Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

36. La Belle Époque

[12]

Чарли очнулся от беспокойного сна на борту пассажирского лайнера. Ему снова приснился Марлоу. Худой, сияющий, с искаженными очертаниями и словно стоящий за темным стеклом. Поднявшись с койки, Чарли выглянул в иллюминатор, в черноту ночи. Далеко в воде отражались огни. Он протер стекло рукавом. В каюте было холодно.

— Это Марсель, — сказала Элис с бледным лицом, сидя на стуле у двери, в темноте. Казалось, будто она никогда не спала. — Мы встанем на якорь вдали от берега и высадимся утром. Лучше тебе еще поспать. До Парижа потом долго ехать на поезде.

Чарли прижался лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза, ощущая гул пароходных двигателей, слабый и ровный, как биение чудовищного сердца. Рядом на другой койке храпела Рибс, перекинув руку через край. Чарли старался не думать о Комако и о том, что она рассказала про Темного Таланта. Всю жизнь ему говорили, что делать, как себя вести, как жить, и он понял, что лучше не прислушиваться к чужим словам. Эта жизнь — его собственная. Он не верил в предназначения, не верил в предсказание обезумевшего от жажды крови глифика, не верил в будущее, в котором он причиняет боль тому, кого любит. Он достаточно знал себя, чтобы понимать, что такого не будет. И все же той ночью, когда Ко рассказала ему, что видела именно его в образе устраивающего бойню Темного Таланта, он едва заснул. Потому что знал, что у испорченной пыли есть свои желания и потребности.

И все же он ощущал, что, не считая заражения, внутри него что-то изменилось, и постепенно начал понимать, что, сам того не зная, всегда был частью чего-то большего. Что его отец служил Клакеру Джеку, а потом предал его. Что каким-то образом передал ему талант. И что теперь он может не только исцеляться, но и привлекать к себе пыль. Да и сны его стали более яркими и красочными, как у глифика.

В нем пробуждались новые таланты, хотел он того или нет.

Он не делился своими сомнениями ни с Элис, ни с Рибс. Он словно вернулся в то время, когда жил на Миссисипи и надеялся, что если он не будет слишком много думать о происходящем внутри него, то все оставят его в покое и позволят притворяться, что он нормальный человек. Вместо этого он задумался об орсине и о монастыре, который они искали.

Потянувшись к шнурку на шее, он рассеянно повертел в пальцах кольцо.

— Элис? Как ты думаешь, какая она, Аббатиса?

— Она сама называет себя Аббатисой, — фыркнула Элис. — А ты как думаешь, какая она?

— Наверное, опасная.

— Заноза в заднице, вот она кто, — пробормотала Элис, надвигая шляпу на глаза. — Все они такие.

Сон к Элис не шел. Она поглядывала то на Чарли, то на Рибс, с беспокойством думая о том, как они изменились со времен Карндейла. Так она сидела допоздна, сложив руки, засунув под мышку маленький смешной пистолет Коултона и прислушиваясь к шагам за дверью каюты.

Утром они высадились в Марселе, прошли через таможню и купили билет на вокзале. Проехали Лион, затем Осер и, наконец, оказались на мрачных окраинах центра мира — Парижа.

Чарли заметно переживал, не понимая, как относиться к своему новому состоянию. Конечно же, Элис знала про испорченную пыль, знала, что эта пыль причиняет Чарли боль и заставляет его чувствовать неловкость перед ней, Элис, перед ними всеми. И он изо всех сил пытался скрыть свои переживания, боясь, что все отвернутся от него, если догадаются, что происходит с ним на самом деле.

Но она и сама прекрасно знала, каково это — когда порча хоть немного разъедает тебя изнутри. И глядя на Чарли, боялась увидеть в нем свое отражение.

Иногда она стояла над ним ночью, следила за его дыханием и вспоминала мальчика, которым он был всего полгода назад, мальчика, который, с одной стороны, ничего не знал о мире, а с другой — знал слишком много, больше, чем многие люди узнают за всю свою жизнь. Знал о жестокости, о безразличии мира к страданиям, о том, как можно заставить человека вопить от боли. Она вспомнила запертую каморку в Натчезе, где впервые увидела его. Вспомнила, как он вытягивал лезвие из руки и с каким умным взглядом обдумывал предложение Коултона. И от этих воспоминаний у нее сжималось сердце.

Тогда же, в Америке, она посетила приют, где жила ее мать, и узнала о ее смерти. О смерти матери, которая подвела ее, подвела себя, подвела собственного бога. Все казалось таким далеким. Пожар в общине и найденные обугленные трупы половины ее обитателей. Та женщина, Адра Норн, которая довела ее мать до безумия, прошла через огонь и утверждала, что долг матери Элис — очистить от греха заблудшие души. Тело ее так и не нашли.

