о пыли? — лицо Майки просветлело. — Ты спустилась в Водопад ради нее? Не стоило беспокоиться. Все улажено. Мы уже сами доставили пыль. Я и мои сестры. Еще и часа не прошло.

Девушка осмотрелась.

— С вами была женщина. Миссис Фик.

Майка усмехнулся, щелкнув пальцами. Ему нравилась ее компания. Она была такой… отчаянной. И судя по всему, не настолько уж сильно они отличались по возрасту.

— Ты никогда не делала ставки на крысиную травлю? Никогда? Даже шутки ради? — спросил он. — Понимаешь ли, в травле крыс ставят не на то, что крыса выживет, потому что они не выживают. Нет, ставки делают на то, сколько времени пройдет, пока их не разорвут на куски. И на сегодня у нас как раз намечена своя крысиная травля. Ставки буду принимать я.

— Так ты Майка, — прищурилась девушка. — Рут говорила о тебе.

— Не сомневаюсь. Я прямо знаменитость.

Но тут он заметил, что девушка смотрит на окровавленную перчатку, и небрежно переложил ее из руки в руку. Закончив обрезать пальцы, он надел ее и повертел ладонью.

— Ну, что скажешь? Думаю, так лучше. Жалко, что всего одна.

— Где тот парень, у которого ты ее забрал? Где? — медленно спросила Джета.

Майка только усмехнулся, пошевелив бровями.

— Что вы с ним сделали?

— О, мы с ним поболтали. Просто милая, вежливая беседа.

Костяная ведьма схватилась за решетку, понизив голос от гнева.

— Ты чертов болван! — закричала она. — Это он нужен Клакеру Джеку, а не старуха. Нужно найти его!

Но Майку ее крики не убедили. Он знал, что любой может говорить что угодно, лишь бы сохранить свою шкуру перед угрозой смерти.

Кэролайн Фик остановилась у железной решетки, озаренной тусклым светом факела, и, сдерживая страх, вошла внутрь.

Она оказалась в длинной комнате с низким потолком. По одной ее стене стекала вода, устремляясь в вырезанный в полу грязный желоб. На столах вдоль другой стены горели три яркие лампы с украшениями. С двух других столов свисали кожаные ремни, похожие на гигантские языки. По всему полу и стенам чернели пятна, заставившие ее вспомнить потайную комнату в подвале дома на Никель-стрит-Уэст. Комнату ужасов.

Клакер Джек снял цилиндр, и его лоб заблестел в оранжевом свете фонарей. Свою шляпу и протез Кэролайн он положил на захламленный стол рядом со стеклянным шкафом и склонился над полками, словно заинтересовавшись содержимым. Высокий, худой и с болезненным видом. В шкафу стояли ряды банок с образцами.

— Подойдите ближе, Кэролайн, я не кусаюсь.

— Где ваш глифик?

— Не здесь, не в моей мастерской. Будьте осторожны. Я нечасто принимаю здесь гостей.

Открыв шкаф, он показал на банки, в которых хранились человеческие мозги, селезенки, желчные пузыри, все с указанием даты. Кэролайн никогда не отличалась брезгливостью, но при мысли о живых талантах, которых разделывал этот беспощадный человек, у нее засосало под ложечкой. На второй полке находились коробки с ингредиентами — металлами и травами. Эти вещества были ей знакомы по собственным алхимическим опытам. Она старалась стоять так, чтобы их с Клакером Джеком разделял стол. А тот, в свою очередь, пытался держать протез с длинным клинком вне пределов ее досягаемости.

— Мы слышали разные… истории о Карндейле. Вряд ли им можно верить. — Клакер Джек говорил спокойно, но в его желтых глазах читался голод. — Я работаю не на себя, не только на себя. Мы переписываемся с Аббатисой.

— Значит, она ваша распорядительница?

— Распорядительница? — усмехнулся Клакер Джек. — Нет, вовсе нет. Она просто время от времени дает мне поручения, вот и все. В обмен на… ее благосклонность. И если мне удастся выполнить их так, как ей угодно, тем лучше…

Он поднял брови.

— Именно от нее я узнал о трупе Марбера. О том, что он обнаружен. Она сразу поняла природу его пыли.

— Я знаю Аббатису.

— Так ли уж знаете?

Он провел пальцем под каждым глазом, будто вытирая слезы.

— Я переписывался с ней тридцать лет и четыре раза встречался лично, но не могу утверждать, что знаю ее. Она старше самого Карндейла, Кэролайн. И все же на ее лице нет ни малейшего следа времени. Она окружена легендами и тайнами, погружена в изучение древних книг. Она не похожа ни на один талант, который я когда-либо видел, и в то же время она не человек. Я боюсь ее. Да, боюсь. И любой боялся бы на моем месте. Но я не служу ей.

Кэролайн ничего не сказала. Он продолжил, выгнув брови:

— Признаюсь, меня больше всего интересует, зачем вы взяли с собой на юг испорченную пыль. Куда вы надеялись ее отвезти?

— А почему вас должно это волновать, мистер Ренби? Вам от нее не будет никакой пользы.

— А что, если я скажу вам, Кэролайн, что открыл некоторые забытые… истины? Что мы, как общество талантов, довольно плохо сохранили наше наследие?

Подойдя к небольшому книжному шкафу, Клакер Джек достал старый исписанный фолиант, нашел нужную страницу и начал читать:

— Ибо другр есть пыль и непыль. Ибо другр заражает человеческий талант тем, что есть и чего нет. Ибо талант может умереть, а другр нет. Ибо пыль может умереть, а непыль нет.

Он поднял на нее ожидающий взгляд:

— Потрясающе, правда? Оригинал, конечно, на латыни.

Захлопнув книгу, он с чувством провел пожелтевшими кончиками пальцев по коже.

— Я раздобыл ее у одного старого таланта, только что приехавшего в Лондон из деревни в Баварии. Увы, довольно невинного. Он слышал о Карндейле и захотел посмотреть его библиотеку, поэтому пришел ко мне в поисках указаний.

— И вы убили его? — сверкнула глазами Кэролайн.

— Увы, да. Но не потому, что мне так захотелось.

Он снова открыл книгу в том месте, которое заложил пальцем:

— Ибо непыль и пыль суть одно. И талант есть весна, и талант есть осень. И другр принесет всходы.

— Либо это плохой перевод, мистер Ренби, либо вас обманули. Похоже на плохую поэзию. Что именно вы пытаетесь мне сказать?

— Что каждый из нас — росток, Кэролайн. А испорченная пыль — это почва и солнце. Именно это я и пытаюсь объяснить. Пыль Джейкоба Марбера — это как раз то, что нужно. Она вернет нам наши таланты.

Она уставилась на него. Значит, не так уж он и не осведомлен.

— Все сомневаются в новом знании, — продолжил он, не понимая ее молчания, — пока оно не будет доказано на деле.

— Она вас убьет, мистер Ренби, — сказала Кэролайн внезапно уверенным голосом. — Это не лекарство. Она привлечет к вам другра, как кровь привлекает щуку.

— А разве вы не слышали? — взмахнул он тощей рукой, и на его губах заиграла слабая улыбка. — Другр убит. Убит стариной Генри Бергастом, пока вокруг него рушился пылающий Карндейл.

— Это не имеет значения, — решительно сказала Кэролайн. — Пыль Джейкоба Марбера была уничтожена в Эдинбурге, когда ваша костяная ведьма пыталась забрать ее. Она исчезла.

— Так ли?

— Да, это правда.

Клакер Джек словно буравил ее насквозь своими блестящими глазами. Она ощутила запах его грязной одежды и немытой кожи.

— Но правда не полная, как я полагаю. Вы знаете, что способен увидеть в своих снах глифик?

Он вернулся к столу и достал из карманов все их содержимое. Кольцо Чарли на шнурке он положил в маленькое серебряное блюдечко. Затем он провел длинными пальцами по протезу, ловко обходя лезвие, и, щелкнув механизмом, извлек из открывшейся маленькой дверцы стеклянный пузырек.

Кэролайн испуганно перевела дыхание.

В пузырьке хранилась маленькая щепотка испорченной пыли — лишь самое малое ее количество, которое ей удалось извлечь из плоти Чарли, и все же в руках Клакера Джека сосуд засветился голубым мерцанием.

— Только не пытайтесь воспользоваться ею, — поспешно сказала она. — Мистер Ренби…

— Всю жизнь меня недооценивали в силу внешности и обстоятельств, — прервал он ее. — Однако я способен на гораздо большее, Кэролайн. Как и вы. Мы способны на большее, чем от нас ожидают.

Чарли Овида было невероятно трудно убить. И это был неоспоримый факт.

Большую часть жизни он ненавидел свою способность. Восстановление воспринималось очень болезненно, и от него Чарли делалось еще хуже, чем вначале. Но бывали моменты, как мрачно подумал он, вытирая кровь с лица и опираясь на доски фургона, — моменты, когда эта способность оказывалась чертовски полезной.

Как, например, сейчас.

Он ехал рядом с маленькой Дейрдре, закутанной в коричневый плащ. Остальные сидели внутри фургона, занятые своей странной магией. Зараженная кожа продолжала болеть от операций миссис Фик. Он ощущал, как пыль расползается по его плоти, медленно восстанавливая повреждения. Один глаз плохо закрывался и видел все как в тумане. Левое ухо было отрезано, но на его месте уже уплотнялся сгусток, из которого со временем вырастет новое. Ему трудно было держать равновесие. Его ранили в спину и истыкали все ребра вдоль и поперек; одно из лезвий прошло в опасной близости от желудка, и приходилось придерживать часть туловища локтем, чтобы она не отвалилась. Худшие раны уже затянулись, только заживление шло медленно и не совсем правильно, оставляя белые шрамы по всему телу. Однако он был жив. Жив и зол. Эти маленькие ублюдки. Они похитили миссис Фик — в этом он был уверен. И единственное, в чем они просчитались, — не убедились в том, что он действительно мертв.

Потому что он нашел револьвер Элис. Тот отбросило за колесо повозки, и когда Чарли с трудом развернул лошадей, то увидел оружие, лежащее в луже цвета расплавленной стали, и подполз к нему, чтобы подобрать. Потом они поехали на север, прочь от доков Святой Катерины, как можно быстрее, трясясь по булыжной мостовой, и его раны вспыхивали болью от каждого толчка.

Самое странное заключалось в том, что прийти в себя ему помогли дети. Они, по рассказам миссис Фик, беспомощные и неспособные постоять за себя, немые и затерянные внутри своего разума, каким-то образом оживили его — и не только. Теперь они еще и направляли его в нужную сторону. Во время их долгой поездки миссис Фик говорила, что это испорченные глифики, но тогда это не имело для него никакого смысла. Сейчас же он начинал понимать. Сидевшая рядом с ним на лавке кучера Дейрдре слегка поворачивала свою шишковатую ладонь, лежащую на коленях, указывая верное направление. Все это время остальные, внутри фургона, продолжали тихо гудеть, издавая похожие на похоронные причитания низкие звуки.

— Сюда? — спрашивал Чарли у очередного переулка или ответвления. — Миссис Фик шла сюда?

И Дейрдре поглаживала его руку, пряча лицо под коричневым капюшоном, а Чарли внезапно наполняло теплое чувство уверенности: «Да, сюда. Поезжай дальше».

Наконец они остановились в заброшенном дворе у полуразрушенного дома, окруженного медленно клубившимся туманом. Чарли спустился и прислонился к борту повозки, на котором остались отпечатки его испачканных копотью пальцев. Воздух тут был спертым и нездоровым.

— Здесь? — посмотрел он на Дейрдре, указывая на темный дверной проем. — Ты уверена, что нужно сюда?

Девочка ничего не ответила. Сморщившись от боли, он осторожно поднял ее, отнес к задней части повозки и открыл дверь.

— Сидите здесь, хоть в какой-то безопасности. Я постараюсь отыскать миссис Фик, а потом мы найдем нужный корабль.

На него уставились все их немигающие желтые глаза. Чарли в волнении сглотнул:

— Не смотрите так. Я что-нибудь придумаю.

Он немного повозился с револьвером, перезаряжая, что было трудно сделать одной рукой. Порванная рубаха свободно болталась на теле, ботинки пропали. Миновав проход, он направился по ведущему вниз коридору и замер у поворота, прислушиваясь. Слева доносились слабые звуки. Он двинулся дальше, останавливаясь и прислушиваясь у каждого поворота и опускаясь все ниже под землю. Наконец, когда он повернул за очередной угол, из тени вынырнула огромная лохматая фигура. Это был охранник, внимательно оглядывающий незнакомца.

Чарли напрягся. Но что бы ни подумал охранник при виде темнокожего хромающего оборванца, босого и избитого, похоже, зрелище это его удовлетворило. Верзила только хмыкнул и растворился во мраке.

