Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

7. Девушка из Токио

Ночью барселонский дождь прекратился, и от него в переулке остались лишь капли воды на перилах и блестящие, как кинжалы, мокрые камни мостовой.

Поднявшись со стула, Комако выглянула в окно. Из темноты на подоконник неуклюже вскочила костяная птица — тонкая, похожая на конструкцию из прутиков. Безглазый череп ее вращался, костяные крылья щелкали. Юбки Комако были еще влажными, но волосы уже высохли, как и плечи под накинутым одеялом. После ночной работы она устала и не ожидала увидеть это существо, но, протерев лицо, вытянула руку и разгладила его крылья, стараясь не порезаться о лопатки.

— Ты погляди, какой путь проделала, да? — пробормотала она.

В прикрепленном к ноге существа крошечном медном цилиндре обнаружилось письмо. Комако не удивилась. Она знала, что мисс Дэйвеншоу обязательно заинтересуется ее успехами в Испании. Бедной женщине и так хватало хлопот со всем этим обустройством на разрушенной сицилийской вилле и попытками создать новый Карндейл. Нужно было заботиться обо всех оставшихся маленьких талантах и одновременно заниматься поисками Марлоу. При мысли об этом Комако сначала погрустнела, а затем рассердилась. Мир такой несовершенный, и с этим трудно смириться.

Как костяная птица нашла ее, она не понимала. Ее суть оставалась для Комако загадкой. Она оглянулась туда, где на кровати под балдахином, в одежде и ботинках с развязанными мокрыми шнурками, спал мистер Бэйли. Он хрипло дышал, как будто боялся даже во сне. Возможно, он и вправду боялся.

Боялся другра.

Боялся, что другр до сих пор жив. Тот самый другр, что разорвал его спутников на части и забрал того мальчишку-таланта Хуана Карлоса — вроде бы заклинателя. Он теперь тоже должен быть мертв, она это знала. А может, именно тот мальчишка и выдал остальных. Никто не знал наверняка. Конечно, Бэйли казался наполовину сумасшедшим. И вид у него был еще тот: полученные в Карндейле ужасные ожоги и шрамы от когтей на горле. Но еще хуже были скрытые от глаз более глубокие раны, которые никогда не заживут. Он почти ничего не сказал после того, как она вытолкнула его из подвала, вынудив оставить трупы в лохмотьях, и вела через весь квартал, словно пленника, в эту комнату над лавкой канатчика. Его черный пес какое-то время шел следом, а потом скрылся под дождем. В одной руке она угрожающе держала его трость, а в другой — нож. Бэйли не стал объяснять, что имел в виду, говоря о том, что грядет какой-то Темный Талант. Но в голосе его ощущался настоящий ужас. Он сказал только, что испанский глифик находится на юге, в сухих предгорьях у моря Альборан, и что тот совсем не похож на бедного мистера Торпа в Карндейле, которого дети называли Пауком.

— Ты сама увидишь. Если тебе повезет остаться в живых, — испуганно прошептал Бэйли.

Комако не доверяла этому мужчине, и он определенно ей не нравился. Бэйли был частью замысла доктора Бергаста, и одного этого уже было достаточно, чтобы его недолюбливать. Впрочем, сейчас он, похоже, раскаивался в своих поступках, но как быть со всеми мертвыми детьми, с загубленными талантами и с теми бедняжками, искаженными глификами, что продолжали влачить мрачное существование в лавке миссис Фик? Нет, мистер Бэйли должен заплатить за свою роль в этом коварном плане, и он будет платить до конца своих дней, не встречая пощады с ее стороны. Но ей требовалась помощь в поисках второго орсина, его помощь. Ведь Чарли разбит изнутри и не исцелится, пока не выяснит судьбу Марлоу; так что ей придется терпеть рядом с собой этого человека, помощника монстра, хотя бы ради дела.

Такие мысли промелькнули у нее в голове, когда она потянулась к костяной птице.

— Полегче, Берти, все в порядке, — прошептала она, отвязывая цилиндр с письмом.

«Костяная Берти» — так птицу во время долгого путешествия из Лондона на юг, когда существо прятали в их каюте, называла Рибс. По настоянию мисс Дэйвеншоу из старого дома института на Никель-стрит-Уэст они взяли с собой лишь одну костяную птицу. Но если она и узнала Ко, то не подала ни малейшего знака. Глазницы ее заполняла тьма.

Рибс. Как же Ко скучала по ней! По всем им. Казалось, она провела в одиночестве уже целую вечность, и от этого ярость ее только усиливалась.

Развернув письмо, она потянулась к свече, сжала пальцами фитиль и почувствовала боль от раскаляющейся пыли. Вспыхнуло пламя, она быстро убрала руку, и крошечные буквы стали видны отчетливее. Почерк Оскара.

Как она и предполагала, он в основном спрашивал о поисках. И не сказал ни слова о Рибс или Элис. С удивлением она прочитала о том, что Чарли уплыл в Эдинбург, чтобы попытаться разыскать старую миссис Фик. Интересно, зачем понадобилась Элис знаток алхимии? Больше всего ее беспокоил Чарли, талант которого пропал, оставив на своем месте лишь горе и сожаления.

Достав огрызок карандаша, Ко уселась за стол, разгладила клочок бумаги и при свете свечи написала на его обратной стороне ответ:

«Я узнала дорогу. Отправляюсь завтра утром. Если испанский г. существует на самом деле, я найду его. Осторожно: что-то убивает талантов в Барселоне. Ходят слухи, что вернулся д. Что вам известно о Темном Таланте?

К.»

Засунув письмо в капсулу, она прикрепила его к ноге костяной птицы, та рывком взлетела и исчезла в ночи.

Мистер Бэйли продолжал спать.

Комако задула свечу. Утром они покинут этот город. Но как бы далеко они ни ушли, в душе ее теперь вечно будет таиться грусть. Откинувшись на спинку стула, она задумчиво вглядывалась в темноту. Облачко дыма постепенно рассеивалось.