«Вот что бывает, если верить тому, кто проходит через огонь и утверждает, что тебе в жизни дана великая цель», — подумала Элис с горечью.

В Париже их встретило пестрое бурое небо, похожее на старый синяк. Они вышли из здания железнодорожного вокзала — странная троица: Элис и Рибс впереди, вернувшиеся в город, который они покинули совсем недавно, и Чарли, высокий и мрачный, шагающий за ними. Их можно было бы принять за гувернантку с подопечной на прогулке и сопровождающего их слугу. Только Элис с ее покрытыми шрамами лицом и мужскими брюками нисколько не походила на гувернантку, а размахивающая руками Рибс с ее дерзкой ухмылкой и вовсе не напоминала ребенка. Что касается Чарли, то его осанка больше подходила бы господину, а не слуге.

«Нет, мы скорее выглядели как трое приехавших покорять крупный город преступников» — так думала Элис, встречая изумленные взгляды спешащих мимо солидных мужчин и дам.

По-французски Элис говорила с трудом. Отчасти поэтому она не любила Париж. Она уже бывала здесь несколько раз с Коултоном, но никак не могла привыкнуть к тупой сытости и высокомерным взглядам его обитателей. Бульвары до сих пор напоминали о тех днях. Она вспоминала, как ее друг с суровым лицом и всклокоченными бакенбардами пережевывал рыбу в ресторанчике с видом на Сену; как он настоял на посещении портного, который шил на заказ яркие жилеты; как манеры его становились здесь более утонченными, как будто он превращался в другого человека, более мягкого, более вежливого.

«Эх, Коултон, черт тебя подери», — подумала Элис, когда грудь ее пронзила старая боль.

По крайней мере, на этот раз она знала, куда им ехать. Миссис Фик написала письмо своей знакомой, проживавшей на грязных улицах Монмартра, которая могла помочь им найти Аббатису. И вот они пешком направились к узким крутым улочкам холма за Сеной, пересекая большие бульвары. Они шли мимо служанок с ленточками на шеях, мимо мясников в фартуках с кусками мяса на плечах и с кровью на руках, мимо художников в красных и желтых жилетах с перепачканными красками руками, несущих холсты по улицам. От булыжной мостовой, бледных зданий и многочисленных витрин пивных заведений и кондитерских исходил свет, от которого город казался ослепительным и загадочным, несмотря на грязь, облупившуюся краску и конские яблоки под ногами. Они миновали старинные ветряные мельницы. Улицы сузились, и они пробрались под вереницами сушившегося белья, прислушиваясь к реву и смеху толпы.

Для начала они нашли ночлег в доме на три семьи. Переговоры вела Рибс, болтающая на безупречном французском. И она продолжила болтать. И разговаривала все время, пока Элис с Чарли сидели за столом перед тарелками с тушеным мясом и пирогом, а семейство едва не каталось от смеха в ответ на шутки этой рыжей девчонки с зеленой лентой на шее, в огромной шляпе с цветами и в зелено-фиолетовом платье, которое ей одолжила одна из дочерей семейства. Сейчас Рибс выглядела очень хорошенькой и озорной и казалась старше своего возраста. Элис оставалось только переглядываться с Чарли поверх тарелок и встречать его недоуменные взгляды.

Ближе к ночи улицы ожили. Элис повела Рибс и Чарли в подвальную пивную у подножия холма в поисках знакомой миссис Фик. Но в первый вечер женщина не появилась, как не пришла и во второй. На третий вечер Элис увидела в толпе посетителей пожилую даму с распущенными седыми волосами и в шали, положившую ноги на соседний стул и взирающую на мутный бокал абсента. В длинном зеркале за ее спиной двигались размытые отражения пьяниц, похожие на призраков.

— Vous êtes les amis de Madame Ficke[13], — заговорила она глухим низким голосом, не успела троица подойти к ней.

Элис посмотрела на Рибс, и та пояснила:

— Говорит, что мы нашли кого нужно. Она вроде нас знает.

Взгляд старухи оценивающе метался между ними.

— Vous la trouverez au Couvent de la Délivrance. Dans Montparnasse. Votre travail est dangereux. C’est la morte qui t’amène ici[14].

Элис ждала перевода. Рибс прижала руку к лицу, чтобы скрыть от старухи выражение своего лица, и преувеличенно закатила глаза.

— Похоже, что мы заняты опасным делом. И по-моему, она этого не одобряет. Ну, «опасно» — это, конечно, не про нас…

Старуха пожевала беззубым ртом и показала большим пальцем на Чарли.

— Ce garçon est malade. Quelle est ca corruption?[15]

— Что еще, Рибс? — взволнованно спросил Чарли. — Почему она так на меня смотрит?

— Говорит, от тебя чем-то воняет, — мило пожала плечами Рибс.

— Ничего не воняет, — принюхался Чарли.