А Чарли продолжил путь за угол и, вновь повернув, вышел на обрыв у Водопада.

19. В клетках

В какой-то момент кто-то принес в камеру Джеты миску бурой жижи с торчащей из нее ложкой, но она даже не притронулась к еде. Синяки после драки в соборе Святого Джайлса постепенно заживали, но все равно было больно шевелить ртом. Позже кто-то принес еще и бутылку горьковатого напитка. Она жадно выпила его и вытерла губы.

Потом пришли двое мужчин, которые унесли миску с ложкой и бутылку.

Джета уселась на пучке соломы, положив голову на колени. Откуда-то доносились тихие стоны. Ее камера располагалась по соседству с двумя пустыми камерами на левой стороне туннеля, уходившего во тьму. Оттуда и слышались стоны. Она не имела ни малейшего представления о том, кто мог бы их издавать.

Наконец к решетке подошел болезненный и хрупкий на вид пожилой мужчина — тот самый, которого она искала, которому научилась доверять, который оберегал ее все эти годы. Клакер Джек в черном сюртуке с пятнами на воротнике и плохо подходящих к сюртуку брюках. Джета сжала кулаки, пытаясь ощутить тягу — хотя бы какую-нибудь тягу — от его костей. Но казалось, будто ее череп обмотали мокрым полотенцем, заглушающим талант. В скудном освещении Клакер Джек выглядел совсем не таким, каким она его помнила, и походил больше на мусорщика или сборщика помоев. Но вот он снял шляпу, провел длинными желтыми пальцами по голове — и она увидела человека, которого знала и полюбила; и ее охватила дрожь.

— О дитя, — нарушил он наконец молчание, медленно выговаривая слова. — О чем ты только думала? Тебе нельзя было приходить сюда. Майка увидел тебя. Они все увидели тебя. Таланта. В Водопаде.

— Рут умерла, — сказала она.

— Ага, — произнес он спокойно, словно известие это его нисколько не впечатлило. — И ты пришла сюда сказать мне об этом? Я послал тебя за пылью, а ты меня подвела, Джета.

— Это Рут подвела тебя, а не я.

— О? Так, значит, пыль у тебя?

— Нет, — покачала она головой. — Но я знаю, как ее найти.

Она рассказала ему о морге в Эдинбурге, об окутанном дождем соборе, о том, как столкнулась с юношей по имени Чарли и попыталась отобрать у него пыль другра. Рассказала о том, как ее ударили по голове, о том оглушающем реве, который раздался в ее ушах, когда к ней прикоснулась пыль.

— Я старалась, — сказала она, с отчаянием вглядываясь в его разочарованное лицо. — Правда, старалась. Но внезапно ощутила все эти кости… вокруг… внутри себя…

Она вздрогнула.

— Когда я очнулась, его уже не было. Я пошла домой к миссис Фик, но та уже сбежала. Я последовала за ними сюда, в Лондон.

— Последовала за ними… сюда.

Джета кивнула:

— Та старуха, миссис Фик, она сейчас у тебя в конторе. Я знаю, я видела, как она входила. Но у нее нет пыли другра. И никогда не было.

Клакер Джек заскрипел ботинками, нетерпеливо переминаясь на каменной пыли.

— Она утверждает, что пыль уничтожена, за исключением крошечной щепотки. Она врет?

Джета вцепилась в прутья клетки.

— Может, откроешь? Не хотелось бы разговаривать через дверь камеры.

— Ну да, мало кому захочется.

Джета внезапно замолчала. Клакер Джек даже пальцем не пошевелил, чтобы освободить ее. Она вспомнила злобную ухмылку на лице Майки. И травлю крыс, о которой тот рассказывал.

— Расскажи о том юноше из собора, — прошептал Клакер Джек, наклоняясь ближе. — Говоришь, что пыль не уничтожена?

От его голоса кровь стыла в жилах. Джета рассказала ему о мальчике-призраке, который явился ей на развалинах Карндейла, одного из духов мертвых. О том, как тот преследовал ее в морге. О том, что пыль нужна ему самому, чтобы обрести покой и вернуться в другой мир. О том, что мальчик-призрак чует пыль, и о том, как он привел ее к собору Святого Джайлса и к Чарли Овиду, который и ударил ее.

— Пыль у Чарли. Его-то и нужно искать. Майка бросил его умирать на улице, когда пошел за миссис Фик, но сейчас его не найти, он наверняка исчез.

— Овид? Это его фамилия? Ты уверена?

От гнева у Клакера Джека сводило челюсти, и он скалил зубы, но голос оставался мягким и спокойным.

— И призрак может найти его? Он чувствует пыль?

Джета кивнула:

— Он не просто чувствует. У пыли есть… вкус.

Отвернувшись, Клакер Джек провел пальцами по подбородку. Джета боялась, что он усомнится в правдивости ее рассказа, но, похоже, его ничто не смутило.

— И он сейчас здесь? Этот призрак?

— Нет, — прикусила губу Джета.

— Странная способность для духа мертвых. Любопытно, что в своих телеграммах Рут не упоминала ни о Чарли, ни о каком-либо призраке.

— Она не знала. Я ей не рассказывала.

— Ты дала мне много пищи для размышлений. Благодарю тебя.

— Подожди, Клакер… — торопливо заговорила Джета. — Не можешь же ты просто бросить меня здесь. Открой дверь. Пожалуйста.

Он обернулся. Вокруг его глаз четко выступали морщинки, язвы краснели вокруг рта. Что-то в его взгляде изменилось.

— Ах да. Но тебя видели. Ничего не поделаешь.

— Э… в каком смысле? — недоуменно спросила Джета. — И что же со мной будет?

— Тебя отправят в клетки, дитя, — ответил он спокойно. — Потом выведут к личу, и тот разорвет тебя на куски. Они этого требуют.

Джета смотрела на старика, не веря своим ушам. Выведут к личу. Ее охватил ужас. Она вцепилась в монету на шее. О личах рассказывали ужасные, леденящие душу истории.

— Но почему? — спросила она недоверчиво. — Почему? Я… я все делала для тебя. Ты же говорил мне, что я тебе как дочь… Я любила тебя.

— Любила? — прошептал мужчина с черными зрачками.

Он сжал кулаки, обхватив прутья, и приблизился к решетке так, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от Джеты, как и рука с пальцем, на котором красовался тяжелый перстень с гербом в виде скрещенных молотков.

— Что такое любовь для лича? Для лича, потерявшего хозяина? Лич не может жить после смерти хозяина, но что, если его хозяин стал изгнанником, одним из тех, кого ты там видела? Тогда он продолжает болезненное существование, одинокий, разлученный со своим хозяином.

Мужчина провел бледным языком по пересохшим губам и почти прижался лицом к решетке.

— Я считаю, что именно любовь поддерживает жизнь лича, но она же и сводит его с ума.

— Выпусти меня! — внезапно крикнула Джета, цепляясь за решетку. — Прошу тебя! Не отдавай меня им!

Клакер Джек провел языком по зубам и долго смотрел на нее, прежде чем ответить.

— Моя мать всегда говорила: «Посмотри в лицо тому, кто тебя убивает. Узнай его, Джек».

На его лице отразилась неожиданная печаль, но голос был чист и холоден:

— Посмотри мне в лицо, Джета Вайс. Ты для меня ничто. И всегда была ничем.

Повернувшись, он скрылся в тени.

Джета осталась лежать на полу камеры, прижавшись лбом к прутьям. Когда она наконец подняла голову, то увидела в темноте голубое мерцающее лицо ребенка-призрака. Он все-таки пришел. Мальчик со спокойным лицом и черными глазами.

— Мне очень жаль, — прошептал он.

Все это время Кэролайн Фик сторожили две маленькие светловолосые девочки, сестры.

Две угрюмые, злобные и опасные на вид девочки. Кэролайн подумала о детях, оставшихся в фургоне возле доков, брошенных и, скорее всего, уже обнаруженных. И о Чарли, который, возможно, уже умер. Вспомнила о своем брате в эдинбургской тихой свечной лавке, о том, как сильно он любил детей. Вспомнила его лицо, когда пыталась объяснить ему, что случилось. Мысли обо всем этом были невыносимы.

Девочки перевели ее по качающемуся веревочному мосту через водопад и по железной лестнице до кирпичного туннеля. Подъем был трудным. Самая маленькая, Тимна, зажгла фонарь и подвела ее к металлической двери. Внутри Кэролайн дали миску с грязной водой, тряпку и велели умыться. Вторая девочка попыталась протереть порезы, но Кэролайн отвела ее руку в сторону. В ответ девчонка стукнула Кэролайн по голове, но потом оставила в покое. Позже пленнице принесли миску с кашей и кружку разбавленного эля. Кэролайн сама удивилась тому, насколько она проголодалась.

Через какое-то время ее повели обратно.

— О, а вы выглядите посвежевшей, — сказал Клакер Джек, поднимаясь из-за стола в своем испачканном костюме. — Спасибо, Тимна, Пруденс. Можете идти.

По глубоким бороздам на его лбу было заметно, что он чем-то сильно обеспокоен — вероятно, каким-то полученным известием. Кэролайн размышляла о том, как бы сбежать, вернуться на поверхность и найти своих детей, искаженных глификов. Но пока что не видела никакой возможности.

— Идемте, миссис Фик, — сказал Клакер Джек, вновь открывая деревянную дверь и ступая в темноту. — Я обещал показать вам глифика.

Мужчина провел ее мимо стола со зловеще свисающими ремнями, остановившись на несколько секунд, чтобы снять пиджак и подвернуть рукава. Стол был усеян банками, стеклянными мензурками и старинными книгами.

Кэролайн с интересом посмотрела туда. Мистер Клакер явно готовил какую-то сыворотку. Она заметила кучку железного порошка и блюдечко с жидкой ртутью. Базальтовую стружку и бирюзовый порошок. И еще маленькую бутылочку с непонятной янтарной жидкостью.

— Терпение, миссис Фик, терпение, — сказал он с легкой улыбкой. — Почти все готово. Одно из преимуществ хорошо оборудованного алхимического кабинета.

— Значит, вы определенно решили испытать действие пыли? На себе?

— Ну, не так уж и много вы принесли ее с собой. Вряд ли имеет смысл восстанавливать чей-то чужой талант, не так ли? Например, ваш. Но да, определенный риск есть…

Он подвел ее ко второй двери в задней части комнаты, поднял фонарь над головой и вошел в еще одно потайное помещение. Кэролайн шагнула за ним. Немного привыкнув к темноте, она увидела идущие вдоль стены трубы и остатки старых механизмов, давно не рабочих. Почти все пространство на полу занимал резервуар с низкими каменными стенками, заполненный вонючей грязью.

Наклонившись, Клакер Джек провел по грязи пальцами — и там, где они оставили след, возникло слабое голубое сияние. Грязь начала шевелиться сама собой.

— Это и есть… — прошептала Кэролайн против своей воли. — Ваш глифик?

— Да, — кивнул Клакер Джек. — Миссис Фик, познакомьтесь с мисс Лакер.

Жижа шевелилась, слипаясь комками и вновь расплываясь. Кэролайн шагнула вперед, изумленная до глубины души.

— С ней все в порядке? Так и должно быть? Что с ней случилось?

— Что происходит с каждым из нас? Время. Горе. Необходимость сделать выбор. Ее доставили ко мне в бочке с судна, команду которого свалила болезнь. В бочке. Только представьте.

Но Кэролайн почти не слушала. Медленно глифик поднималась вверх комковатым столбом липкой грязи, дурно пахнущей и дрожащей в свете фонаря. Превращалась в столб некоей субстанции, не имеющей ни формы, ни сходства с чем бы то ни было. Вот она уже нависла над Кэролайн и Джеком, едва не достав до потолка, и так замерла. Кэролайн не сводила с нее глаз, не в силах вымолвить и слова.

— Покажи ей, — отдал приказ Клакер Джек.

Кэролайн напряглась. Но глифик даже не дернулась; в причудливых тенях под светом фонаря она оставалась безмолвной и неподвижной, как деталь ландшафта, как нечто находившееся здесь всегда. И все же что-то происходило; в глубине сознания Кэролайн забрезжил слабый свет, он начал постепенно разгораться. И вот она увидела девушку в цветочном поле и длинную факельную процессию на деревенской площади. Тело, вытащенное из болота, лежащее под небом цвета кованого металла. Ощутила безмерную печаль, усталость, подобной которой не знала за всю свою долгую жизнь. Горе. Почувствовала рядом надгробия родных и любимых, а потом тянулось долгое молчаливое время. На ночном небе одна за другой гасли звезды, пока не осталась лишь чернота…

Затем все поглотила серая сырость с тихо капающей водой — мир, погруженный в собственный упадок. Во мраке что-то задвигалось — силуэты оленей, но количество их было непонятно.

— Ей хочется поделиться пережитым, — прервал молчание Клакер Джек с нотками раздражения в голосе. — Как и всем нам.