Она не любила спать, потому что не любила видеть сны.

Ее переполняла усталость, смешанная с гневом. Но, закрывая глаза, она вновь видела перед собой детей из Карндейла, самых маленьких талантов, в ту самую ужасную ночь, когда на них напал Джейкоб со своим личем. Тот Джейкоб, которому она когда-то доверяла, которого даже по-своему любила. Любила как брата или друга. Перед ее мысленным взором вновь полыхало пламя, убивающее стариков, детей и всех остальных. Она видела устилавшие двор трупы. Слышала крики в темноте. И в глубине души понимала, что именно она, повелительница пыли Комако, должна была спасти их. Должна была придумать какой-то способ, ведь ее талант как нельзя лучше подходил для сражений. Она при первом же удобном случае поспешила уехать из виллы под Агридженто, покинув мисс Дэйвеншоу, Оскара и Чарли, чтобы быть подальше от уцелевших талантов, ведь находиться рядом с ними было невмоготу, слишком больно.

И даже если какие-то сны Комако и не были наполнены ужасом, они все равно оставляли ощущение пустоты и уныния. С тех пор как она приехала в Барселону, ей снилась ее младшая сестра Тэси, погибшая в Токио, — сестра, которую она, сама того не желая, растила как лича, еще не понимая, на что именно способен ее талант. И именно Джейкоб нашел ее, помог ей осознать всю жестокость, весь эгоизм ее желания продлить земное существование Тэси. И если быть честной с самой собой, то иногда, в самые темные часы ночи, она задумывалась, не ошибся ли Джейкоб и не было бы лучше оставить Тэси в живых, пусть даже в виде лича, вместо того чтобы потерять последнего родственника. Она поклялась себе, что этого больше не повторится: те, кого она любит, не умрут.

Она не позволит им умереть.

Ей было больно думать и о Марлоу, бедном маленьком Марлоу.

Он был мертв. Она знала это, ощущала каждой частичкой своего разума. Ей было противно наблюдать за тем, как Чарли цепляется за свою веру. Марлоу был как Тэси, как мама, мистер Коултон или даже хотя бы Джейкоб. Все, кого она любила, рано или поздно умирали. От осознания этого у нее болело сердце. Но ведь следует признать правду — нельзя просто так войти в орсин и исчезнуть по ту сторону на долгие месяцы, оставаясь живым. Никто не сможет там остаться живым. Кем стал Марлоу сейчас — одним из духов умерших или кем-то еще, — она точно не знала. Ко лишь надеялась, что Марлоу не больно, что он не страдает. Стоило серому свету пробиться сквозь ставни, как она поднялась, откинула одеяло и подошла к накрытому умывальнику в углу. Вокруг опухших глаз темнели пятна. Бедняжка Марлоу.

Сполоснув лицо, она уставилась на свое отражение в зеркале. Состроила недовольную гримасу. «Ты сама виновата, — прошептала она девушке напротив. — Ты должна быть сильнее. Ты не смогла даже остановить Джейкоба. Так как же ты могла спасти мальчика?»

Из дальнего угла комнаты донесся кашель. Комако повернулась.

— Который час? — приподнялся на кровати мистер Бэйли, высокий и обрюзгший, заросший щетиной.

Его освещаемое утренними лучами лицо казалось пустым. Одно веко было опущено, скрывая молочный глаз.

При виде Бэйли в Комако вновь вспыхнул былой гнев. Слуга Бергаста. Единственный, кто знал об истинных намерениях своего хозяина и не остановил его. И он с облегчением — с облегчением! — выслушал известие о том, что Марлоу заблудился в орсине. Пробормотал лишь что-то про Темного Таланта, а потом затих и молчал от страха. Комако хотелось выплеснуть на него всю свою злость, собрать пыль и бросить в него, нагрубить ему, увидеть проявление его слабости. Она прикусила губу. Это неправильно. Она не должна радоваться страданиям других.

Отойдя от умывальника, она вытерла лицо и руки, причесалась и отбросила волосы за плечо.

— Умойтесь, мистер Бэйли, — холодно сказала она.

Мужчина обреченно осмотрел помещение, потом перевел взгляд на нее.

— Вы не ложились, — заметил он.

— Кто-то же должен был следить, не появится ли ваш другр.

Мистер Бэйли поморщился.

— Прошлой ночью вы сказали, что испанский глифик обитает на юге. Вам доводилось бывать в тех местах?

— Лишь однажды, — ответил мужчина устало. — Когда только начал работать в Карндейле. Доктор Бергаст посылал меня туда.

— Зачем?

— Из-за недомогания мистера Торпа. Бергаст понимал, что Карндейл и его орсин станут… бесполезными без глифика.

Мистер Бэйли стоял неподвижно. Половину его лица скрывала тень, туловище пересекали полоски света от ставен. Глухим голосом он продолжил:

— Мы так мало знаем о глификах. Известно, что они способны открывать доступ к неведомому нам плану бытия, что они… связаны друг с другом так же, как и со всеми талантами. Мистер Торп знал, где искать юных новичков для Карндейла, и сообщал об этом. Глифики доживают до глубокой старости, мисс Оноэ. Но с возрастом они как бы пропитываются окружающей их средой. Как мистер Торп, слившийся с деревом.

— А испанский глифик тоже такой, слившийся с деревом?

— Нет, — ответил мистер Бэйли, поднимая к лицу огромные шишковатые ладони. — Он очень стар, даже по меркам глификов. Настолько стар, что его уже нельзя назвать человеком. Он существует внутри собственного сна. Не думаю, что его как-то заботят наши тревоги и желания. Он обитает в пещере за деревней Мохакар в Альмерии. В Сьерра-Кабрера. Говорят, он прибыл с востока, по подземным рекам, из глубоких пещер Болгарии более тысячи лет назад. Еще до мавров, даже до самой Испании. Надеюсь, вы обнаружите, что он разделяет мои чувства в отношении сияющего мальчика. То есть тоже полагает, что лучше бы его не искать, пусть остается подальше отсюда.