— Да неужели, — усмехнулась Рибс, распахнув глаза.

На морщинистом лице старухи промелькнул ужас, и она что-то быстро сказала по-французски, не переставая смешивать абсент и вдыхать его аромат. Затем, сгорбившись, уставилась в бокал, словно пытаясь разгадать сокрытые в нем тайны. Элис даже не знала, что думать, — то ли эта женщина сумасшедшая, то ли награждена каким-то особым даром, о котором она еще не слышала. В пивной стоял гам, смеялись женщины, гулко переговаривались мужчины. В углу заунывно хрипел аккордеон. Элис почувствовала, что ее кто-то толкает, и сердито отпихнула незнакомца. Тот пошатнулся, попятился, потерял шляпу и с удивлением оглядел ее, но она уже отвернулась.

Низко наклонившееся над столом лицо старухи казалось зеленым. Веки, похожие на веки ящерицы, сомкнулись. Угрожающим басом она произнесла незнакомые Элис слова и тихо рыгнула.

— Похоже, ей нравится напиваться, — прошептала Рибс.

Элис нахмурилась:

— Так она знает, куда нам идти, или нет?

— В Куван-де-ла-Деливранс, монастырь Избавления, — ответила Рибс. — Да, все будет в порядке. Это в Монпарнасе, за Сеной. Правда, ни про какой орсин она не знает.

— Мы ее совета не спрашиваем, — скривилась Элис. — Нам просто нужно выяснить дорогу.

Рибс заглянула за плечо Элис.

— Ах, Чарли, да не будь ты таким мрачным. Нет ничего, что не могла бы исправить горячая ванна.

— Дело не во мне, — пробормотал он из полумрака.

В ту ночь, сидя в домике на вершине Монмартра, Элис слушала, как оживают парижские улицы. Им постелили в огороженной простыней половине комнаты, и было слышно, как по соседству во всю мощь храпят братья-каменщики. Рибс лежала под маленьким окошком, сквозь которое на лицо падал лунный свет. Элис не в первый раз задумалась, какой могла сложиться жизнь той, родись она в более благополучных условиях. Рибс обладала незаурядным умом и отличалась миловидностью, которую безуспешно пыталась скрыть. Лунный свет вырисовывал скулы и курносый нос, делая ее похожей на более взрослую женщину, которой она когда-то станет.

Как оказалось, лежавший в дальнем кресле Чарли тоже наблюдал за ней. Элис удивилась, заметив его открытые глаза на настороженном лице.

— Тебе нужно поспать, — сказала Элис. — Завтра отдыхать времени не будет.

— Да.

Но Элис понимала, что он не внемлет ее совету. Она и сама была такой же; всегда с трудом засыпала, даже когда только начинала работать детективом. Особенно перед ответственным заданием. Поднявшись с постели, она подошла к нему и присела рядом.

— Она выглядит такой спокойной, — сказал Чарли. — Интересно, что ей снится?

— Наверняка какой-нибудь простофиля, карманы которого она обчищает и которого потом спускает по лестнице пинком под зад, — с улыбкой предположила Элис.

— Даже не представляю, как она может спать.

— Если я что-то знаю наверняка, так это то, что Рибс может спать когда угодно. При любых условиях.

— Забавная она, когда спит, правда? — тоже улыбнулся Чарли.

— Вроде того.

Чарли медленно и обстоятельно, словно пытаясь помассировать синяки, потер обеими ладонями предплечья. Элис нахмурилась.

— Болит? Я имею в виду пыль.

— Нет, не болит, — ответил Чарли, опуская руки и пожимая плечами. — Просто есть ощущение, что внутри меня находится то, что быть там не должно. Что-то не принадлежащее мне.

Он засучил рукава, чтобы показать ей татуировки, шевелящиеся, похожие на причудливые письмена или вовсе бессмысленные узоры. Элис зачарованно разглядывала их и наконец сказала:

— Извини.

— За что? — удивился он.

— За все. За то, что привезла тебя в Карндейл. За все, что там произошло. Я… я не знала. Я не знала, что задумал доктор Бергаст и что на самом деле представлял собой Карндейл.

— Глупости это, Элис, — едва заметно улыбнулся Чарли. — Ты ни в чем не виновата.

— Возможно.

— Ну а если бы не привезла меня, то что? Думаешь, мне было бы лучше в Натчезе?

— Нет, — тихо ответила она.

В наступившей тишине Элис вытащила полы своей рубашки и приподняла ее до ребер.

— Во мне тоже это есть, — сказала она. — Пыль. Джейкоба Марбера. Часть ее осталась во мне, после того как он напал на нас в поезде по пути в Карндейл.

Чарли пристально вгляделся в неестественно темный шрам у нее на ребрах:

— Я помню.