Вырвавшись из полудремы, Кэролайн попятилась. В груди громко стучало сердце. Глифик опустилась обратно в резервуар, и на поверхность вяло поднимались теперь лишь редкие пузырьки.

— Она показала вам свое горе? Что ж. Но мисс Лакер здесь не ради того, что доставляет ей удовольствие. У нее есть своя цель. Что же вы видели, мисс Лакер? И что миссис Фик известно об оставшейся пыли?

Кэролайн с ужасом наблюдала за тем, как в слабом свете фонаря меняет свои очертания грязь. Она увидела себя, склонившуюся над Чарли в подвале дома на Никель-стрит-Уэст и пытающуюся извлечь из него порчу. Вот только лицо Чарли было гладким, безо всяких отличительных черт, как маска. Видение рассыпалось комками грязи. Теперь перед ней предстал фургон на улице возле доков. Чарли лежал на брусчатке, там, где упал, где его зарезал тот мальчишка по имени Майка, но снова без лица, вместо него виднелась ровная, будто разглаженная шпателем, поверхность.

— Это еще что за фокусы? — требовательно спросил Клакер Джек. — Покажи его лицо.

Но поверхность глифика лишь покрылась рябью, оставаясь неподвижной. Глифик то ли не могла, то ли не хотела показывать подробности.

Клакер Джек выругался и поднял фонарь.

— Так это тот мальчишка, которого порезал и бросил Майка? Как его там зовут… Чарли? Конечно он. Уж слишком я терпелив и доверчив, а доверчивость порождает некомпетентность.

Вытянув высоко над головой фонарь, он повернулся к Кэролайн:

— Черт бы побрал эту Аббатису! Полагаю, он-то и хранил остатки пыли. Она была при нем?

В голове у Кэролайн до сих пор гудело от видений глифика, и она ничего не сказала.

Мужчина не стал настаивать, а просто повел ее назад, мимо столов, ламп, сточной канавы в полу, в свой кабинет. Потом подошел к перилам балкона с видом на грохочущий водопад и суету внизу. По балконам без дела слонялись Майка и его пышущие ненавистью ко всему миру сестры. Происходила какая-то возня у центральной клетки.

— Эй вы! — рявкнул Клакер Джек на беспризорников-головорезов. — Вы оставили мальчишку на улице. А у него была пыль, болваны!

Они уставились на него, молчаливые, с яростью во взоре, но им хватило благоразумия промолчать.

— Скажите, миссис Фик, что было в повозке? — спросил мужчина, надвигаясь на нее и едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик. — Вы приехали в Лондон не только с этим мальчишкой, но и еще с кем-то? Только не говорите мне, что вы направлялись в доки вдвоем.

Кэролайн почувствовала, как ее снова охватывает страх, и попыталась сосредоточиться на своих мыслях.

— Только вдвоем, — прошептала она.

20. Сердце лича

За Джетой пришли целых шестеро верзил, которые не без труда выволокли ее из камеры и потащили наверх. После тихого мрака шум водопада казался оглушающим. Толпа перед нею расступалась, повсюду виднелись свирепые оскалившиеся лица. Потом ее закинули в огромную железную клетку, захлопнули дверь на ржавых петлях и задвинули массивный засов. Джета со сжимающимся от ужаса сердцем озиралась по сторонам, а в ушах у нее до сих пор звенели слова Клакера Джека: «Ты для меня ничто. И всегда была ничем».

Одна за другой лязгали детали запорного механизма.

Со всех сторон ее окружали орущие и толкающиеся оборванцы с мерзкими, преисполненными злобы рожами. Дальняя сторона клетки заканчивалась проходом над бурлящими водами к туннелю с тяжелой железной дверью. Запертой. Джета сжала кулаки. На смену отчаянию пришел гнев.

Оттуда выйдет лич. Питомец Клакера Джека.

Тяги костей она не ощущала. Возможно, это и к лучшему, особенно когда вокруг так много народа. Может, отчасти сработал и рассыпанный в камерах заглушающий порошок. Но затылок еле ощутимо сдавливало. Джета знала, что это шевелится вяло поднимающийся в ней талант. Если ей удастся провести в этой клетке достаточно времени, то он вернется.

И в этот миг у двери она увидела стойку с оружием.

Получается, они все-таки решили устроить развлечение со ставками. Джета медленно подошла к стойке, изучая старые кованые клинки, обломанные и поцарапанные. Меч, зазубренная пика, копье на древке длиной в восемь футов. Топор с длинной легкой рукояткой и широким лезвием.

Она взяла топор, и сердце в ее груди забилось чаще.

Толпа вдруг затихла. Джета подняла голову. Железная дверь в конце перехода открывалась. Канаты на шкивах натягивались, распахивая створки.

Джета нервно сглотнула и удобнее перехватила топор.

За дверью в темноте двигалось нечто длинное, тонкое, бледное, бесшумное.

— Ну же, — прошептала девушка.

И тут, будто освободившись от оков заклятия, толпа зашумела и подалась вперед, чтобы лучше увидеть происходящее.

Чарли, прижавшись к бочке, полулежал на сырой платформе высоко над Водопадом и морщился от боли, когда из камеры вывели девчонку.

Несмотря на легкое головокружение и падающие на лохмотья капли крови, он сразу же узнал ее. Та девчонка из собора Святого Джайлса, которая переламывала косточки в его руке, получая от этого злобное удовольствие. Девушка с костяными пальцами. Он поднялся на ноги и, стоя босиком в луже, с трудом отвлекаясь от боли в ухе и от мучительно заживающих ран, попытался осмыслить увиденное.

Девушка стояла в запертой клетке на центральной платформе, подвешенной над ревущим потоком. Но одна. Клетка эта явно предназначалась для боев. Чарли видел подобные бои в амбарах, еще мальчишкой в Миссисипи, и даже участвовал в них. Ее окружала толпа, выкрикивающая оскорбления и насмешки. Девушка подошла к стойке с оружием, а потом повернулась, словно изучая злобные лица собравшихся.

Непонятно, что она там делает. Зачем ей сражаться? Она что, участвует в боях на ставки? Чарли мало чего боялся в этой жизни, но эта девушка входила в его список. Он провел рукой по глазам, смахивая пот. По коже продолжали ползать причудливые татуировки.

За миссис Фик и мужчиной он наблюдал с тех пор, как они появились у перил. Чарли показалось, что у нее нет искусственной руки. Он не мог объяснить, почему же они оставили его умирать, но забрали с собой миссис Фик. Она прожила такую долгую, полную тайн жизнь, а он знал о ней так мало, но предположил — с горечью, но без лишней жалости к себе, — что это отклики старой вражды, в которую он невольно оказался втянут. Под лестницей на балконе стояли те самые напавшие на них беспризорники. Что с ними делать? Он бы утопил их всех.

Ну, может… просто напугал бы.

Но как же вытащить отсюда миссис Фик? Он не в том состоянии, чтобы драться. Ему повезет, если получится хотя бы сбежать. У него с собой револьвер Элис, но против такого количества людей он бесполезен. На балконе стояли огромные головорезы и размахивающий руками высокий мужчина в цилиндре. Чарли понимал, что это самый главный. Тот, от которого здесь зависит все.

И вот толпа внизу затихла. В конце прохода, закрытого решетками, распахнулась металлическая дверь. Девушка в клетке присела, держа топор наготове. В темном проеме что-то зашевелилось, а затем толпа разразилась неистовыми восторженными криками. Чарли разглядел нечто бледное, зубастое, с тонкими вытянутыми конечностями и красными пятнами на горле. Тварь из мрака рванула вперед с невероятной скоростью, перескакивая с пола на стены и потолок прохода в клетку, прямо к девушке.

Чарли охватила дрожь. Непреодолимая дрожь от страха, потому что он понял, что это.

Лич.

Чертов проклятый лич.

Металлическая дверь за тварью захлопнулась. Управляющие ее створками канаты дернулись на шкивах и пропали из виду. Мгновение спустя по одному из трапов поспешно пробежали двое мужчин в рубашках и кожаных фартуках, боясь пропустить кровавое представление.

Где-то глубоко под страхом у Чарли зародилась идея.

Все вокруг будто погрузилось в туман. Клетка дребезжала и тряслась, бледная тварь мчалась к Джете по стенам и потолку, и прутья под ее весом дрожали.

«О господи, так это и есть тот самый лич. Собственный лич Клакера. Шевелись! — приказывала себе Джета. — Беги!» Но ноги не успевали реагировать. Какой-то частью своего сознания она превратилась в животное, которым управляют лишь инстинкты и страхи. Но вторая часть — более глубокая и медленная — словно рассуждала о происходящем со стороны. «Что бы сказала Рут, увидев тебя сейчас? — спросила себя Джета. — Она заявила бы: “А я тебе говорила!” Сказала бы, что Клакер никогда не считал тебя чем-то, кроме оружия, потому что как иначе может считать такой человек? “Ты только посмотри на себя, кто ты такая?” Сказала бы, что не нужно доверять никому: ни тому, кто тебя спас, ни его приспешникам, ни явившемуся посреди развалин ребенку-призраку…»

Мысли эти промелькнули в одно мгновение, пока к ней, как пушечное ядро из проломленных створок двери, устремлялся лич, вытягивая когтистые руки, чтобы вцепиться в горло Джеты.

Она взмахнула топором и повалилась набок. Но лич каким-то образом извернулся в воздухе…

И ее топор прорезал лишь место, где лич был мгновением раньше. Пролетев мимо нее, тварь зацепила своим длинным когтем рукоять топора и вырвала его из рук Джеты — так нежно, будто забирая ребенка из рук матери. Затем лич перевернулся на бок, сжимая топор в руке, а Джета покатилась по полу.

Все это заняло не более трех секунд, а она уже потеряла свое первое оружие. Толпа ревела. Джета отступила, выхватила длинное копье и со свистом взмахнула им в воздухе.

Безволосое существо скрючилось на дальнем краю клетки. Оно казалось старым, очень старым. Над ребрами свисали обвисшие груди, под серой кожей выпирали ключицы. Три красные линии на горле казались причудливо переплетающимся ожерельем. Существо держало топор высоко, опираясь на одно бедро и изучая Джету.

Сейчас оно больше напоминало человека, чем животного. Какую-то безумно искаженную женщину с черными и тусклыми от боли глазами. Ее ноздри раздувались, воспринимая окружающие запахи. В медленно раскрывшейся пасти показались длинные иглоподобные зубы. Слишком много зубов, как подумала Джета.

И тут она вновь ощутила, как на основание ее черепа будто давит невидимая огромная рука.

Ее талант.

Ее талант возвращался.

Но недостаточно быстро. Лич плавно поднялся на ноги и, уклонившись от удара копья, проскочил по стене клетки и потолку. Слишком быстро, чтобы за ним можно было уследить. Джета не успела развернуться и перехватить громоздкое копье, как тварь уже соскочила на пол за ней. Одним длинным острым когтем лич провел по спине Джеты, словно расстегивая молнию, отделяя кожу от плоти.

Джета закричала и развернулась, царапая наконечником длинного копья пол клетки, от которого полетели искры. Но лич снова прыгнул в дальний конец, где его было не достать.

Задыхаясь, Джета неуклюже ощупала рану на спине, оказавшуюся неглубокой. Одежда повисла, пропитываясь сочащейся из раны горячей кровью. Джета сжала кулаки, отчаянно надеясь на быстрое восстановление таланта. Лич же отвернулся, словно девушка перед ним не имела никакого значения, и уставился на балкон, где стояли Клакер Джек с миссис Фик. Просунув руки сквозь прутья решетки, существо странно замерло.

А потом так же внезапно повернулось, оскалило зубы и снова прыгнуло на стенку клетки, направляясь к пленнице. Джета уже примерно представляла его скорость и на этот раз была готова, но тварь все равно двигалась так быстро, что Джета только и успела, что приподнять копье и выставить его перед собой для защиты.

Лич со всего размаха ударился грудью о древко копья, и Джета удивилась, насколько же он легкий и бескостный. Тварь отбросило в воздух, но, пролетая мимо, она лишь невозмутимо протянула когтистые руки к плечам Джеты и провела когтями по обеим ее рукам. Та застонала от резкой боли. Из ран хлынула кровь, рукава висели клочьями.

Джета поняла, что существо издевается над ней. Люди в толпе что-то швыряли в стены клетки, прутья ее дребезжали. Джета выронила копье и принялась отступать к стойке с оружием, но ноги ее с трудом шевелились.

Лич же у дальнего конца снова поднялся, наблюдая за ней. В нем не ощущалось никаких чувств: ни удовольствия, ни восторга от своего превосходства. Он бросился на Джету, прежде чем та успела добежать до стойки, прежде чем смогла сделать что-то еще, кроме как выбросить руки и уцепиться за запястья лича. Упав назад, она кувыркнулась, а лич прижал ее коленями к полу и щелкнул зубами.