— Ну что ж, посмотрим, — невозмутимо ответила Комако. — Есть хотите?

— Да.

— Плохо. Поедим в поезде. Не забудьте пальто со шляпой.

Мужчина лишь пожал плечами, но не пошевелился. Он выглядел подавленным. Ей даже почти стало жаль его.

— Да, я видел его однажды. Одного раза хватило. Вы сами не знаете, чего просите. Лучше оставить эту затею.

— Я ничего не прошу, — сказала Комако, посматривая на часы.

Еще не было и шести. Если поторопиться, они успеют на утренний поезд в Мадрид. Ее маленький сундучок стоял открытым возле кровати, но в нем не было ничего нужного. Только кошелек для монет и лайковые перчатки для покрытых язвами рук.

Собрав пыль в кулак, она подошла к двери и, вытянув одну руку, угрожающе направила ее на мистера Бэйли. Темная пыль грозно заклубилась у ее запястья.

— Собирайтесь. Я жду.

Мистер Бэйли наблюдал за пылью, прижавшись спиной к стене.

— Даже если вы его и найдете, толку от этого не будет, — пробормотал он. — Глифик не говорит по-английски. Он говорит на латыни.

— На латыни?

— Как я уже сказал, он очень стар.

Но Комако подумала, что раз однажды ему уже доводилось общаться с глификом, то должен же он найти способ сделать это снова. Сняв с вешалки шляпу и пальто мужчины, она распахнула дверь на лестничную площадку.

— В любом случае это не существо, — холодно сказала она. — Глифик — это человек, мистер Бэйли. Вам следует помнить об этом.

Они шли к вокзалу по утренним улицам, мимо направлявшихся на рынок телег и повозок, мимо открывавшихся на бульваре Ла Рамбла лавок. Шли они налегке. При дневном свете мистер Бэйли в покрытых пятнами грязи брюках и шляпе, в пахнувшем потом и дымом пальто имел весьма потрепанный вид. Должно быть, они являли собой странное зрелище — стройная иностранка с властным взглядом и в лайковых перчатках, а рядом с ней покрытый шрамами слуга с подбитым глазом.

Вокзал представлял собой желтое двухэтажное здание, прижавшееся к серому небу, из дверей которого торопливо выходили люди в сюртуках.

«И в самом деле, та еще парочка», — подумала Комако, протискиваясь через толпу прибывающих в город служащих.

К своему неудовольствию, она была вынуждена признать, что мистер Бэйли оказался полезным спутником. Несмотря на свою потрепанный вид, он размахивал тростью с серебряным набалдашником и свысока поглядывал на низкорослых испанцев, которые, в том числе и продавец билетов, предпочитали обращаться к нему, а не к ней, даже если кошелек для оплаты открывала именно Ко. Его испанский был превосходен, хотя сносно объясниться могла бы и она; он скользил в толпе незамеченным, а она привлекала к себе ненужное внимание. Оказалось, что, несмотря на то что Барселона — немаленький город, азиатов, за исключением приплывших на торговых кораблях, здесь почти нет, и потому неплохо одетая молодая японка притягивала посторонние взгляды.

Долго им ждать не пришлось. Не успел мистер Бэйли остановиться у тележки разносчика, чтобы купить пирожки, как послышался свисток паровоза. Комако поспешила выйти на окутанную дымом платформу, где на путях стоял старый, сделанный в Англии несколько десятилетий назад зелено-золотой локомотив «Тардьента» с низко сидящим котлом для пара и нелепой, похожей на печную, высокой трубой. За ним тянулись четыре деревянных вагона, каждый выкрашен в зеленый и золотисто-коричневый цвета. Дамы в пышных юбках и мужчины в шелковых шляпах разошлись по своим купе.

Все утро поезд скрипел и покачивался, медленно перебираясь через холмы к Сарагосе, пока мимо проплывали суровые испанские пейзажи, и в конце концов перед ними открылась ровная долина реки Эбро, блестящей как кованая сталь. Поездка до вокзала Делисиас в Мадриде длилась семь часов двадцать две минуты, и все это время Комако просидела в купе, не сводя глаз с мистера Бэйли. Они были не одни. Рядом с Ко расположилась пожилая испанка, одетая во все черное и держащая на коленях покрытую платком корзину. Комако хотелось о многом расспросить мистера Бэйли, и она могла бы говорить с ним по-английски, но вместо этого предпочла ехать молча. В Лериде мистер Бэйли развернул маленький квадратный платок и съел пирожки, которых ему должно было хватить на весь день, а еще час спустя корзинка на коленях старушки зашевелилась, и из-под платка высунулась мордочка котенка, тут же исчезнув. Когда они приехали на новый, отделанный железом и стеклом мадридский вокзал, стоял жаркий полдень. Комако купила два билета до Кордовы, и им пришлось бежать, чтобы успеть на пересадку.

На этот раз они оказались в купе из полированного дерева с латунными вставками одни. Перед отправлением проводник запер их купе снаружи. Когда Мадрид остался позади, Комако наклонилась и попробовала открыть узкую дверь, но та нисколько не поддалась.

— Это потому, что пассажиры порой вываливаются из вагонов, — объяснил мистер Бэйли, прищурив один глаз. — В этой стране к поездам еще не привыкли, вот и приходится предпринимать меры предосторожности. Вплоть до того, чтобы запирать двери.

— Испанцы? Вываливаются? — спросила Комако, смотря на него с укоризной.

— Да.

— Не все испанцы глупы, мистер Бэйли. Если человек не англичанин, это не повод считать его недалеким.

Поезд с грохотом переехал на другие рельсы. Мистер Бэйли покачивался на своем сиденье. Сняв шляпу, он разгладил запястьем ее поля.

— Разумеется, мисс Оноэ. Не все. Вы весь день не сводите с меня глаз. Вы что, боитесь, что я попытаюсь сбежать? И тогда вам придется воспользоваться своим талантом, чтобы остановить меня?