— Но это не похоже на твой случай, — продолжила Элис. — И я не… особенная. У меня нет таланта. Так что она не оказывает на меня никакого влияния. Правда, когда мы с Маргарет приехали в Лондон на поиски Марбера, я… ощутила кое-что. Словно меня что-то притягивало. За швы. И это же чувство было, когда я искала здесь второй орсин. Как будто пыль… ведет меня. Как будто она живая.

— Ну да, — кивнул Чарли. — Такое тоже бывает.

— И мне это не нравится, — призналась Элис.

— Ага, — снова кивнул Чарли.

Рибс между тем тихо посапывала. Элис провела пальцами по своему шраму, ощупывая его рваные края.

— Пыль… что-то хочет, — вдруг прошептал Чарли.

Элис удивленно посмотрела на показавшегося вдруг таким уязвимым юношу:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю. Ничего.

Он поднялся, словно в смущении, и спрятал глаза в тень.

— Я… боюсь, — тихо прошептал он.

— Не бойся ее. Ты сильнее какой-то там пыли.

— Нет, Элис. Я боюсь себя, — прошептал он и замолчал, не объясняя.

Позже, когда Чарли заснул, Элис тоже легла и снова попыталась уснуть, но не смогла. Она подумала о словах Чарли, но когда закрыла глаза, то увидела Коултона. В очередной раз, как всегда, Коултона, превратившегося в лича с широким лицом и злобным оскалом, клацающего зубами. Ей доводилось терять друзей и раньше, но никогда она не убивала их сама. И неважно, что под конец он уже не был самим собой. Коултон с тремя кровавыми полосами на горле. Коултон, умолявший ее нажать на спусковой крючок. Легкое нажатие, щелчок курка, вспышка, выстрел и отдача. И в мире нет больше Коултона — он просто исчез, исчез навсегда, исчезли его голос, мысли и его взгляд, как будто он всегда знает, что она собирается сделать, еще до того, как она скажет об этом сама. Как же она ненавидела этот взгляд тогда, а теперь отдала бы почти все, чтобы вернуть его.

Но он исчез.

Иногда казалось, что жизнь — это просто выживание. А что такое выживание? Это лишь вопрос того, сколько можно потерять, прежде чем перестанешь быть собой.

Утром Элис постаралась как следует расплатиться с хозяйкой дома и на ужасном французском извинилась за отсутствие Рибс. Потом они вместе с Чарли вышли в бледный парижский свет и медленно направились через весь город к Монпарнасу, Люксембургскому саду и загадочному монастырю Избавления где-то за его пределами. Поймав фиакр, они с трудом объяснили направление.

Конечно же, все это время Рибс находилась рядом и постоянно бормотала на ухо Элис, жалуясь на холодный воздух и замерзавшие ноги, а иногда и шепча Чарли разные глупости, заставляя его щеки гореть от смущения.

На том, чтобы Рибс оставалась невидимой, настояла Элис. Чего именно им стоит ожидать от Аббатисы, она не знала, но, судя по слухам, на особо приятный прием надеяться не приходилось.

Они сошли на тихом бульваре в Монпарнасе. Найти монастырь оказалось нетрудно. Это было мрачное, пострадавшее от непогоды здание, построенное в суровые времена, с грубым фасадом, делавшим его более похожим на крепость. Но Элис подозревала, что за его стенами скрываются сады и тихие, спокойные помещения.

Поднявшись по ступеням крыльца, они постучались и стали ждать. Из приоткрывшейся двери с подозрительным видом выглянула монахиня в выцветшей красной шерстяной рясе.

Они так и не договорились, как лучше всего проникнуть внутрь, подобраться к Аббатисе и узнать расположение второго орсина. Рибс хотела разведать все сама; Чарли предлагал дождаться ночи и попытаться вскрыть замок. У Элис имелись свои планы.

— Мы пришли встретиться с Аббатисой, — резко сказала Элис, посмотрев на монахиню и оценивая ее размеры. — Мы проделали долгий путь. Нам нужно кое-что обсудить.

Но монахиня в красном только кивнула, бросила взгляд поверх экипажей на улице и жестом предложила войти. Ее подбородок и верхнюю губу покрывал пушок.

— Мари! — крикнула она, хлопнув в ладоши.

Из полутемного помещения вышла вторая фигура, также в красной рясе, с накинутым на голову капюшоном.

— Marie, voici les Anglais. Ils sont attendus[16].

— L’Abbesse?[17]

— Elle est à ses dévotions dans la pavillon[18].

Элис пожалела, что из них только Рибс бегло говорит по-французски. Она переводила взгляд с монахини на послушницу, стараясь понять, о чем идет речь.

Пожилая послушница, Мари, медленно кивнула и жестом предложила следовать за ней. При этом ее левая рука приняла подобие клешни.

— Идем, англичане. Я проведу вас к Аббатисе, — промолвила она с трудом. — Вас ждут. Настоятельница — святая. Это настоящее благословение — удостоиться ее аудиенции.