Вдруг, словно из широко распахнувшихся дверей шлюза, огромными густыми волнами боли в Джету хлынул ее пробудившийся талант — и она ощутила, как шевелятся вокруг и тянутся к ней кости, живые и мертвые. Каким-то чудом она продолжала держаться, не давая личу разорвать ее на части. По щекам текли слезы, горела прижатая к полу спина.

И она призвала свой талант, направляя его по окровавленным рукам и изо всех сил заставляя череп лича смяться, принуждая каждую косточку в его груди расколоться и впиться в сердце, чтобы это проклятое чудовище сдохло.

Лич лишь придвинулся ближе, скребя когтями и шипя.

Джета всхлипывала от усилий. У нее ничего не получалось: кости существа были какими-то скользкими и она никак не могла ухватиться за них. Тварь же приблизилась вплотную, ее дыхание коснулось лица девушки, длинная полоска слюны задрожала, иглоподобные зубы все ближе и ближе подбирались к горлу. Кожа существа была сухая, бумажная. Джета боролась изо всех сил, вырывалась, металась, но лич держал ее крепко, и ей только и оставалось, что сжимать его запястья, не давая когтям добраться до горла.

И где-то из глубины живота Джеты вырвался гортанный, похожий на звериный звук. Вопль ярости, ужаса, гнева и беспомощности. Она не хотела умирать, по крайней мере не так…

Челюсти лича щелкали все ближе и ближе. Джета зажмурилась и закричала.

В то же самое время во мраке туннелей, проложенных под улицами Лондона, сгорбившись, медленной походкой двигались шесть фигур. Молча и закутавшись в плащи, держась парами, будто в какой-то мрачной процессии.

Позади осталась седьмая — самая сильная из испорченных глификов, Дейрдре. Только она могла как-то противостоять тому, что их влекло.

Ибо темный глифик звал их и просил прийти. Они покинули ветхий фургон в заброшенном дворе у полуразрушенных зданий, несмотря на все уверения посторонних о том, что повозку вместе с лошадьми тут легко могут украсть. Они искали ведущие к Водопаду сточные туннели — проходы с желобами, по которым текли быстрые потоки грязной воды. В их сознании всплыл образ — своего рода воспоминание о том, что еще не произошло, — общий для всех, тщательно поддерживаемый невидимой силой. «Потоки, — повторял мысленный голос. — Шлюзы. Идите».

В их сознании, будто рябь на поверхности мира талантов, вырисовывался город под городом. Грязный поток устремлялся в бездну. Мужчины и женщины в лохмотьях бежали от страха. Три огромные каменные и стальные преграды, возвышающиеся над толстыми стенами, разрушались.

Они видели все это.

Видели они и бедного Чарли Овида, застывшего в боли над прибывающей водой. И их дорогую миссис Фик, которая любила их, в порванном и забрызганном платье, со страхом в усталых глазах.

И поэтому они двигались, уверенно и осознанно, а когда дошли до развилки в туннелях, не стали медлить, а просто вырвали железную решетку из камней силой корней, и двое направились в ту сторону. А когда оставшиеся четверо дошли до второй развилки, снова разделились. К тому времени их плащи перемазались грязью и копотью. Желтые глаза светились в темноте. Туннели расширялись, мутные воды текли все быстрее.

Рев водопада становился громче.

Шаркающей походкой они двигались дальше.

Болезненно прихрамывая, Чарли по внешнему краю пропасти обходил толпу, за которой раздавались крики девушки в клетке. Они доносились даже сквозь рев и рукоплескания. Он не останавливался, вспоминая о случившемся в соборе и о проблеске одиночества в ее глазах. Но потом воскресил в памяти то, как сурово она смотрела на него, ломая ему пальцы.

«Не обманывай себя, Чарли Овид, — мысленно сказал он сам себе. — В этой клетке два чудовища».

Он поспешил перейти перекинутый через пропасть веревочный мост. Падающий поток под ним устремлялся в центральную тьму, где его засасывало еще глубже, а после расходился по лабиринту канализационных туннелей. Целые водопады нечистот низвергались на стены провала — все, что выкидывала сюда река с кожевенных заводов вместе с грязью и мусором десятков тысяч горожан. Вонь стояла ужасная.

Задержав дыхание, Чарли поспешил дальше.

Его продолжало трясти от страха. Никто его не останавливал и не расспрашивал. Один карман тяжело оттягивал револьвер Элис, но оружие ему не понадобилось. Сгорбившись и наклонив голову, чтобы скрыть лицо, он заставил себя замедлиться при подходе к арочному дверному проему, из которого вышли двое мужчин. За ним пролегал тускло освещенный туннель с тремя камерами, и Чарли поспешил свернуть туда. Внутри находился охранник в фартуке кожевника, сидевший на низком табурете у одной из стен. Он скрестил руки над бутылкой пива и удивленно поднял глаза.

Чарли не стал медлить и ударил его со всего размаха, как будто был прирожденным бойцом из амбаров Миссисипи. Изо рта мужчины хлынула кровь вперемешку со слюной, он свалился с табурета в грязь и замер без движения.

Из стены торчал прикрепленный к зубчатому колесу рычаг, приводивший в движение некий механизм из шкивов и веревок, тянувшихся далее наверх, по всей видимости связанный с металлической дверью. Чарли заставил себя постоять и подумать, как этот механизм работает. Сама камера была грязной, с низким потолком; на полу валялись трупы крыс.

Дверь была заперта. Так не пойдет. Нужно заманить лича обратно. Пусть он обретет свободу, перебежит по веревочному мосту и поднимет панику во всем этом проклятом подземном городе.

В этом и заключался его план. На поясе сбитого им охранника Чарли нашел связку ключей и отворил камеру лича. Испачканные кровью кулаки уже начали заживать. Чарли широко распахнул дверь. Затем прошел в дальний конец и осмотрел металлическую дверь. Должно быть, она как раз и выходит в закрытый решетками проход. Вернувшись, Чарли переступил через охранника и схватился за рычаг.

Он замер. Что будет делать он сам, если его план сработает? Об этом он не подумал. Лич ворвется сюда и первым делом разорвет на куски самого Чарли. Хватит ли той пыли, что оставалась в нем сейчас, чтобы исцелиться?

Возможно.

Он горько усмехнулся. Комако бы этого не одобрила. Она всегда упрекала его за поспешность и непродуманность действий. С другой стороны, Рибс давно уже распахнула бы дверь.

«Пусть будет как будет, — подумал он. — Пусть лич увидит, что дверь открыта. Надо только открыть ее».

Всем своим избитым и ноющим телом он повис на рычаге, оставляя на нем кровавые отпечатки рук, — и зубчатое колесо щелкнуло.

21. Потоп

Кэролайн крепко вцепилась в грубо сколоченные деревянные перила, чувствуя, как вонзаются в ладони занозы.

Под ними в клетке находился лич.

А также костяная ведьма Клакера Джека — та самая девушка, напавшая на Чарли в соборе Святого Джайлса. Клакер Джек ничего не говорил, а лишь навис над Кэролайн, напрягаясь всем своим худым высоким телом. Да, это точно та костяная ведьма в лоскутном платье, с толстыми черными косами и монетой на шее. Но почему она здесь, в клетке? Что за человек мог так поступить с одной из своих приспешниц?

Девушка бросилась в сторону, взмахнув топором, но не попала и почти потеряла равновесие, а чудовище легко вырвало орудие из ее рук.

Кэролайн затаила дыхание. Она чувствовала вовсе не страх и не жалость. К тому же отсюда было трудно разглядеть происходящее во всех подробностях из-за дымки и из-за того, что тела в клетке двигались слишком быстро. И все же в какой-то момент Кэролайн увидела, как серое существо крепко вцепилось в прутья решетки и почти с тоской уставилось на самого Клакера Джека.

— Значит, вы держите у себя своего лича, мистер Ренби, — промолвила пожилая женщина. — Ради развлечения?

Мужчина пригладил сальные волосы. Руки его испещряли узловатые вены, ногти почернели от грязи. Говорил он тихо, чтобы слышала только она:

— Не для развлечения, миссис Фик. Ради… покаяния. Она уже не та, что была. Но это, — он коснулся двумя пальцами кармана, в котором хранил испорченную пыль, — это не только вернет мой талант. Это вернет и ее.

Кэролайн внезапно поняла, что он имеет в виду, и вздохнула:

— Так… это ваших рук дело?

Он склонил голову.

— Мне было шесть лет, когда она умерла от лихорадки. Или почти умерла. Да… это моих рук дело, как вы выразились. И когда меня забрали в Карндейл, она последовала за мной. Я хранил ее в тайне, в туннелях под поместьем. Долгие годы по ночам я пробирался под кухню, чтобы побыть с ней. А когда меня отослали… она вновь отправилась за мной. Сюда, в Лондон. Но когда хозяин лича теряет талант, он теряет и контроль над своим личем. Лич не умирает — связь между ними слишком сильна, — но и не подчиняется приказам. Я держу ее здесь, потому что не могу поступить иначе.

Глаза его потемнели. Казалось, он говорит сам с собой.

— И что от нее вообще осталось? Живет ли внутри этого существа нечто, что узнаёт своего сына?

— Так она ваша мать? — ошеломленно пробормотала Кэролайн.

— Моя мать. Да.

— О мистер Ренби!

Но он смотрел на существо внизу со смесью отвращения и печали. В нем что-то поменялось. Он стал более сосредоточенным, более спокойным. Кэролайн кивком указала на светловолосых детей, угрюмо затихших на лестнице.

— А они знают?

— Аббатиса знает. Может, она и сообщила им, точно сказать не могу, — пожал он плечами.

— Испорченная пыль погубит вас, мистер Ренби, — произнесла Кэролайн в последней попытке переубедить его. — Она не то, что вы думаете. Она не вернет вам мать, а только притянет к вам другра на вашу беду.

— Скоро мы это узнаем. Майка, — позвал он бесстрастным голосом. — Проследи за тем, чтобы нас не беспокоили.

Мальчишка поднял голову и молча кивнул.

Клакер Джек повернулся и взял Кэролайн под локоть, почти как джентльмен. Но она крепко стиснула зубы от боли, когда его костлявые пальцы впились в самое мягкое место.

— Прошу вас, мадам, — тихо сказал он.

Джета кричала, билась и ворочалась, но не могла сбросить с себя лича. Игольчатые зубы впились ей в горло, и в ярости она оскалилась, раздувая ноздри. Даже сейчас, задыхаясь, она продолжала бороться. Завороженная толпа тихонько гудела; воздух, казалось, еще больше потемнел от дымки.

А затем лич вдруг отскочил от нее и легкими прыжками унесся прочь, оставив Джету на четвереньках карабкаться по краю клетки. Она всхлипывала и содрогалась всем телом; окровавленные руки оставляли темные отпечатки на полу. Наткнувшись ногой на топор, она развернулась, схватила его и выставила перед собой, дико озираясь в поисках чудовища. Но его нигде не было видно. Оно просто исчезло.

Медленно Джета поднялась на ноги. Почувствовав, что настроение толпы изменилось, она подошла к закрытому решетками длинному переходу и увидела, что металлическая дверь открыта, а за ней — темнота. В изнеможении она опустила топор, повернулась на месте и непонимающе снова уставилась на дверь. Неужели бой закончился? Кто-то отозвал лича? Неужели Клакер?..

«Нет», — с горечью подумала она.

В ней бурлил талант, вены горели, и она ощущала, как ворочаются миллионы костей вокруг нее, скользкие, трепещущие от биения крови. Они сдавливали виски и мешали думать. Она провела окровавленной кистью по глазам. Костяные пальцы блестели.

Наступила тишина.

Постепенно, приходя в себя и собираясь с силами, Джета осознала: что-то случилось. Нетвердо шагнув к решетке, она вцепилась в нее руками и посмотрела, что там, снаружи. Какая-то суматоха. К камерам мимо нее спешили двое верзил в кожаных фартуках, и каждый сжимал в руках дубинку. В толпе росло волнение. Ближайшие к тому месту, где пробежали охранники, зрители начали расступаться.

Вдруг раздался ужасный, раздирающий уши звук, не похожий ни на один из известных Джете звуков. Один из громил в фартуках на краю пандуса споткнулся, а потом его порвало на куски, будто мешок с кровью. Порвало нечто большое и стремительное, помчавшееся вверх по раскачивающемуся веревочному мосту к собравшимся у клетки зрителям.

Это был лич.

Вырвавшийся на свободу. Весь в брызгах крови и ошметках плоти, он прокладывал себе путь сквозь толпу.

Изгнанники завопили. Пошатываясь, Джета отошла назад, к длинному проходу, в конце которого до сих пор стояла открытой обшарпанная металлическая дверь.

Темные брызги расплескались по прутьям клетки.