Комако пожала плечами.

За окном проплывал бурый пейзаж с чахлыми деревцами и поросшими пожухлой травой холмами.

— Нет, — тихо ответила она, глядя ему в глаза.

— Так ли?

— Вы верите, что за вами охотится другр, мистер Бэйли. И я единственная, кто может хоть что-то ему противопоставить. С вашей стороны было бы глупостью убегать.

— И ты, девочка, воображаешь, что сможешь сразиться с другром? — неожиданно откровенно обратился к ней мистер Бэйли. — Так вот, твой талант ничто. Так, фокусы для потехи.

— Почему тогда вы до сих пор со мной? Почему не скрылись в толпе в Мадриде?

— На то есть свои причины, — ответил он загадочно.

Некоторое время Комако сидела молча, размышляя над его словами. И вдруг ее осенило. Он надеется скормить ее другру, если тот вновь появится! Она должна отвлечь монстра, пока мистер Бэйли будет убегать.

Между тем мистер Бэйли отложил шляпу и, переплетя покрытые шрамами пальцы, спокойно сидел.

— Ваша мисс Дэйвеншоу на уроках в Карндейле не рассказывала вам о Темном Таланте?

— Наши занятия досрочно прервали.

Он небрежно улыбнулся. В его улыбке не ощущалось ни капли доброты.

— О нем говорится в старом пророчестве, которое сделал древний глифик, очень могущественный. Глифик, предвидевший падение королевств, предсказавший возвышение Карндейла с его орсином. Глифик настолько древний, что его плоть стала мечтой о плоти.

Он немного помолчал со странным выражением лица.

— Хочешь знать, о каком глифике идет речь?

— Попробую догадаться. Об испанском?

— Да, как раз о том существе, к которому мы едем.

Комако невозмутимо потерла зудящие из-за сыпи ладони.

— И о чем же говорилось в пророчестве?

Проведя языком по пересохшим губам, мистер Бэйли продолжил:

— О том, что однажды родится талант, отличный от всех остальных. Живое дитя из мира мертвых. Дитя, которое разрежет миры, словно ткань, перекроит их заново и обречет на гибель все таланты.

— И это все?

— Шутить изволите? Это пророчество широко известно.

— Как и сказка про трех поросят. От этого она не становится правдой.

— Я, мисс Оноэ, стыжусь своей роли в том, что произошло в Карндейле. Более, чем вы можете представить. Но в одном я уверен: Темный Талант — погибель для нас всех.

— Марлоу никакое не воплощение пророчества, — сердито сказала Комако. — Он просто ребенок. Был ребенком. Хорошим.

— Был? — переспросил мистер Бэйли после небольшой паузы.

— Ну или есть. Был и есть. И не делайте из него козла отпущения за ваши с доктором Бергастом грехи. Может, это Бергаст — Темный Талант. А может, и я…

— Доктор Бергаст верил, что…

— Откуда такая уверенность? — с раздражением прервала она его. — По всей видимости, он вам многое недоговаривал, иначе сейчас вы были бы менее уродливы.

Она указала на его ожоги и поврежденный глаз.

— А ты выросла жестокой, — холодно процедил мистер Бэйли.

— Я научилась приберегать свою доброту для тех, кто ее заслуживает, — ответила Комако.

В Кордове они купили билеты до Малаги и сели на последний дневной поезд, а в Малаге вышли уже в непроглядной темноте. Мистер Бэйли поднял воротник пальто и низко надвинул шляпу, чтобы скрыть свои шрамы, но вокруг и так почти никого не было. Комако ощутила смутное чувство вины за сказанное в вагоне, но тут же разозлилась на себя. Он не заслужил ничьей жалости, а уж ее тем более. В тихом зале ожидания на деревянной скамейке сидела маленькая японка со сложенным зонтиком, а рядом с ней ее гувернантка. К ним подошла испанка и заговорила с ребенком по-испански. Комако не сводила с них глаз. Она давно не видела никого, кто был бы похож на ее сестру Тэси. Она вспомнила скрип старого деревянного театра в Токио, запах пыли и помоев, блестящие в свете очага глаза сестры. Топот ее маленьких ножек по коридору.

Переночевав в придорожной гостинице, поздним утром они нашли повозку с кучером, которому заплатили за поездку на север по прибрежной дороге. Дождь не прекращался. Измученная Комако, прислонившись к борту повозки, пыталась уснуть. Мистер Бэйли наблюдал за дорогой, а она вспоминала о том, что было давным-давно, и о том, что она потеряла.

Однажды они с Тэси, совсем маленькие, нашли в гардеробе приютившего их театра маленькие кимоно, почти их размера, — кимоно, отороченные нежно-голубым и белым, такие шелковисто-мягкие на ощупь. Задорно хихикая, они помогли друг другу нарядиться, вышли в шумный город, сжимая в кулачках несколько сэкономленных монет, и в золотистом свете дня проделали весь путь до Садзаэ-до, чтобы посмотреть на гору Фудзи, как и другие дети. Как будто у них были мать и отец, которые любили их, баловали и дарили им красивую одежду. Наверное, тогда была весна, ведь в воздухе парили белые лепестки.

Тэси крепко сжимала ее руку, пока они входили в ворота, пересекали храмовые сады, поднимались по винтовой лестнице на третий этаж и смотрели через болота на огромную величественную гору, наслаждаясь неземной красотой. К уголкам губ улыбающейся сестренки прилипли кусочки купленных ими по дороге красных нори. На всю жизнь Комако запомнила сладость и неизбывную доброту того момента. И сейчас, трясясь в повозке, она крепче сжимала кулаки, пытаясь удержать его перед своим мысленным взором.

Когда они подъехали к расположенному у подножия Сьерра-Кабрера Мохакару, начинало вечереть, но и в сумерках деревня с белеными домами и извилистыми улочками выглядела прекрасной. Спокойной, древней, неизменной. Несмотря на время года, на балконах росли цветы и зелень. Каменные мостовые были изрезаны веками проточенными следами тележных колес. Повозка остановилась на небольшой площади.