Элис бросила на озабоченного Чарли язвительный взгляд, неодобрительно приподняв брови. Она на дух не переносила такого фанатизма. Детство, проведенное в Бент-Ни-Холлоу, и безумие матери излечили ее от чего бы то ни было подобного. Алан Пинкертон научил ее сомневаться во всем, в первую очередь в собственных убеждениях, и навык этот сослужил ей добрую службу.

Они тихо пошли по словно замершему монастырю. Нигде не было признаков жизни. Из высоких окон, скрытых от глаз, на пол падали квадраты света. В воздухе висели пылинки. Как заметила Элис, послушница шла босиком по холодным плиткам, и с каждым шагом ее сморщенные пальцы скрывались под красным одеянием. На стенах не висело ни распятий, ни прочих религиозных атрибутов. Кем бы ни считали себя эти монахини, они точно не «дщери Божьи».

— Странно, что они нас ожидали, — прошептал Чарли.

Но голос эхом отразился от стен, и послушница услышала его.

— Для отмеченных Богом возможно все, — сказала она, не оборачиваясь.

Элис замедлила шаг, прислушиваясь к на удивление знакомому голосу.

— Погодите. Что вы сказали? — спросила она.

Но послушница не ответила. Подойдя к тяжелой белой двери, она открыла ее. Впереди под холодным солнечным светом расстилался монастырский сад. Еще голые после зимы деревья вздымали свои похожие на кости ветви. Несмотря на аккуратные гравийные дорожки и искусственные насаждения, все здесь выглядело изможденным и потрепанным. Слева стояла оранжерея с грязными, разбитыми стеклами. Вдоль внешней стены выстроились высокие глиняные горшки, наполненные грязью. Сад был большой, и Элис казалось, что ему нет конца, хотя сквозь кусты и сухие травы она видела мелькающие красные одеяния других безмолвных послушниц, занятых своим трудом.

Элис ощущала прохладный, потусторонний ветер на своем лице. Тяжесть кожаного плаща давила на плечи. Она надвинула шляпу на лоб и приготовилась ко всему.

Тропинка вывела их к низкому белому павильону из камня в центре пустой площади, по краям которой стояли скамейки. Солнечный свет проникал сквозь ажурную крышу. Все казалось бледным и ярким. На ступенях павильона стояли небольшие глиняные блюда с дымящимися благовониями. В центре зиял проход с ведущими вниз, во тьму, ступенями. С одной стороны его стояла жаровня с почти невидимым в полуденном свете огнем, а рядом с ней, повернувшись к гостям спиной, возвышалась фигура древней величественной Аббатисы.

Послушница остановилась у подножия павильона в ожидании. Элис и Чарли тоже стояли молча.

Наконец Аббатиса обернулась и подошла к ним. Лицо ее было изрезано морщинами. Седые волосы коротко подстрижены. Ростом она была не менее шести с половиной футов. Белый балахон подвязан веревкой, как у монаха-аскета. Она протянула массивную, мозолистую, как у моряка, руку.

— Огонь свят, — произнесла она гулко. — Только чистые пройдут через него нетронутыми.

Этот голос был для Элис как пощечина. На нее разом нахлынули ее детство, печаль, ярость и скорбь. Ведь она знала эту женщину, знала это лицо и слова, видела и слышала их с самых ранних лет.

Перед ней стояла та, кто поверг ее мать в безумие. Основательница религиозной общины в Бент-Ни-Холлоу.

Адра Норн.

— Ах ты ж дьявол, — пробормотала Элис. — А, нет, погоди, Чарли… Нет-нет…

Она схватила Чарли за рукав и потянула. Адра Норн и раньше была немалого роста, но теперь казалась настоящей великаншей с бесстрастным, как камень, лицом и серебряными глазами с красными краями. Нет никакой ошибки, это точно она.

Адра Норн тоже замерла. Ее мертвенные глаза сначала остановились на Чарли, но после, как у рептилии, мгновенно сместились в сторону Элис. В них отразилось узнавание.

— А, я тебя знаю, — сказала Аббатиса бесстрастно.

Элис, тяжело дыша, не сводила с нее глаз. Непроизвольно она вытащила из кармана пистолет Коултона, взвела курок и направила оружие на пожилую женщину.

— Элис? — как будто издалека донесся голос Чарли.

Адра Норн в грубом одеянии между тем стояла совершенно спокойно и смотрела на них сверху вниз. Если заряженный пистолет и встревожил ее, то она не подала ни малейшего виду.

— Так ты дочь Рейчел, — сказала она.

— Да.