Джета сомневалась не более секунды. Бросив топор, она побежала.

Стоя посреди покосившейся лестницы, Майка видел, как лич вырвался наружу и бросился в толпу, расшвыривая людей точно голубей. На мгновение он даже не поверил своим глазам.

Крики внизу превратились в вопли ужаса. Покрытая кровью безумная тварь прыгала по головам, прорезая себе путь сквозь толпу. Клакер Джек только что отвел к себе в кабинет однорукую женщину и, должно быть, еще не знал, что случилось. Майка было бросился к нему, но засомневался. Стоявшие перед дверью охранники, прищуриваясь, шагнули вперед. Майка обернулся и понял, что, несмотря на, казалось бы, хаотичные метания, лич старается добраться сюда, к кабинету Клакера Джека.

«Она жаждет меня», — сказал однажды старик.

Майка вовсе не собирался вставать на пути у этой жуткой твари. Да, Клакер Джек приказал ему держаться поблизости, но это было до освобождения лича. Тут его взгляд уловил другое странное движение — шатающейся походкой вслед за личем шел высокий темнокожий парень в лохмотьях. Спотыкаясь о разорванные тела и цепляясь за канаты на веревочном мосту, он тоже направлялся к лестнице наверх.

Лицо Майки запылало. Он же убил этого болвана! В этом не было никаких сомнений! Должно быть, та самая пыль, о которой говорила костяная ведьма, каким-то образом поддерживает его в вертикальном положении. Но сможет ли он устоять, если ему отрубят голову? Майка задумался. Да это же чертов подарок! Второй шанс! Единственное, что нужно было Аббатисе, само плывет ему в руки.

Майка стоял, приоткрыв рот и не сводя глаз с лича, продолжавшего прыгать из стороны в сторону и убивать всех изгнанников, которые только подворачивались ему под руку. Затем посмотрел на приближающегося темнокожего паренька. И стало совершенно понятно, кто доберется сюда первым.

Это поняли и охранники. Двое громил у двери рванули прочь — только доски мостков успевали скрипеть под их ногами.

— Пру! — крикнул Майка, нахмурившись. — Уводи отсюда старика Клакера. Думаю, к нему собирается заявиться его… питомец. Тимна, ты идешь со мной.

— Разве лич идет за нами? — сплюнула Тимна.

— Эта тварь пройдет сквозь нас, как по маслу, если подумает, что мы преграждаем ей путь к Клакеру Джеку.

— И что теперь, убегаем?

Майка кивнул в сторону темнокожего паренька и сказал:

— Нет, осталась еще одна не разыгранная до конца карта.

Стоявшая у перил Пруденс, ничего не говоря, сверкнула в беспокойстве черными глазами и исчезла в помещении. Тимна вытащила из карманов ножи. Майка поспешно старался разработать план действий. Он нечасто жалел о своем утраченном таланте, но на мгновение ему захотелось, чтобы тот к нему вернулся. Клинки-то уж точно справились бы с личем без труда. Правда, будь он умнее, он давно бы смылся, как предлагала Тимна. Но вместо этого он с ухмылкой пошарил в сумке, вынул окровавленный платок и достал из него отрезанное ухо. Потом подбросил его как монету и тут же поймал, зажав в кулаке.

«Орел», — подумал он.

И снова ухмыльнулся, довольный своею смекалкой.

Тем временем Чарли уже добрался до первых ступенек ведущей к ним лестницы. А Майка устремился вниз.

Темный глифик продолжала петь им песню без слов, и шестеро искаженных детей-глификов брели по канализации, следуя ее зову. В мире наверху стоял разукрашенный фургон, в котором одиноко сидела седьмая из них, Дейрдре.

Разделившись на пары, дети прошли ко всем трем ведущим внутрь шлюзам. Воды стремительно текли по стокам, перекатываясь по порогам, разделяясь на канавки и снова сходясь, пока путь им не ограничивали металлические ворота, опускавшиеся под действием сокрытых во тьме механизмов, и тогда потоки, покружившись в водовороте, ныряли под них, чтобы уже более мелкими струйками устремиться дальше к водопаду.

И туда же, к водопаду, побросав коричневые плащи, продолжали тащить свои уродливые, похожие на деревья тела искаженные глифики. Каждому из них казалось, что их связывает серебряная нить, гудящая живой печалью и тянущая их к себе. Но была и вторая нить, более слабая, вибрирующая от сожаления, протянутая к самой Дейрдре, шепчущей: «Вернитесь! Вернитесь!»

Однако ее шепот терялся в темной песне глифика. Жирные сточные воды были холодными даже для их огрубевшей кожи, и они вцеплялись в бетон с силой корней, в которые почти превратились их скрюченные конечности. Глифики медленно, но уверенно спускались все ниже. И вот они уже полностью погрузились в воду, закрыв свои легкие, к тому месту, где потоки ныряли под опустившиеся сверху преграды, где течение было быстрее всего. Потоки пытались сбить их с ног и понести дальше, но они вросли своими мощными конечностями в паутину трещин и выбоин в цементе, как будто пуская корни, и устояли.

А потом невероятно медленно начали толкать металл — толкать со всей силой своих древесных сухожилий, со своей настоящей силой, — пока металлические конструкции не задрожали, ослабевая и вырываясь из держащего их бетона.

Глаза их в черных водах горели желтым светом, подобные кострам во тьме ночного тумана. На протяжении долгого времени — минут или часов — огромные шлюзы продолжали стоять на месте, преграждая путь потокам. Но вот трещины расширились, а стремительные воды усилили свой напор, словно помогая искаженным детям-глификам. Цемент распадался на части.

Темный глифик прекратил свое пение.

И с мощным треском неистовые потоки воды хлынули внутрь.

Когда шлюзы прорвало, Чарли в ужасе уставился наверх и упал на колени. По одной стене расползлась огромная трещина, и на бешено раскачивающиеся над пропастью веревочные мосты посыпались куски бетона.

Никто не понимал, что происходит. Со всех сторон раздавались безумные крики. Чарли быстро кинул взгляд туда, куда направлялся. Миссис Фик уже исчезла. По шаткой лестнице к нему спустился светловолосый мальчишка, тот самый, что напал на него на улице, и остановился футах в шести. За ним притаилась младшая сестра с мелькнувшими в руках лезвиями.

В этот раз Чарли успел заметить ножи. Он достал револьвер Элис и взвел курок. Но понимал, что не сможет нажать на него, что ни за что на свете не сможет убить человека, каким бы злым тот ни был.

«Ты чертов дурак, Чарли Овид, полный дурак, — проклинал он себя. — Ты заслужил то, что получаешь».

Стоявший впереди мальчишка ухмылялся — ухмылялся так, будто знал о мягкосердечности Чарли, о том, что тому не хватит духа выстрелить. Он поднял грязную руку и приложил к голове нечто. Чарли вдруг понял, что это ухо — его собственное отрезанное ухо, которое мальчишка примерял будто сережку.

— Жаль, не хватает пары, — насмешливо протянул беспризорник. — А ты что скажешь?

Его сестренка злобно рассмеялась.

Чарли обнажил зубы, но вовсе не в улыбке. Он повернул голову так, чтобы было видно его новое отрастающее из-за пыли ухо, еще нежное и непривычно мягкое, словно тянущаяся карамель.

— Можешь оставить себе, — крикнул он. — Где кольцо моего отца?

— Кольцо кого? — на лице мальчишки мелькнула ехидная ухмылка. — Отца? Слышишь, Тимна, вот Клакер-то со смеху помрет.

Его младшая сестренка снова рассмеялась.

— Это вовсе не его кольцо, — добавил мальчишка со злостью. — Твой папаша был просто вором. Мазуриком. Щипачом. Стырил колечко, когда порохом запахло, и был таков. А мы с сестричкой его просто вернули.

Наверное, на лице Чарли отразились недоумение и смущение, потому что мальчишка добавил:

— Что? Не ожидал? Он же был прихлебателем Клакера, твой папаша. И ему доверяли, пока он не смылся с краденым.

Лестница опасно задрожала. Внизу ревели воды, опрокидывая платформы и деревянные конструкции. Беспризорник схватился за перила, чтобы устоять на ногах. А Чарли поднял кольт и выстрелил. Не целясь, просто желая напугать разбойника. Но пуля попала в столбик, на котором держались веревочные перила, — и дерево разлетелось щепками. Перила прогнулись и отскочили в сторону, отчего мальчишка потерял равновесие, и в тот же момент Чарли бросился на него.

Но не успел. Его избитое и невероятно усталое тело подчинялось с трудом, а беспризорники двигались со змеиным проворством. Мальчишка отпрыгнул, а девчонка, прежде чем Чарли успел восстановить равновесие, словно сорвавшаяся пружина, высоким прыжком подлетела к нему. Тот поднял руки, блокируя удар, и ее грязные сапоги проехались по его больным запястьям.

Вскрикнув, Чарли повалился назад и упал на спину. Голова его повисла над пропастью. Внизу бурлили бешеные воды. С трудом он откатился в сторону и привстал. Девчонка упала на ступеньку ниже и поднялась на колени. Один нож она потеряла, но продолжала держать в руке второй. При этом она подвернула лодыжку, и ее маленькое личико исказилось от боли. На кратчайшее мгновение Чарли увидел перед собой ту растерянную девочку, которой она могла бы стать, сложись ее жизнь иначе.

Но видение это тут же исчезло. Оттолкнувшись ногой, он со всей силой ударил ее кулаком и почувствовал, как затрещали мелкие косточки в его запястье. Нож полетел в пропасть, девчонка закричала от боли.

И тут же в спину Чарли вонзилось лезвие, он развернулся и увидел занесенный над собой длинный нож мальчишки, мокрый от крови, с отбрасываемыми во все стороны багровыми капельками. Нож на этот раз угодил в ключицу, оставляя порез, из которого сразу хлынула кровь, пропитывая и без того окровавленную рубашку. Чарли продолжал держать револьвер Элис, но не мог поднять его.

Девчонка же между тем повисла у него на спине, обхватив руками шею, и кусала его, откусывала, отрывала и выплевывала куски его плоти с шеи и спины. Чарли содрогнулся от безумной боли.

«Хватит! — подумал он. — Пора с этим заканчивать. Быстрее, Чарли!»

Он вдруг каким-то образом понял, как нужно поступить. Беспризорник вновь набросился на него с длинным ножом. Чарли вытянул руку, схватил мальчишку за кулаки и из последних сил направил удар себе в живот, вогнав нож по самую рукоятку — так, что лезвие пробило его насквозь и воткнулось в девчонку позади.

И оба они, Чарли с девчонкой, упали. Перекатившись в сторону, он увидел, как она хватается за бок. Нож вошел ей под ребра, не нанеся смертельного удара. Но мальчишка потерял оружие и теперь стоял, свесив покрасневшие руки, в ужасе глядя на сестру. А потом перевел взгляд чуть дальше.

И тут на лестницу прыгнула ужасная, кошмарная тварь, вся в крови и ошметках плоти, оставляя багровые отпечатки на всем, к чему прикасалась. Тварь двигалась очень быстро, и Чарли едва отполз на три ступеньки от девчонки, потом на четыре, на пять, как раз в тот момент, когда существо набросилось на нее. Послышались скрежет костей, резкий крик, и что-то с глухим стуком упало на лестницу — как оказалось, не что иное, как ее рука, — а потом и сама девчонка, уже мертвая, полетела вниз, в грохочущие под ними воды. Ударившись о поверхность, она скрылась из виду. На мгновение показалась только ее светловолосая голова, а затем ревущая вода поглотила и ее.

Сверху раздался сдавленный крик. Майка в ужасе бежал вверх по лестнице в контору Клакера Джека. Чарли остался на месте. В десяти ступеньках ниже сидел лич, тяжело дыша и поглядывая на Чарли ужасными глазами.

Все вокруг — рев воды, гудение крови в черепе, вырывавшийся изо рта вопль, одновременно его и как бы чужой, — все это вдруг затихло, будто происходило с кем-то другим, а не с ним.

А потом лич прыгнул.

Джета услышала резкий треск и вопли людей, оказавшихся в ловушке внизу, когда вода прорвалась сквозь шлюзы. На дальний край подземного резервуара с грохотом обрушился бурный грязный поток, разбрасывая палатки, круша платформы и унося с собой людей.

Над ее ухом прозвучал голос мальчика-призрака:

— Идем! Быстрее! Здесь пыль…

Она медлила не более секунды. Затем, развернувшись, вырвалась из толпы охваченных паникой изгоев и, перепрыгнув через бочку и кучу мешков, сиганула вниз по лестнице, больно приземлившись на самую нижнюю платформу. Вода уже поднималась, переползая через доски и захлестывая Джету по щиколотки.

Почти все остальные бежали к выходу, и на этом уровне оставались только пара глупых изгнанников, пытавшихся схватить все, до чего дотягивались руки. Но Джета и не пыталась выбраться. Пока что.