Возница привез их к обещанному ночлегу — небольшому зданию с толстыми стенами и садом. Привязав лошадь у входа, он уверенно вошел в дом, как будто бы жил там. Хозяйка — вдова во всем черном, приземистая и серьезная, — увидев Комако с мистером Бэйли, покачала головой и о чем-то быстро заговорила по-испански. По-английски она не знала ни слова, а ее речь Ко разобрать не могла. Женщина тут же проводила мистера Бэйли в комнату в задней части дома, а Комако показала на спальню в передней части, не переставая бормотать, пока зажигала лампы и готовила постели.

Ко поняла, что очень устала, а следующий день обещал быть еще более утомительным. Вместе с мистером Бэйли и возницей она уселась ужинать за стол, на который хозяйка выставила горшок со смешанными с оливковым маслом луком и красным перцем, курицу на керамическом блюде и креветки. У нее хватало сил лишь уныло кивать, как кивал и мрачный, нависавший над всеми мистер Бэйли. Ей было уже все равно. Затем Ко быстро скинула ботинки с перчатками, забралась в кровать и потушила лампу. Чуть позже в комнату вошла старая вдова со свечой, разделась за комодом, застегнула ночную рубашку до подбородка, поклонилась прибитому к стене распятию и, ни слова не говоря, задула свечу и легла в кровать рядом с Комако. Ее волосатые ноги были холодны как лед.

Посреди ночи Комако открыла глаза и увидела, что над нею склонился мистер Бэйли. Босой и в ночной рубашке, он наблюдал за спящими. Какое-то время она лежала очень тихо, не шевелясь и не раскрывая глаз, чтобы убедиться в том, что ей это не приснилось, а потом прошептала:

— Вы ошиблись комнатой, мистер Бэйли.

Он ответил не сразу. Глаза его походили на заполненные тьмой отверстия.

— Мне показалось… что вы не спите, — прошептал он наконец.

— Я и не сплю. Уже.

— Ну, то есть вы выглядели мертвой, — продолжил шептать он. — Как будто за вами пришел другр. Я подумал…

Лежащая рядом с Комако старая вдова громко всхрапнула и перевернулась на другой бок. Кровать под ее весом просела. Комако подождала, убеждаясь в том, что женщина спит, а потом зашипела:

— Мистер Бэйли, ради всего святого, здесь вам ничего не угрожает. По крайней мере, не сегодня. Спите.

— Сегодня, — кивнул он. — А завтра? Что будет завтра?

В раздражении Комако приподнялась, опираясь на локоть. Матрас слегка заскрипел. Вдова продолжала храпеть. В лунном свете маленькая комната с белыми стенами выглядела непривычно и странно.

— Завтра мы отправимся в горы, найдем испанского глифика, а после этого вы будете вольны идти куда пожелаете.

В серебряном свете длинное лицо мужчины было похоже на лицо трупа.

— Некуда нам идти. Все, кто был в Карндейле, обречены. Другр пометил нас всех.

Комако почувствовала приливающее нетерпение.

— Другр мертв, мистер Бэйли, — сердито прошептала она. — Мертв. Доктор Бергаст уничтожил его в орсине. Чарли был там и видел все своими глазами.

Мистер Бэйли усмехнулся. Смешок его больше смахивал на выдох — отвратительный, почти мерзкий звук. Подняв руки над головой, он сложил их в каком-то странном жесте, отчего его одолженная ночная рубашка поднялась выше волосатых колен.

— Убить другра нельзя, девочка. Он уже мертв. Нельзя убить то, что уже мертво.

Старая вдова прочавкала прямо над ухом Комако, и та в ярости закрыла лицо подушкой. На сердце лежала тьма. Кто он такой, чтобы решать за нее, что можно, а что нельзя?

Он и понятия не имеет, на что она способна.

8. Adversus solem ne loquitor

[5]

При бледном утреннем свете непохожие друг на друга паломники отправились в путь к темным предгорьям, словно поставив себе цель спастись от солнечных лучей.

Скрытые среди острых камней и крутых осыпей тропы различал лишь мистер Бэйли. Чуть позже здесь будет полным-полно маленьких черных скорпионов, жалящих муравьев и змей, но сейчас их время еще не пришло. И все же Комако с опаской оглядывалась по сторонам.

Между тем Бэйли уверенно постукивал тростью по камням и казался совсем другим человеком. Комако сперва удивлялась такому преображению, а потом догадалась, что он больше не боится. Как будто ночью он принял какое-то решение насчет своей судьбы, и его страх перед другром отступил. В его мутном глазу мелькали печаль и сожаление о том, что он разбудил ее ночью, но это лишь больше разозлило Ко. Она не хотела ничего прощать.

Кожа на костяшках ее пальцев покраснела и натерлась. Каждый раз, когда она пользовалась своим талантом, на руках выступала сыпь, словно Комако страдала аллергией на собственное тело, словно оно сопротивлялось. Под ботинками скрипели камни. Добравшись до перевала, путники остановились, и Комако замерла в восхищении. Предгорья залил утренний свет. Далеко внизу за ними тянулся песчаный пляж Мохакара, на который мерно накатывали бесконечные волны с белыми гребнями. Впереди возвышались изрезанные горы Сьерра-Кабрера, зеленые и мутно-коричневые. В оврагах, где скапливалась влага, росли низкие кусты и скрюченные под ветром деревья. А надо всем этим простиралось небо, такое же огромное и безграничное, как мир.

Мистер Бэйли ничего не сказал, только достал флягу с водой и протянул ей. Затем отпил сам и двинулся дальше.