У Элис закружилась голова, ее затошнило, и она почувствовала себя совершенно глупо. Она вспомнила свой разговор с Маргарет Харрогейт года два назад, когда проходила собеседование. Как та расспрашивала ее про Бент-Ни-Холлоу. Как Маргарет призналась, что именно из-за Адры Норн они и решили предложить ей работу. Элис поняла, что это не было случайностью. Все было связано между собой еще задолго до ее появления в Лондоне. Адра Норн, доктор Бергаст, Маргарет Харрогейт. Таланты, дети и обманутые члены общины в Бент-Ни-Холлоу. Да, это та самая женщина. Элис ненавидела ее всей душой; ненавидела даже больше, чем собственную мать. Она всю жизнь представляла, как найдет эту гадину, прекрасно понимая при этом, что ничего исправить нельзя. Никакая месть не заполнит образовавшуюся внутри нее пустоту. Да, можно нажать на курок, а можно и не нажать; это ровным счетом ничего не изменит, как и не сделает ее сильнее или слабее.

Но тут она вспомнила о Чарли, о Марлоу и о том, зачем они пришли сюда, и решила, что добьется поставленной цели во что бы то ни стало. Она не подведет тех, кто ей доверился. Резко подняв пистолет, она провела языком по губам и тут же убрала оружие обратно в карман.

— Это она, — сказала Элис, обращаясь к Чарли. — Та самая предводительница общины, в которой я жила в детстве. Это она внушила моей матери мысль, что сжечь людей в их постелях — отличная идея.

— Происшедшее в Бент-Ни-Холлоу всегда вызывало во мне сожаление, — произнесла Адра Норн. — Я горюю о том, что случилось там, дитя. Я искала женщин для своей общины, женщин, не обладающих талантом, но хотя бы способных на что-то. Это было ошибкой. Выполнять работу здесь могут только таланты. И твоя мать пострадала из-за моего просчета, как и те, кому она причинила боль.

Чарли шагнул вперед, сжав кулаки.

— Нельзя просто извиниться за такое, — сурово сказал он.

Адра Норн непоколебимо наблюдала за лицом Элис, продолжая протягивать к ней свои крупные ладони.

— Любопытно, — сказала она. — Мне казалось, что в Бент-Ни-Холлоу я не нашла ни одной подходящей кандидатуры. Но вот ты здесь. Возможно, не так уж я и ошибалась.

Понимая, что нельзя сейчас просто развернуться и уйти, Элис едва держалась на ногах.

Адра Норн перевела взгляд на Чарли.

— А ты тот самый знаменитый Чарльз Овид, носящий в себе пыль Джейкоба Марбера, — продолжила она глубоким голосом. — Значит, ты сам пришел ко мне.

«Знаменитый».

Элис вдруг охватил страх. Нахлынули воспоминания о том, как женщины в общине поклонялись Адре Норн, почитали ее. Она вспомнила, как Адра обходила своих учениц, подобно тому как фермер осматривает своих овец, — проводя пальцами по головам в знак благословения, с холодным оценивающим взглядом. Потом вспомнила, как Эбигейл Дэйвеншоу рассказывала об Аббатисе жуткие вещи, о том, как та охотилась за пылью, и поняла, что Чарли угрожает реальная опасность.

— Я пришел сюда не к вам, — гневно сказал Чарли. — Я пришел сюда ради орсина.

— О! И что же тебе нужно от орсина?

— Ничего такого, с чем он не мог бы справиться сам, — вырвалось у Элис.

На губах Адры Норн мелькнула улыбка.

— Значит, это не связано с ребенком, потерявшимся в серых комнатах?

— Она знает про Мара, — прошипел Чарли, повернувшись к Элис.

— Париж — это центр мира, дитя, — сказала Адра Норн, поднимая руки. — Рано или поздно сюда доходят все новости. Но ты можешь расслабиться, юный Чарльз Овид. Я не стану препятствовать твоим намерениям. Хотя, боюсь, мало чем могу и помочь. Наш орсин запечатан уже много веков, и через него невозможно пройти.

Аббатиса шагнула ближе, нависнув над ними. Элис непроизвольно отступила, но боялась она напрасно. Женщина отстранила послушницу щелчком пальцев и остановилась у ступеней. От ее одеяния слегка пахло серой и потом. Обнажающиеся при улыбке зубы по краям чернели, будто от сахара.

— Вы доставили сюда пыль, я полагаю? — спросила она.

— Осторожно, Чарли. Не делай ничего, что она попросит, — вмешалась Элис.

Но Чарли, не обратив внимания на ее слова, завернул рукав и обнажил руку с татуировками.

— Она во мне, — спокойно сказал он. — Я чувствую ее. Она… как-то проникла внутрь меня. И распространяется.

— Да, — кивнула Адра Норн. — Потому что привязалась к тебе, дитя. Хорошо. Значит, она в безопасности.

И она дважды кивнула. Глаза ее потемнели.