Она сжала кулаки, не представляя, что скажет Клакеру или сделает с ним. В ее сердце кипели жажда мести и ярость, но было и что-то еще, что-то связанное с мальчиком-призраком, с испорченной пылью, которую он искал. Он не предал ее, он оставался рядом. Ухватившись за дрожащие перила, она стала карабкаться по ним. Над нею парило маленькое, мерцающее голубым светом привидение с заметным волнением на лице. А еще наверху мелькнуло серое, забрызганное кровью существо.

Лич.

Преграждавший ей путь. Судя по звукам, разрывающий кого-то на кусочки. Оставленные его острыми когтями порезы на ее теле горели, словно пропитанные ядом. В душе Джеты зашевелился страх. Настолько сильный, что с ним невозможно было бороться. Ее талант никак не действовал на тварь, и когти той едва не разодрали Джете горло. Она огляделась в поисках другого пути, но наверх шла только эта лестница. Единственная дорога к пыли. Вода уже захлестнула нижние уровни Водопада. Мелькавшие в потоках тела, куски дерева и ткани засасывало в пенящийся центральный водоворот.

— Джета! — позвал ее призрак. — Сюда! Идем!

Лестница шла вдоль изогнутого края резервуара, удерживаемая похожим на паутину переплетением планок и подпорок. Посмотрев в ту сторону, в которую указывал призрак, Джета поняла, чего он от нее хочет.

— Нет, я не могу, — в ужасе прошептала она.

Привидение ничего не сказало, а только наблюдало за ней лихорадочно-черными глазами.

И вот она медленно перелезла через перила и опустилась в узкий проем между лестницей и стеной. Поджав колени и ухватившись руками за край перекладины, она поползла по нижней балке подпорок.

Под ней бешено вращался бурный водоворот. К голове прилила кровь, тяжело болтались косы и намокшие юбки. Руки болели, предплечья затекали. Джета поняла, что смертельно устала. Добравшись до того места, где находился лич, она замерла от страха, зрачки ее расширились. Заглянув в щель между половицами, она увидела зависшую над ней ужасную тварь. Но существо не наклонилось, не ощутило ее присутствия — должно быть, все ее внимание поглощал стоявший чуть далее на ступенях человек.

Джета поползла дальше, перебирая руками, под босыми ногами юноши, не видя его лица и не зная, кто это может быть. Добравшись до балкона, она осторожно перенесла вес тела на одну ногу, уперев ее в балку, приподнялась и перекатилась на площадку.

И замерла, пытаясь отдышаться.

А после поднялась на ноги.

В воздухе перед ней висело привидение с мерцающими голубыми волосами и наблюдало за личем внизу. Но внимание Джеты привлек появившийся перед ней из арочного проема светловолосый ребенок, босой, в длинном поношенном пальто с закатанными рукавами, и на мгновение ей показалось, что это тот самый мальчишка, который разговаривал с ней в камере. Майка. Но это была девочка. Она держала в маленькой руке маленький ножик и смотрела на Джету, безмолвная, как дым, с детскими, наполненными слезами глазами. Потом выронила нож и прижалась к стене, словно в ужасе. Не причинив ей вреда, Джета пронеслась мимо. Волочившиеся по грязи юбки оставляли мокрый след.

Ей хотелось закричать: «Клакер! Клакер! Где ты?»

И тут со стороны лестницы внизу раздался выстрел, потом еще один и еще. Джета остановилась. Светловолосая девчонка зажмурилась. Одна из пуль разнесла дерево в щепки и отрикошетила от стены.

Рука Чарли дрожала. Переползавшая под кожей с кисти на предплечье пыль зудела. Моргнув, он постарался очистить глаза от капель пота. Лич оскалил пасть с длинными сверкающими зубами, и Чарли показалось, что, несмотря на все беды и невзгоды последних недель, он вернулся в ту ужасную ночь у миссис Харрогейт, когда лич со скрежетом полз по потолку, клацая зубами, и от страха на его глазах выступили слезы. Попятившись, он с силой нажал на спусковой крючок, и револьвер Элис у него в руке звонко выстрелил. Потом он выстрелил еще раз и еще. Пули разносили в щепки деревянные перила и подпорки. Одна пуля угодила в плечо твари, отчего та резко дернулась, другая попала в ногу — и тварь повалилась на лестницу грудью вперед. Чарли не переставал нажимать на спусковой крючок, в панике почти потеряв рассудок, и «Миротворец» продолжал щелкать, даже когда закончились пули.

Но лич, будто пули были для него лишь досадной помехой, а боль от них не стоящим внимания пустяком, уже поднялся и, крадучись, подошел к перилам. Чарли в слезах выругался, швырнул оружие в монстра, который этого словно и не заметил, развернулся и побежал.

Он не знал, что еще можно сделать. Он уже почти ничего не соображал, только бежал вверх по ступеням, спотыкаясь и едва не падая, цепляясь за перила и заставляя себя ускоряться.

«Лишь бы добраться, — думал он, обращаясь неизвестно к кому. — Прошу, дайте мне добраться, только добраться».

Перед ним уже показался балкон — та площадка, у перил которой раньше стояла миссис Фик. Если бы только домчаться туда, забежать внутрь, запереть дверь или еще что-нибудь. Но он задыхался, а боль во всем теле была немыслимой. Пыль в нем словно горела. Оглянувшись, он увидел, что лич, как паук, карабкается по стене с необычайной ловкостью…

У Чарли закружилась голова, и он, пропустив очередную ступеньку, упал. От боли его затошнило. Секунду, показавшуюся вечностью, он лежал с бешено колотившимся сердцем.

А потом тварь настигла его. С серой, пахнущей смертью кожей. С тремя кроваво-красными полосами на шее, с длинными острыми зубами. Гораздо более дикая, свирепая и звероподобная, чем тот лич Уолтер, который напал на Чарли у миссис Харрогейт. Она переползла через него и присела, блеснув безумными глазами. В облике ее не было ничего человеческого. Руки, бедра и грудь были залиты кровью. Кровавыми пальцами существо потянулось к горлу Чарли.

И замерло.

Что-то удержало его руку. Лич дернулся, провел длинным острым когтем по рукаву юноши, отрезая его, а затем ухватился за его запястье и поднял зараженную руку. Чернильные отметины на коже засветились ярким голубым мерцанием. Голова у Чарли закружилась, он в ужасе уставился на тварь.

Та подняла взгляд, изучая руку. Ее глаза со странными зрачками в виде песочных часов отражали свет факелов. В них мелькнуло нечто вроде узнавания, как будто существо пыталось вспомнить что-то важное, и на мгновение оно показалось женщиной, которой лич был раньше, — женщиной с печальным взглядом, прищуренными глазами и вытянутым лицом. Она выдохнула, словно произнося какой-то осмысленный звук, почти слово.

А потом исчезла, растворилась в чудовище, и взгляд ее опять стал отстраненным, животным. Отпустив руки паренька, тварь вскочила на ноги, издала яростный, леденящий душу визг… и умчалась.

Джета приближалась к своей цели. Клакер был уже где-то рядом, в тех темных помещениях, что находятся за проходом у стола. Она не представляла, что будет делать, когда вновь увидит его. Ее сердце переполняли гнев, чувство обиды из-за предательства и раздражение оттого, что она верила в человека, который никогда не смог бы полюбить ее ни как отец, ни как друг. Теперь она это понимала совершенно четко.

И все же на мгновение она задержалась, сама не зная почему. Кожу странно покалывало, как будто ее раздирали тысячи крохотных крючков. Призрак за ней не последовал. Возможно, так он высказывал свое сомнение. Джета обернулась. В огромном резервуаре позади нее продолжала прибывать мутная вода. Балкон, на котором Джета стояла, дрогнул под ее весом.

И тут снова показался призрак. Она проследила за его взглядом и увидела.

Там был он, Чарли Овид. Парень, которого Майка с сестрами бросили умирать на лондонской улице.

А над ним сгорбился лич, с худыми, вытянутыми, как у паука, конечностями. Джету захлестнул ужас. Лич поднял руку юноши, принюхался к его коже, а затем Джета увидела то же, что, должно быть, привлекло призрака. Под кожей Чарли Овида клубился синий дым.

Испорченная пыль.

Она была в нем, она заразила его.

Лич испустил душераздирающий вопль, наполнивший Джету еще большим ужасом. Похожая на обтянутый кожей череп морда твари исказилась от ярости, и лич бросился вверх по лестнице к Джете.

Она замерла, не в силах пошевелиться.

Но тварь проскочила мимо нее, лишь царапнула каменную стену, толкнула плечом треснувший косяк и исчезла в кабинете Клакера Джека.

Балкон вновь содрогнулся, сырые стойки и половицы застонали. Джета приложила руку к груди, к бешено стучавшему сердцу, пытаясь отдышаться и успокоиться. Ей захотелось закричать, предупредить Клакера, но она лишь провела рукой по глазам. Пусть тварь найдет его.

С противоположного края подземного резервуара падали куски бетона, с плеском исчезая в мутной воде.

— Джета, — прошептал вдруг маленький призрак, оказавшийся совсем рядом с ней.

В его голосе слышалась мрачная настойчивость. Голод.

— Теперь она связана с ним, с Чарли Овидом. Пыль, Джета… Мы почти опоздали, и сейчас единственный способ получить ее — это…

«Убить его».

Вот что имел в виду призрак.

Мысли в ее голове путались. Она попыталась стряхнуть туман, зная, что в каком-то смысле это неправильно, что предложение призрака ужасно, что сама она этого не хочет. И все же подошла к краю балкона словно в полусне, словно ее тянуло не по собственной воле, и подняла костяные пальцы в знак согласия.

Чарли между тем, пошатываясь, приподнялся. На глазах его выступили слезы. Он поднял голову и понял, что она хочет сделать.

— Не надо, — сказал он. — Прошу тебя. Тебе не обязательно…

— Сделай это, — шептал призрак. — Ты должна.

И она сделала. Точнее, начала. Но тут раздался оглушающий треск, деревянный балкон под ее ногами дрогнул и заскользил вниз. Его расшатавшиеся подпорки наконец-то не выдержали, подломились, и вся конструкция отошла от стены под напором воды. С криком Джета вцепилась в перила. Лестница, на которую она смотрела, отдалялась с каждым мгновением, пропасть между ними росла. Чарли уже поднялся на ноги и что-то кричал, но слов его было не разобрать. Время будто застыло, пока балкон медленно кренился над бурлящим водопадом.

В голове у Джеты прояснилось. Она не испытывала ни страха, ни сожаления, ни удивления. Ну что ж, значит, она умрет. Призрак мальчика, почти лишившегося человеческого облика, если он вообще был человеком, исчез.

Деревянная конструкция затряслась, застонала, будто живое существо, а потом словно забилась в хохоте, рассыпаясь и разбрасывая во все стороны щепки с гвоздями. Сердце Джеты подскочило к горлу, и она полетела прямо в темные мутные воды.

В тишине лаборатории, на столе для препарирования, с прижатой к телу рукой и пристегнутая кожаными ремнями, лежала Кэролайн Фик.

Сняв сюртук и шляпу, Клакер Джек медленно подвернул рукава. Потом взял несколько мензурок и методично начал заполнять их какими-то жидкостями и порошками, переливая смесь в колбу. Некоторые вещества были знакомы Кэролайн. Видно, что большая часть работы уже была проделана заранее, но мужчина двигался с нарочитой осторожностью, проверяя, все ли правильно.

Из ведущего наружу к водопаду прохода доносились какие-то слабые крики, потом послышались выстрелы. Подойдя к нему ближе, Клакер Джек замер, прислушиваясь, но тут же спешно вернулся к работе. Достав из кармана жилета пузырек с сияющей голубым светом пылью, он осторожно поставил его на рабочий стол и длинными пальцами вытянул пробку. Крошечная щепотка пыли внутри засияла еще ярче.

Кэролайн провела языком по пересохшим губам.

— Она не свяжется с вами, мистер Ренби. Что бы вы там ни делали. У пыли уже есть… хозяин.

— Ну да. Мертвый.

— Я говорю не о Джейкобе Марбере.

Мужчина прервал свои манипуляции и повернулся к ней.

— Но почему она реагирует на мои действия, если она уже связана?

Он поднял над пузырьком ладонь — и сияющая пыль закружилась крошечным вихрем.

— Просто у нее такое свойство! На меня она реагирует так же. Это не связь. Если вы проглотите или иным образом впитаете ее, она вас отторгнет, мистер Ренби. Она примет и пожрет все, что вы ей предложите, и проложит себе путь к другому миру, где она…

Мужчина недовольно махнул рукой, обрывая ее, и лицо его исказилось в отвращении.

— Ах так. Значит, вы пробовали?

— Конечно нет.

— Тогда откуда вам знать?