С пожара в Карндейле прошло уже много времени. Но у Ко перед глазами до сих пор стояло ужасное зрелище: поднимающийся клубами над разрушенными домами дым, видимый издалека, пока они с Элис, выжившими малышами и остальными уцелевшими уезжали прочь, оставив позади мертвых в их каменных лодках. С тех пор она постоянно боролась со своими темными порывами; ей не нравилось то, чем она становилась, но Ко не знала, как этому помешать. Она боялась стать такой же, как Джейкоб, ведь и в ней шевелилось желание связаться с другром, чтобы вернуть тех, кого она любила. В детстве по ночам, пока их мать в лихорадке лежала на татами возле двери, Комако часто наблюдала за засыпавшей Тэси, убеждая себя, что с сестренкой ничего не случится, что она будет оберегать малышку так, как оберегала мама. Снаружи тогда доносился скрип водяного колеса под медленно плывущими звездами. Остальные бедняки в лохмотьях, тоже сгрудившиеся на полу, храпели, стонали или тихо вздыхали во сне. А потом, в натопленном, душном театре, она плакала, обнимала сестру и умоляла ее не умирать. Однажды Тэси проснулась бледной, не в себе, с тремя тонкими красными полосками у горла, более всего желая погрузиться в забвение. О да, она, Комако, слишком хорошо понимала Джейкоба!

Ближе к вечеру мистер Бэйли привел их на невысокий скалистый холм с выходящим на восток каменным уступом и, присев в тени валуна, принялся пристально осматривать долину. Она не знала, что он ищет, и тоже бросила взгляд на склон с осыпавшимися камнями. За одним из самых больших рос куст с мелкими, похожими на звезды цветками, по очертаниям чем-то напоминающий голову Рибс. Но больше не было ничего примечательного.

Внезапно мистер Бэйли поднялся на ноги и вяло махнул рукой.

Рядом с валуном Комако увидела темный рваный вход в пещеру. Возможно, он был там всегда, просто она не заметила его из-за тени скалистого выступа.

— Добрались? — спросила она. — Нашли нужное место?

— Это оно нашло нас, — тихо ответил мужчина.

Пещера представляла собой узкий, извилистый проход. Грязная каменистая тропинка вела вниз, в темноту. Комако сняла перчатки, чтобы вызвать свет, но мистер Бэйли положил ей на плечо свою большую ладонь и отрицательно покачал головой.

Тогда она просто последовала за ним, проводя рукой по шершавой стене. Воздух постепенно становился более влажным. Они прошли совсем немного, прежде чем впереди показался свет. В тишине раздавалось лишь тяжелое дыхание мистера Бэйли.

Туннель резко оборвался и вывел их в пещеру с водой на полу, по размеру и форме напоминавшую зал старого театра в Токио, в котором Ко жила в детстве. С каменного потолка падали лучи солнечного света. Она содрогнулась. Серебристая вода, абсолютно ровная и неподвижная, заполняла все пространство, от стены до стены. Слева, где потолок резко наклонялся, водная гладь уходила в темноту. Сверху свисали сталактиты с бледными минеральными потеками.

— Не так уж и впечатляет, правда? — прошептал мистер Бэйли.

Голос его, искажаясь, отражался от стен пещеры.

— Ты думала, что второй орсин будет здесь?

Комако поняла, что действительно на это надеялась. Решила, что они наконец-то достигли цели.

Между тем мистер Бэйли уверенно снял шляпу, пальто и ботинки. Закатав штанины до колен, он бесшумно зашел в воду.

Чуть помедлив, Комако сделала то же самое и последовала за ним.

Плеск их шагов звучал эхом. Тишина и падающие лучи света чем-то напоминали атмосферу собора. Вода была холодной, металлической, необычно вязкой. Но это удивительное озеро было совсем не глубоким, со странным, словно стеклянным гладким дном.

Стоя по колено в воде, мистер Бэйли провел пальцами по зеркальной поверхности и вздохнул.

И вдруг Комако ощутила, что они не одни. Ощутила присутствие кого-то еще. Медленно стекая с каменного потолка, на неподвижную воду капала студенистая слизь. Ко никак не могла понять, что это. Нечто размером и формой похожее на человеческий мозг, с единственным выступающим из слизи голубым глазом.

Комако замерла в удивлении, не в силах отвести взгляд. Вода постепенно собиралась струями, медленно устремившимися вверх, к непонятному явлению. В этих струях зашевелились крошечные призрачные черви, стеклянистые угри — тысячи мелких существ. Поверхность подземного озера подернулась рябью. Постепенно посреди него вырисовывались очертания ребенка, целиком состоявшего из извивающихся личинок угрей, и один глаз его не мигая смотрел на Комако.

Мистер Бэйли даже не шелохнулся.

Угри на лице существа расступились, и из темной полости раздался низкий, приятный женский голос.

— Textor pulvis, — прошептала глифик.

Слова ее не находили отклика в пещере, повисали в тишине и просто обрывались.

— Iam nostis. Venisti ad me. Me roga et videberis.

Комако беспокойно сглотнула.

— Мистер Бэйли? — прошептала она.

Тот опустился на колени, положил на них руки и поднял лицо с мрачным взглядом.

— Она знает, кто ты, — тихо сказал он. — Знает, почему ты здесь.

— Ну что ж, так будет проще.

— Lutetia Parisiorum, — продолжала бормотать глифик. — Debes ire ad Lutetiam.

Взгляд Комако вновь метнулся к мистеру Бэйли.

— Что? Что она сказала?

— Она сказала, что ты должна отправиться в Париж. Что орсин, который вы ищете, находится в Париже.

— Париж, — прошептала Комако, и эхо ее слов затихло. — Я так и думала. Кое-какие друзья уже ведут поиски в Париже. Но где именно?

Глифик продолжала стоять посреди подземного озера под падающими с высоты лучами света — стеклянистая, покрытая рябью фигура невероятного существа.

— Эм-м… она сказала, где искать?

Лучи света дрогнули. Поверхность озера потускнела. Скользящим движением глифик медленно пододвинулась к ним. Окружавшие ее единственный глаз угри противно извивались.

— Clausa est. Glyphic fuit illic semel. Eius cor clausit omnia. Petas Abbatissam.