— Теперь я спокойна. Я так волновалась за нее. Но другр-изгой все равно продолжит охотиться за пылью, потому что она придает друграм силы. Внутри же тебя она стабильна. Ведь ты же хаэлан, я полагаю? — нахмурилась она с высоты своего роста.

— И что с того? — скривилась Элис. — От него тебе не будет никакого толку. Он не вступит в твой культ.

— Здесь у нас только женщины, Элис, дочь Рейчел. Чарльзу не место среди моих послушниц. Но эти женщины — таланты — посвятили всю жизнь охране запечатанного орсина. Чтобы в наш мир не пришло то, что находится по ту сторону. И они заслуживают вашего уважения, а не порицания.

Элис захотелось язвительно сплюнуть.

— Тогда зачем вам помогать нам? — спросил Чарли.

— Потому что другров я ненавижу сильнее вас, — спокойно ответила Адра Норн. — Всю свою жизнь я посвятила тому, чтобы защитить таланты от этих голодных тварей. Моя задача — следить за этим орсином и сдерживать то, что может прорваться. Мир по ту сторону не стоит на месте; он постоянно растет, мутирует. С ним нельзя бороться. Ему можно только противостоять. Генри же, увы, думал иначе. Он хотел войти в орсин Карндейла и уничтожить таящееся в нем зло. Он верил, что нашел способ вобрать в себя силу другра, его… талант. Верил, что пустота изгоя — это тоже своего рода сила. Верил, что сможет сам стать другром и войти в мир мертвых, обладая этой силой. Я предупреждала его, я говорила, что она его уничтожит. Но он был упрямым и не слушал моих доводов.

Чарли смотрел на нее с приоткрытым от удивления ртом.

— Так вы знали доктора Бергаста?

— Конечно я знала его, дитя, — ответила Адра Норн. — Он был моим братом.

— Ну конечно, — сердито рассмеялась Элис. — Черта с два.

— Вы… нисколько на него не похожи, — с сомнением заметил Чарли.

— Потому что это чушь, — сказала Элис. — Не верь ничему, что она тебе говорит. Она хочет подчинить твой разум.

— Я понимаю, что у вас есть причины не доверять мне, — нисколько не смутившись, продолжила Адра Норн. — Думаю, Генри поделился с вами многими сведениями. Но есть истина духа, а есть истина фактов, и он не всегда различал их между собой. Он говорил вам, что я тоже хаэлан? Как иначе я могла бы пройти сквозь огонь и остаться в живых?

— Черт бы тебя подрал, — прошептала Элис.

— Если Бог есть, то меня точно ожидает проклятие, — спокойно сказала Адра Норн. — Но, к счастью, ничего подобного нет. Просто так вышло, что мы с братом были… избраны охранять орсины. Когда были еще молоды. Избраны благодаря нашим талантам. Было понятно, что мы проживем достаточно долго, чтобы проследить за безопасностью врат. Такова уж наша участь, предопределенная много веков назад. Но за долгую жизнь можно наделать и немало ошибок, не так ли, юная Элис?

Элис вскинула голову, пытаясь понять, к чему клонит пожилая женщина. Но тонкие губы и серебристые глаза ничего не выражали.

Вдруг Адра Норн неожиданно протянула свою огромную руку и схватила Элис за плечо — так быстро, что та не успела отпрянуть. Горячая ладонь тяжело давила, приковывала к месту. Элис оставалось лишь испуганно смотреть на властную Аббатису.

— С твоей матерью произошло ужасное, это несомненно, дитя, — почти промурлыкала Адра Норн. — Таким страданиям нет оправдания. Мне очень жаль.

— А если бы ваш брат был до сих пор жив? — спросил Чарли, поворачиваясь за Адрой Норн, как подсолнух за солнцем. — Ну, то есть мы же знаем, что Мар жив. Так, может быть, доктор Бергаст тоже остался в живых и находится внутри орсина? Что, если мы сможем вытащить и его?

Адра Норн убрала тяжелую руку с плеча Элис, и у той подкосились колени, словно из нее выкачали все силы.

— Мой брат мертв, — категорично заявила Адра Норн.

Отвернувшись, она прошла по ступеням обратно в павильон, к темному входу в подземелье. Потом подняла руку — и на краю гравийной дорожки появились несколько послушниц.

— К сожалению, я не вижу способов спасти твоего друга. Я покажу тебе орсин, Чарльз Овид. Ты увидишь его и поймешь сам. Хорошо?

— Покажите, — твердо сказал Чарли.

— Тогда следуйте за мной, — кивнула Адра Норн. — Вы оба. Идем.

Чарли последовал за Аббатисой во тьму.

Элис шагала за ним. Замыкали шествие три послушницы со склоненными головами и сцепленными руками. Ступени вели в парижские катакомбы, в лабиринт древних каменоломен со скользкими, отполированными капающей водой стенами. У первого разветвления Аббатиса сняла факел со скобы на стене и высоко подняла его. От голубоватого пламени исходил сильный жар. Чарли заметил, что Элис продолжала держать руку в кармане, где лежал пистолет Коултона. Старые послушницы шли от них на расстоянии в почти полной тьме, как будто часто ходили этим путем и могли бы пройти тут вслепую.