— Вы такой же, как Генри, — прошептала она. — Ничем от него не отличаетесь.

— А вы, Кэролайн? Отличаетесь от него? После всего того, что сделали, чтобы помочь ему в экспериментах. Да-да, я знаю про детей.

Тут из прохода послышалась возня, и внутрь ворвался белобрысый мальчишка, Майка, с окровавленным лицом и руками, дико вращающий глазами. Даже башмаки его оставляли кровавые следы.

— Пруденс! — крикнул он. — Пру! Где она, Клакер? Лич вырвался на свободу. И идет сюда. Он… он разорвал Тимну на куски…

— Довольно! Помолчи, — грубо оборвал его Клакер Джек, еще больше нахмурившись.

Мальчик замолчал, встав у шкафов так, что Кэролайн могла увидеть его, лишь повернув голову. Между тем Клакер высыпал пыль в подготовленную им смесь и поднял колбу с мерцающей жидкостью к губам. Взгляд его застыл на лице Кэролайн. Она задержала дыхание.

Одним залпом он выпил содержимое колбы.

И в нем мгновенно будто что-то изменилось. Он со стуком поставил сосуд на стол, продолжая держать его в руке, и выпрямился, разводя плечи. Майка тихо застонал. Из прохода вышло существо с темными от крови руками и туловищем. Это был лич. Тот самый лич, который какое-то время назад пытался разорвать пленницу в клетке. Тварь уставилась на Клакера Джека, оскалив длинные зубы.

— Мама, — произнес тот. — Я… собирался пойти за тобой…

Лич издал низкий гортанный, немного булькающий звук.

Налившиеся голубоватым свечением глаза Клакера Джека отразили разгоравшуюся внутри него боль. Голубоватый свет сочился из-под его век и из ноздрей, рассеиваясь как дым. Клакер выглядел испуганным. Он затряс головой и схватился за рубашку, раздирая ее и отрывая пуговицы. И Кэролайн увидела, как свет пробивается и из-под его ногтей.

— Отстань, отстань от меня! — завопил он не своим голосом.

Грудь его пересекла глубокая, рассекающая влажную плоть рана с темным центром, окутанная по краям неестественным сиянием. Кэролайн не верила своим глазам и в ужасе взирала на происходящее, забыв о беспризорнике и стягивающих ее ремнях.

Клакер Джек закричал, и казалось, что крик этот будет длиться вечно. Голубое сияние разгоралось. Черты его лица разгладились: нос, брови, скулы, глаза — все размягчалось и расплывалось, точно воск под огнем или рисунок углем, размазываемый пальцем, пока не осталась одна лишь зияющая дыра, ранее бывшая его ртом, из которой продолжал вырываться крик.

А Кэролайн все смотрела и смотрела.

Дыра в груди мужчины сияла жутким голубым светом и, казалось, втягивала в себя его плоть. Содрогнувшись всем телом, Клакер Джек рухнул на стол, разбивая вдребезги все пробирки и колбы. Плечи мерзко хрустнули, позвоночник неестественно прогнулся, словно под страшным грузом.

Тело мужчины будто всасывалось само в себя, становясь все меньше и плотнее, съеживаясь до точки в пространстве. В какой-то момент крик оборвался. Потом отверстие это принялось расширяться, разрослось до размеров кулака или человеческого сердца, и в нем, будто в окне, показались очертания другого мира. Там сновали темные колышущиеся силуэты — всего четыре фигуры. Одна из них, словно услышав зов, повернулась и посмотрела прямо в отверстие. Глаза ее горели темным, не дающим света огнем, страшный череп венчали рога, и казалось, что он сделан из тьмы — твердой тьмы. Кэролайн не могла отвести взгляд, настолько силен был охвативший ее ужас. Он надвигался на нее с непостижимой быстротой, но тут тело Клакера Джека — или то, что от него осталось, — задрожало. Его череп втягивался туда, где должны были располагаться легкие, ноги втягивались в туловище, и отверстие начало уменьшаться.

Оно уменьшалось до тех пор, пока сжатый комок плоти, бывший некогда Клакером Джеком, не выдержал давления и не лопнул, обагрив темной кровью потолок, пол и стены. Во все стороны разлетелись обломки костей.

Кэролайн не сдержала крика. Там, где мгновение назад корчился повелитель изгоев, лежала теперь лишь щепотка голубой пыли, но и она, померкнув, исчезла.

Воцарилась абсолютная тишина, тянувшаяся, как показалось, целую вечность. В ушах у Кэролайн звенело. Она отвернулась и увидела, что лич безжизненно рухнул на пол. Из его впалой груди выпирали ребра, как у бродячей голодной собаки. Встать ему уже было не суждено, ведь его создатель скончался. Злобный убийца-беспризорник Майка стоял на руках и коленях на полу, растрепанный, с его поношенной одежды и волос капала вода. Потом он поднялся и выбежал, перепрыгнув через валяющегося посреди прохода лича.

Кэролайн осталась одна. Глаза, непонятно почему, застилали слезы. Ей продолжали мерещиться ужасы, леденящие душу рогатые силуэты потустороннего мира, окутанные горящей тьмой. Стены вокруг нее содрогались, будто страхом была охвачена и сама земля.

Грохот раздавался оглушительный. На глазах Чарли балкон отошел от стены и на мгновение замер под углом над бурлящим потоком, пока костяная ведьма отчаянно цеплялась за перила. Чарли попытался окликнуть ее, но она не услышала. В этот момент она выглядела совсем юной, моложе его самого, жалкой и испуганной. А потом вся конструкция разом рухнула. Девушка упала в мутную воду.

И пропала из виду.

В то же мгновение кожу Чарли пронзила боль, словно пыль под ней полыхала огнем. Он заметил призрачный силуэт, размытый и нечеткий, но тем не менее вполне реальный, повисший над тем местом, где в воду упала костяная ведьма. Фигуру из тьмы и дыма, чем-то похожую на женщину в черном.

Стоя на руках и коленях, Чарли ощущал, как дрожат под ним ступени лестницы. Темная вода продолжала прибывать. Нижняя половина лестницы уже погрузилась в мутный водоворот. Вся конструкция грозно зашаталась, и верхняя часть в двух ступенях от него обрушилась. Обломок балкона перед дверью в кабинет Клакера Джека висел над ним футах в восьми. Именно туда увели миссис Фик. И именно там исчез лич.

Чарли потер глаза, прикидывая расстояние над неожиданно образовавшимся проломом. Так далеко он прыгнуть не сможет.

Но даже если бы и смог, то что тогда? Там, где-то наверху, находился лич. И тот безжалостный Майка. А вода продолжала подниматься, грозя вскоре затопить здесь все.

Пыль под кожей потрескивала, как угли в почти потухшем костре, и, обхватив зараженную руку, Чарли попытался собраться с мыслями. Раны его постепенно заживали — испорченная пыль делала свое дело. Он вдруг вспомнил тот вечер, когда доктор Бергаст хотел убить Марлоу, а он, Чарли, потянулся за ножами. Мортализация. Вот что это было. Тогда в нем проснулся дар морталинга.

Он неуверенно подполз к краю обрушившейся лестницы, закрыл глаза и попытался обрести неподвижность, найти в себе то самое тихое спокойствие, которое ощущать раньше, когда его тело разрывалось и перестраивалось. Если он сможет добраться до дверного прохода у обломка балкона, если сможет каким-то образом подтянуть себя к нему…

Чарли зажмурился, желая изо всех сил, чтобы так и было. Но, открыв глаза, увидел, что все его старания бесполезны: если испорченная пыль и вернула ему талант, то не вернула дар мортализации. Вызвать его не получилось.

Шаткая лестница задрожала. Чарли ухватился за нее. И в тот момент из дверного проема наверху вышел ребенок — одна из светловолосых сестричек, тихая и молчаливая, она окинула его серьезным, неподвижным взглядом. Потом на мгновение исчезла и вернулась с обрывком веревки, затем привязала его к какой-то скобе внутри и бросила свободный конец Чарли.

Тот поймал его, не понимая, что происходит. Жестами девчонка показывала то на него, то на грохочущий внизу водоворот. Чарли терялся в догадках, хочет она спасти его или дать ему утонуть. Видела ли она, что случилось с ее сестрой, до которой добрался лич? Чарли было уже все равно. Ухватившись за веревку, он прыгнул и, упираясь босыми ногами в стену, принялся карабкаться вверх.

В огромном, не по размеру, поношенном пальто и с большими темными глазами девочка казалась очень маленькой. Бледная, словно привидение. Когда Чарли был уже на полпути, она обернулась и посмотрела на что-то позади себя.

Охваченный ужасом Майка мокрыми руками на бегу смахнул кровь с глаз. Забрызгавшую его кровь Клакера Джека, липкую, запутавшуюся даже в волосах.

Майке не раз доводилось видеть разные жестокости, но никогда еще он не был свидетелем такого неземного ужаса. Взгляд его был пустым и затравленным. Пошатываясь, он ворвался в кабинет Клакера Джека и остановился, пытаясь перевести дух.

Итак, Клакера Джека порвало на части изнутри. Внутри него открылось… окно. Там двигались жуткие существа.

Видение это было таким реальным. И забыть его он уже не сможет. Какой-то частью сознания он понимал, что Аббатиса захочет узнать о произошедшем. Она обязательно объяснит, что это было. Но сейчас нужно найти Пруденс и выбираться отсюда. В потолке кабинета Клакера Джека был люк, ведущий в старую ремонтную шахту. Майка начал пододвигать рабочий стол к углу, как вдруг снаружи донесся громкий треск — это обвалился балкон. В дверном проеме с веревкой в руке показалась сестра и тут же начала привязывать ее одним концом к торчащей из стены скобе. На лице ее отражался страх.

Майка не понимал, что происходит.

— Пру, ты чего делаешь, черт возьми? Нам не вниз, нам наверх!

Вскочив на стол, он нащупал задвижку и распахнул люк. В темном вертикальном туннеле исчезала прикрученная к стене ржавыми болтами лестница. Ему показалось, что вдалеке наверху виднеется слабый свет, а это значит, что они смогут выбраться на поверхность.

Но сестра не бросила веревку, лишь посмотрела на него со страхом в глазах.

— А, это не мое, — сказал Майка, смахивая с лица остатки крови. — Это старины Клакера. Его там на куски разорвало. И лич его тоже помер. А теперь шевели своими обрубками, Пруд!

Но она не направилась к нему, а лишь попятилась. И тут веревка напряглась, зазвенев, будто под грузом. А потом за выступ двери схватились две руки, и над ними появилось лицо этого мерзавца Чарли.

Майка в гневе спрыгнул со стола, в груди у него заклокотала ярость. Он быстро пошарил вокруг в поисках ножа, чего угодно. Его сестра, должно быть, сошла с ума.

— Пруденс! Ты что творишь?

На нее, наверное, что-то нашло. Глаза ее заполнились глубоким ужасом. Ужасом перед ним. Попятившись, она перешагнула через запыхавшегося Чарли, который выкарабкивался на обломок балкона. А потом решительно сделала еще один шаг назад, в провал, не отрывая глаз от брата, и исчезла.

Просто упала в пропасть, в бушующий внизу водоворот. Пропала, как пропала Тимна и пропадало само это проклятое место, Водопад.

Майка ошеломленно замер, ничего не понимая. Рванулся было вперед, но остановился, тряся своей маленькой головой в попытках осознать происходящее. Но не видел в этом никакого смысла.

Чарли же тем временем взобрался на остатки платформы и лежал, переводя дыхание. А Майка — тот самый Майка, который никогда не отказывался от убийства, особенно если оно словно напрашивалось само; тот самый Майка, который родился в крови и которому предстояло умереть в ней, — развернулся, подпрыгнул на столе, забрался на лестницу в шахте и принялся подниматься.

Глаза его застилали слезы.

Чарли скорее почувствовал, чем увидел, как девчонка переступает через него и падает.

Все произошло так быстро. Она не издала ни звука. Застонав, Чарли вскарабкался на остатки деревянной платформы и повалился на пол, задыхаясь. В помещении царил беспорядок. Перекатившись на бок, он заглянул в провал, но в бурлящей внизу воде не было никакого намека на девчонку.

Тут из кабинета послышался шум. Чарли обернулся и увидел смотрящего на него с ненавистью белобрысого и перепачканного в крови мальчишку. Тот замер, словно подвешенный на веревке, а потом резко дернулся, подпрыгнул и исчез в отверстии в потолке.

Чарли какое-то время лежал пораженный. Затем в страхе поднялся, думая о миссис Фик, и огляделся. С потолка свисала дверца люка — вероятно, сооруженного для рабочих, которые когда-то обслуживали канализацию. Шахта исчезала в черноте, из которой доносились слабый скрежет ботинок по перекладинам и пыхтение. Значит, этот безжалостный малолетний убийца предпочел скрыться, убраться отсюда. Ну что ж, тем лучше для него.