— Второй орсин закрыт, — медленно переводил мистер Бэйли. — Орсин лежит спящий. Закрыт… уже закрыт сердцем глифика. Запечатан. Ты не сможешь пройти. Тебе нужно найти Аббатису.

— Погодите. Так второй орсин тоже закрыт, как и в Карндейле?

Голубой глаз глифика не моргая продолжал смотреть на них.

Комако резко развернулась к мистеру Бэйли:

— Тогда что толку от него, если он запечатан? Его можно открыть снова?

Повернувшись обратно к глифику, она спросила:

— Кто эта Аббатиса? Она нам поможет?

— Если это та, о ком я думаю, то толку от нее будет мало, — мягко вмешался мистер Бэйли. — В Париже находится община сильных талантов, все они женщины. Хранят целомудрие. Ну, то есть поклялись не использовать свои таланты. Их предводительница и доктор Бергаст… общались на протяжении многих лет. По многим вещам они придерживались разных точек зрения. Я не знаю, как она контролировала орсин, — добавил он.

Комако горько усмехнулась:

— Ну, если она во многом не соглашалась с Бергастом, то наверняка она не настолько плоха…

— Она убила глифика своего орсина, — прошептал мистер Бэйли. — Вырезала его сердце и запечатала им орсин. И убила всех последовательниц, которые ей возражали. Она безжалостна, мисс Оноэ. Разве ты не ощущаешь боль в этих водах. Скорбь? Печаль? Та община — злое место.

Комако с болью вспомнила, что в ту ужасную последнюю ночь они тоже вынашивали подобную идею. Тогда, когда через темное поле шел Джейкоб Марбер со своими личами, а старые таланты выстраивались, чтобы перехватить его. Вспомнила о том, как сделать то же самое им советовала алхимик миссис Фик. О том, что запечатать орсин можно только сердцем глифика. О том, как побежал искать Паука Чарли. Подумала о крови, которая могла бы остаться на их руках. Разве может она кого-то судить после этого?

Но вот глифик скользнула к ней из полумрака — и вода у лодыжек Ко уплотнилась, словно желая схватить ее покрепче. От массы извивающихся угрей поднимался жар. Голубой глаз глифика смотрел ей прямо в лицо. Существо протянуло к Комако извивающуюся конечность и коснулось ее запястья. Ко уже приготовилась к тому, что на нее набросятся угри, но вместо этого пузырь мерцающей воды окутал ее руку и медленно пополз вверх, от локтя к плечу, подхватывая колыхающийся рукав платья. Комако сгибала пальцы, удивляясь тому, что водяная оболочка повторяет их движения.

Своеобразная водная перчатка окружила ее грудь и ребра, спустилась к лодыжкам, где слилась с поверхностью озера, а затем поднялась по горлу и лицу ко рту, носу и, наконец, глазам. Оказалось, что в ней можно дышать. Волосы Комако медленно развевались вокруг головы, как паутина на ветру. Вода преломляла свет, так что пещера теперь выглядела искаженной, странной. Глифика окутала сверкающая в лучах рябь, но голубой глаз не мигая продолжал смотреть на девушку.

— Тебе предстоит сыграть свою роль в грядущем, Комако Оноэ, — услышала она спокойный, мелодичный голос. — Ты должна сопротивляться тому, что ты есть, чтобы стать тем, чем станешь.

Комако ошеломленно уставилась на существо, окруженное яркими пляшущими бликами.

— Так вы… вы говорите по-английски? Я могу понимать вас?

Глифик не уделила внимания ее словам.

— Несущий пыль предлагает больше, чем знает, — продолжила она. — Только те, кого коснулась его пыль, могут пройти через орсин. Джейкоб Марбер был не единственным проводником. Есть и второй. Бойся пыли.

— Джейкоб? — прошептала Комако. — При чем тут он? И кто такой «Несущий пыль»?

— Эта эпоха явилась мне в видениях давно, Ткач Пыли. Время, когда из мира талантов будет похищено дитя и выращено неведомо кем. Дитя, непохожее на других. Дитя, которое будет орудовать талантами пяти других, как если бы они были единым целым. Дитя, которое сразится с Первым и погубит его и весь его род. Темный Талант грядет, Комако Оноэ. Наше время подходит к концу.

Комако с трудом подняла на удивление отяжелевшую руку. Вода вокруг нее тихонько шевелилась.

— Прошу прощения, но я не понимаю, — умоляла она. — О чем говорит это предсказание? Кто такой… Первый? А пыль? Вам приснился Марлоу, это он Темный Талант?

Глифик перед ней зашевелилась, превращаясь в извивающуюся массу угрей. Лицо ее словно таяло. Голубой глаз оказался совсем рядом с глазами Комако, и она ощутила разливающийся по коже яростный жар.

— Это не предсказание, — в голосе существа прозвучал намек на презрение. — Когда-то давным-давно мне приснилось возможное будущее. Это не значит, что оно сбудется. Мне снились и другие. Сон изменчив, а будущее еще не записано.

— Но мистер Бэйли верит, что…

— О, все они страстно желают верить. Но только не ты.

И тут Комако, зажмурившись, произнесла вопрос, который боялась задать:

— Он вообще жив? Жив ли Марлоу?

Наступила долгая тишина, прерываемая лишь журчанием воды и хриплым дыханием мистера Бэйли. Комако испуганно открыла глаза.

И тут звоном колокола наконец раздался голос глифика:

— Он еще не ушел.

Комако издала слабый стон: «Он не умер. Марлоу не умер!» Она и не подозревала, сколько надежды в ней еще оставалось, как отчаянно она хотела верить.

— Благодарю вас, — прошептала она.

Глифик пошевелилась и отвела взгляд.

— Ты принесла мне свое подношение. Я принимаю. Другой благодарности не требуется. Теперь ты уйдешь.

Внезапно кокон воды вокруг Комако разрушился и рухнул в бассейн. Задыхаясь, она втянула в себя воздух, а потом, согнувшись и упираясь руками в колени, закашлялась.

— Nunc dimittis, — прошептала глифик, освобождая ее от своего заклинания, и, пока Комако продолжала кашлять, перелилась в сторону мистера Бэйли.

Мужчина стоял на коленях в воде, подняв голову. Комако ощутила ногой прикосновение чего-то чешуйчатого и попятилась к туннелю, из которого они пришли. Голова кружилась, мысли сталкивались между собой. Водную гладь разрезал плавник, похожий на клинок, за ним другой, третий. Дернувшись рядом с ней, плавники устремились прочь.

— Мистер Бэйли! — крикнула она, содрогаясь и откидывая с лица мокрые пряди волос. — Выходите из воды! В ней что-то есть…

Но он лишь безучастно посмотрел на нее. И тогда она поняла. Поняла, что означали слова «подношение» и «я принимаю» и почему мистер Бэйли с таким ужасом раньше говорил о глифике. Существо ответило на ее вопросы в обмен на жизнь. На его жизнь.

— Подождите! Нет! — кричала она. — Мистер Бэйли!

Но глифик уже медленно склонялась к мужчине. Из нее в воду падали крошечные стеклянистые угри, устроившие настоящее бурление вокруг стоявшего на коленях мистера Бэйли. Тот не шевелился. В воде расползалось темное кроваво-красное облако. Но вот мужчина вздрогнул и забился в конвульсиях, голова задергалась. Спина стала скручиваться, захрустел позвоночник. На рубашке выступило пятно, затем другое, а после вся она пропиталась кровью, потекшей по лицу и горлу. Затем мистера Бэйли окутали маленькие прозрачные угри, вгрызлись в его плоть, устремляясь к самому его сердцу.

Но глифик еще не закончила и с ней. Перед мысленным взором Комако промелькнуло видение; и она в ужасе осознала, что это тот самый сон, явившийся существу столетия назад. Она смотрела на человека без глаз, из глазниц которого лилась кровь, человека невероятной силы, заключенного в мире тьмы и клубящейся пыли; Комако увидела ребенка, страдающего в одиночестве и темноте. Лицо ребенка оставалось скрытым, но каким-то образом она ощутила сходство с ним, протянувшееся сквозь века, их общую кровную линию. Она увидела того, кем предстояло стать этому ребенку, сияющему жутким голубым светом, — сияющему так ярко, что можно было рассмотреть даже кости черепа, вены и мышцы под кожей. Были в том видении и маленькие таланты, лежащие в разрушенном доме словно тряпичные куклы. Рядом на фоне кровавого неба высился другр с вытянутой когтистой рукой. Но ребенок не обращал внимания на другра и безжалостно стоял над павшим человеком.

Наконец видение расплылось, как в тумане, и напоследок перед взором Комако предстало лицо — лицо Темного Таланта, искаженное его собственной силой, и за несколько секунд до того, как все погрузилось во тьму, она в ужасе закрыла глаза руками.

Ибо она узнала его.

9. Отпечатки огня

Все еще ошеломленная Комако медленно вышла из узкой пещеры в мир яркого солнца и четких теней и обратила лицо к небу. Из горла ее рвался крик. Веки изнутри пылали красным. Позади нависал скалистый выступ с расщелиной между белых камней, покрытой кустиками с белыми звездообразными цветами. Впереди она увидела усыпанный мелкими камнями склон и стену солнечного света, но ничего более. Никакой пещеры с глификом, никакой пещеры с мистером Бэйли и прозрачными угрями, она исчезла, будто ее и не было.

Комако села на камни и заплакала. Она же собственными глазами видела крошечных угрей, пронзающих плоть мистера Бэйли, видела спокойную улыбку на его лице, когда те перегрызали ему горло. Видела пузырящуюся на его рубашке кровь. Поднявшись, она осторожно шагнула вниз по склону. Затем сделала еще один шаг, другой. Она почему-то была уверена, что скорпионы с муравьями не тронут ее. Яркий мир был наполнен смыслом. И она погружалась в него.

Постепенно ужас отступил. Его сменила пустота. И вот внизу показались фруктовые деревья, голые и потрепанные. В холодном небе светило солнце. Она миновала деревню, не останавливаясь и не оборачиваясь, прошла по спускавшейся с предгорий грунтовой дороге, двигаясь безучастно, не поднимая головы, опустив безвольно свисавшие руки.

Постепенно стемнело, на небе появились звезды. Она шагала дальше. Потом рассвело. Небо озарилось розовым светом.

Когда Комако наконец пришла в себя, то поняла, что она стоит на дороге в Малагу. Одна. Дул прохладный ветерок. Темная юбка ее побелела от пыли. Вдалеке показалась повозка.

Комако пошевелила пересохшими губами, вдруг снова четко вспомнив то, что показала ей глифик. Страшное видение, безглазый человек. Другр и ребенок под залитым кровью небом. Вспомнила, что Марлоу до сих пор жив. Что еще один орсин находится в Париже, но его контролирует некая Аббатиса. И то, что тот сон был лишь одним из вариантов будущего, что ничего еще не определено наверняка.

Сев прямо на землю, она стала дожидаться, когда телега подъедет ближе. Нужно было как можно быстрее возвращаться на Сицилию. Она вспомнила о мистере Бэйли, который явно знал, чем закончится их путешествие, а после что-то внутри нее — что-то холодное и темное — затвердело там, где должно располагаться сердце, и она поднялась на ноги. Повозку тянул тонконогий мул, а управляли ею два паренька. Подъехав поближе, они замедлили ход.

— Málaga, por favor, — прохрипела Комако. — He estado caminado mucho tiempo[6].

Говорить было больно. Лицо опухло, руки под порванными рукавами саднило.

Пареньки с широко распахнутыми в тревоге глазами жестом предложили ей занять место среди бочек и ящиков.

Уже гораздо позже, когда они остановились напоить мула, Комако склонилась над водоемом с неподвижной поверхностью, откинула волосы и посмотрела на свое отражение.

На нее смотрело болезненное лицо с красной, словно обгоревшей на солнце, шелушащейся кожей.