Чарли побежал через распахнутую деревянную дверь в лабораторию и тут увидел лежащий в проходе обмякший труп лича, погибшего, по-видимому, не от человеческих рук. Сама лаборатория была буквально забросана кусками плоти. Со всех уставленных разбитыми банками и колбами столов капала кровь. Она была повсюду. По выложенной на полу канаве струился поток мутной жидкости. На столе для препарирования, пристегнутая ремнями, лежала миссис Фик, наполовину залитая чужой кровью.

Живая. Может, оглушенная, но живая.

Ремни впивались в ее кожу, и Чарли подбежал к ней, шлепая ногами по жуткой жиже. Потолок заметно содрогался. Чарли не представлял, сколько времени у них остается.

— Миссис Фик? — торопливо сказал он, отстегивая ремни. — Нужно уходить, скоро здесь все рухнет. Миссис Фик, вы можете идти?

Женщина медленно повернула к нему лицо. Сейчас она выглядела такой старой.

— Я видела его, Чарли. Видела их, — прошептала она.

Он не понимал, о ком она говорит. Может, о личе, а может, о самом Клакере Джеке.

— Да-да, хорошо. Вы можете встать? Нам пора идти.

Но она, приподнявшись на столе, лишь отмахнулась от него.

— Это был другр, — продолжила она. — Я видела другра, на той стороне. Он проснулся, он… прислушивается.

Она как-то странно вздрогнула и в ужасе закрыла глаза. Чарли быстро закивал. Свечи догорали, и он боялся, что скоро они погрузятся во тьму. Подбежав к другому столу, он схватил протез миссис Фик с до сих пор выдвинутым клинком. В серебряном блюдце он увидел испачканное в кровавой жиже кольцо своего отца, по-прежнему на шнурке, взял его и надел на шею.

Миссис Фик тем временем поднялась со стола и поплелась к двери в дальней стене лаборатории. Чарли окликнул ее, но она не остановилась. Тогда он поспешил за ней.

Миссис Фик вошла в небольшую комнату, освещенную только исходящим от каменного резервуара голубоватым сиянием. Она опустилась на колени перед ровной гладью грязи, и та тут же пошла рябью, заволновалась, приподнялась над стенкой резервуара и, перехлестывая через нее, медленно потекла в дальний угол по мокрому полу.

— Что это? — в удивлении прошептал Чарли.

Но миссис Фик, напрягшись всем телом, лишь вытянула перед собой руку с раздвинутыми пальцами.

— Ты пыталась показать мне другра. Ты знала о нем. Обо всех них, — сказала она, обращаясь к живой грязи. — Откуда тебе это известно?

Но та извивалась комками, не показывая, что вообще ощущает ее присутствие.

— Они проснулись? — настаивала миссис Фик. — Они придут за детьми? За всеми нами?

Жижа поднималась и опадала комками.

— Нам нужно идти, — чуть более настойчиво повторил Чарли, сжимая кольцо на шее. — Прошу вас, пойдемте, миссис Фик!

Старуха встала, вытирая пальцы о рукав, и посмотрела на Чарли ясными, кристально чистыми глазами.

— Он проглотил пыль, Чарли. Мистер Ренби попытался впитать ее. Ту немногую пыль, что мне удалось извлечь из тебя, Чарли. И тогда что-то произошло, открылось своего рода… окно. Окно в другой мир. И они были там, наблюдали.

Чарли ощутил, как холодеет кровь.

— Кто был?

— Другры. Все они. Она пыталась предупредить меня, мисс Лакер, но я не понимала.

Не понимал и Чарли. Ни единого слова. Но времени не было: приподняв ослабевшую миссис Фик, другой рукой опираясь о стену, он быстро направился к выходу. Они задержались только, осторожно перешагивая тело лича, лежащего в луже темной жижи, а затем вышли в кабинет Клакера Джека. Воды перестали подниматься, немного затихли и даже начали отступать, хотя Чарли и не представлял, как теперь им выбраться отсюда.

При виде разрушений осунувшаяся и исхудавшая миссис Фик остановилась.

— Но как?..

— Вы можете забраться наверх? — спросил Чарли. — Тут в потолке есть люк в шахту. Можно подняться по ней. Но я не знаю, куда она ведет и далеко ли.

В горле у него запершило, и, прочистив его, он понял, что плачет. Сердце его сжималось от боли. Миссис Фик провела пальцами по его щеке.

— Я боялась, что ты умер, — сказала она и обняла его.

Чарли бессильно обхватил ее руками:

— Нет, миссис Фик. Я не умер. Я никогда не умираю. Я просто… не умираю.

Она наконец собралась с духом, вытирая слезы.

— Ну ладно. Как ты думаешь, дети в безопасности? Дейрдре и все остальные.

Чарли кивнул.

— Я оставил их в фургоне на пустом дворе. Лошади могли уйти, но с малышами все должно быть в порядке.

На лице миссис Фик мелькнул страх, но она промолчала, лишь взяла у Чарли протез и пристегнула на место. Чарли заглянул в шахту и увидел первые ступеньки железной лестницы. Вытянув шею, он попытался разглядеть, как далеко она уходит, но шахта скрывалась во тьме. В ней исчез тот злобный мальчишка, но Чарли догадывался, что там его уже нет. Миссис Фик подобрала юбки, сжав складки в кулаке. Когда она была готова, Чарли приподнял ее, и старуха медленно и устало начала карабкаться, упираясь локтями в стены и тяжело дыша. Когда она поднялась достаточно высоко, Чарли подпрыгнул, ухватился за перекладину, отчего отметины на его руке запульсировали, как и отозвавшееся болью запястье, и навсегда покинул это место.

Их было шестеро, и каждый держался сам по себе, а вокруг них стремительно, с грохотом, неслись буйные потоки воды. Они цеплялись изо всех сил, пока темный глифик не пропела беззвучно: «Отпускайте, отпускайте, отпускайте».

Все это время они подчинялись немой музыке, даже несмотря на то, что стремительные воды обрывали их ветви с нежными листьями и трепали одежду. Они держались. Бетон вокруг них поддавался, крошился, вода давила черным холодом. Они чувствовали, как меняется песня, как смягчается и ослабевает в ней всепоглощающая грусть, как к музыке примешивается нечто вроде облегчения. Глифик пела о миссис Фик, освободившейся, опустившейся на колени в полумраке, и о Чарли, стоящем над телом лича. Пела об утопленниках и погибших. Пела о великом и сладостном разрушении. Ибо и сама глифик умирала с благодарностью; время ее подходило к концу.

Сила воды казалась неодолимой. Один из шестерых почувствовал, как пальцы его медленно отслаиваются, а затем разжимаются. Он заметался, покачиваясь из стороны в сторону, продолжая держаться некоторое время, но в какой-то момент потоком его сшибло с ног, он поплыл по течению, перевернулся и перевалился через край обрыва над водопадом. После потерял хватку и второй: его тоже понесло потоком в водопад. За ним последовал третий. Один за другим они сдавались перед яростью воды, и их смывало, по пути ударяя о пол и стены.

Последний, Шеймус с добрейшим сердцем, ощутил, как остальные удалились и пропали, закрыл глаза и отпустил хватку. Воды легко понесли его прочь. Он ничего не чувствовал.

Сидевшая в ветхом фургоне Дейрдре издала ужасный крик, а песня темного глифика погасла, как фосфорная спичка в дыму.

22. Оживление

В сумерках, задыхаясь и всхлипывая, Джета выбралась из подземного канализационного туннеля.

Живой.

При падении она ударилась о жесткую, как бетон, воду, и кости ее словно разлетелись вдребезги, а после она вынырнула из бурлящего потока, который нес ее по туннелю, то и дело захлестывая с головой или швыряя на стены. Пока она то теряла сознание, то приходила в себя, кости ее срастались.

Темный туннель был широким и извилистым. Вокруг нее плыли обломки, куски платформ и обмякшие тела погибших. Сверху, из каких-то потайных шахт, иногда падал слабый серый свет, выхватывая из тьмы зеленоватую воду. Джета не имела ни малейшего представления о том, сколько времени она так плывет и где находится. Она долго стояла на мелководье, сгорбившись и дрожа. По рукам и лицу стекала кровь, все тело было покрыто синяками. Потом она попыталась выбраться наружу, с трудом переставляя ноги, между которыми путались заляпанные грязью юбки. Длинные волосы разметались и падали на лицо спутанными прядями. Обеими руками она раздвинула их, и костяные пальцы ярко блеснули в полумраке.

Джета не могла унять дрожь. На нее вдруг нахлынули все пережитые ужасы: лич, Клакер, его жестокость, его предательство. Он никогда не любил ее. Она не была ему никакой дочерью. Перевернувшись на спину, она закашлялась, задыхаясь. Подолы юбок медленно колыхались в бесцветной пенистой воде. Стены были заляпаны вонючей грязью. Сейчас он, должно быть, уже мертв. Клакер Джек мертв.

И тут послышался голос:

— Пыль исчезла, Джета Вайс. Мальчишка исчез.

Позади нее вспыхнуло голубое сияние. Она медленно повернулась. На дорожке, идущей вдоль канавы, колыхался призрачный силуэт с непроницаемыми и неподвижными чернильно-черными глазами. Джета видела в нем перемены. Она проглотила комок в горле, не зная, что сказать. Да и что ей теперь говорить, что делать?

Мальчик наклонил голову, и жест этот показался Джете не совсем человеческим. Будто услышав ее мысли, он ответил:

— Что ты будешь делать дальше, кем станешь… разве это уже не предопределено?

Повеяло холодом, и Джета поняла, что изменился не только призрак, но и их отношения.

— Я не то, кем ты меня считаешь, — прошептал он, и голос его показался странным, слишком взрослым для ребенка. — Ты не видела меня таким, какой я есть на самом деле. Это не мое лицо.

Джета вытерла рукой лоб. В туннеле будто стало еще темнее.

— Что… что ты хочешь этим сказать? Кто ты?

— Это мой мальчик. Мой сын.

Джета уставилась на призрака, на его маленькое личико. Глаза его казались неправильными, не детскими, словно из-за маски выглядывало нечто не совсем человеческое.

— Мне не хотелось обманывать тебя. Но найдутся такие, кто скажет, что я желаю тебе зла… Мне было страшно, Джета… Страшно показать тебе свой настоящий облик.

Кожу рук стало покалывать. Ей захотелось закричать и побежать. Закричать, что ей все равно, что ее уже тошнит от пыли и от лжи Клакера, от лжи призрака и его самого, от всего. Но она продолжала стоять, застыв на месте. С черных всклокоченных волос капала вода, лоскутное платье намокло и отяжелело.

— В тебе заключена великая сила, Джета Вайс. Если только ты позволишь себе стать тем, кем тебе суждено быть.

— Что… что ты такое? — прошептала она.

— О дитя. Разве мы не те, кем хотим себя представлять?

В тот же миг очертания призрака размылись, и его засиявшее лицо стало преображаться. Джета увидела старика с длинными бакенбардами и белыми слепыми глазами; девушку на костылях; высокого мужчину в старомодной одежде. Образы сменялись один другим, пока, наконец, призрак не принял облик женщины в старомодном платье с высоким воротником, с темными волосами и темными, преисполненными знаниями глазами. Распахнув свисающий на ее плечах плащ, она подняла серые и высохшие, как у мертвеца, руки. Джета неуверенно попятилась. Но привидение продолжало изменяться, становясь все выше и полнее, пока не нависло над ней, прижав руки к потолку туннеля. Из призрачных очертаний вытянулась вторая пара рук — пульсирующих, чудовищных, — которую привидение сложило на груди. Тьма вокруг него усилилась, стала жидкой и черной, словно поглотившей последние остатки света, а исходящее изнутри сияние стало невообразимо ярким.

Джета в ужасе уставилась на вытянувшуюся челюсть твари. На лбу ее торчало нечто вроде рогов, хотя в таком ослепительном свете разглядеть четко их не получалось. Девушка прижала руку к глазам, испугавшись так, как не испугалась в детстве, когда ее бросила семья, а этот грубоватый англичанин Коултон забрал ее в мир шума, грязи и машин; впервые в жизни ее охватил всепоглощающий страх.

— Не бойся, — прошептала другр, широко разводя руки в знак благоволения. — Меня знают под разными именами, часто пугающими. Но для тебя, Джета Вайс, я навсегда останусь другом. Знай же, что за пределами этого мира существует иной — мир, где пробуждается нечто ужасное. И прямо сейчас в нем находится мой мальчик. Мой сын. И ему грозит великая опасность.

Джета прикрыла глаза, пытаясь отдышаться. Уж слишком ярким было сияние, исходящее от существа, дыхание которого мягко касалось щеки и словно манило за собой.

— Так ты поможешь мне, Джета? Пыль еще можно найти. Ты пойдешь вперед и изменишь мир к лучшему?