Пол постепенно опускавшегося все глубже коридора за несколько столетий использования стал гладким. В стенах то и дело встречались ниши с человеческими костями — разложенными по полкам ребрами и кучами черепов с мрачными темными глазницами. Все эти помещения навевали глубокую печаль. Путники подошли к резервуару с черной водой, от которой ярко отразился факел Аббатисы, и вошли в галерею с красными стенами. От галереи отходил коридор, устланный детскими костями, в конце которого стоял алтарь с серебряной чашей. Ничего не объясняя, Аббатиса свернула на винтовую лестницу, утыкавшуюся, как казалось, прямо в стену, но тут же проскользнула в узкий проход, который Чарли заметил не сразу. Все это время он спиной ощущал гневный взгляд Элис и безразличные взоры далеких послушниц.

Наконец они пришли в большую известняковую пещеру, чем-то похожую на пещеру под островными руинами в Карндейле. На ее потолке сверкали причудливые окаменелые структуры, искореженные от времени и похожие на застывшие в агонии трупы. Вдоль стен лежали черепа, плечевые и берцовые кости, сложенные на манер поленницы. В мерцающем свете факела казалось, что черепа ухмыляются.

И здесь же, в центре пещеры, располагался второй орсин.

Чарли понял это сразу, внезапно ощутив под кожей жар, как будто огонь проник во все его капилляры. Он знал, что Аббатиса внимательно наблюдает за ним, но ему было все равно. Он шагнул к центру. Орсин представлял собой резервуар с известняковыми стенами, вдоль которых шли деревянные перила. С каждого края в него вели истертые временем каменные ступени. Возможно, когда-то их высекали со всей тщательностью, даже с любовью.

Но воды в резервуаре не было, как не было и призрачного голубоватого свечения, как в Карндейле. Все пространство было покрыто черными лианами, из которых росли странные на вид шишки, похожие на маленькие рожки. Причем это не было местной растительностью; лианы вырастали из самого орсина, переплетаясь и ветвясь, распространяясь по каменной плитке и далее по полу как своего рода зараза.

Чарли вздрогнул.

— Это случилось примерно во время пожара в Карндейле, — тихо сказала Аббатиса. — Он… протекает.

Чарли подошел к резервуару. Приглядевшись тщательнее, он понял, что это были не лианы, а руки, тысячи рук самых разных размеров, скрученные в локтях и запястьях; а утолщения были не шишками или почками, а скрюченными от боли пальцами. Черные каналы, казалось, не отражали свет, а поглощали его и пожирали в силу своей темной природы. Пригнувшись, Чарли осторожно зашагал между руками на полу и дотронулся до одной из угольно-черных кистей.

— Чарли… — с тревогой позвала его Элис.

Пыль в его коже понемногу засветилась мягким голубым сиянием. При прикосновении черная кисть издала громкий вздох и рассыпалась. Чарли потер пальцы, на которых остался густой слой сажи или чего-то подобного. От места соприкосновения и от запястья сломанной руки поднялся дымок.

Сияние в руке стало ярче. Чарли резко взмахнул пальцами — и чернота рассеялась. Но сломанная рука все еще дымилась; пока Чарли наблюдал за происходящим, струйка дыма сгустилась и превратилась в новую руку, затвердевшую, как воск, и согнувшуюся под собственным весом, а затем застывшую на месте.

— Это еще что такое… — прошептал Чарли в изумлении.

— При прикосновении оно распространяется, — отозвалась Аббатиса. — Лучше бы вам отойти. Оно понемногу притягивается к живым существам…

Чарли обернулся. Татуировки на его руках пульсировали жутковатым светом. Поднявшись, он вернулся к держащей факел Аббатисе и к Элис с пистолетом.

— Значит, внутри там сердце глифика, — сказал Чарли.

Аббатиса кивнула.

Он задумался, удастся ли им найти и вытащить сердце, если миссис Фик и ее девочка по имени Дейрдре снимут печать. Если бы можно было просто погрузиться в эти руки и добраться до сердца…

— А что будет, если порча попадет на живого человека? — спросил он.

— К орсину уже никто не приближался несколько месяцев. Последние, кто делал это, все еще там, — Аббатиса с серьезным видом указала на черное пятно гнили посреди пола.

В нескольких шагах от нее с мрачным лицом стояла Элис.

— Но что же это такое? Какое-то вещество? — спросил Чарли.

— Это то, из чего сделаны орсин и мир за ним, — ответила Аббатиса. — Та же самая субстанция, что заразила тебя, юный Чарльз Овид. Хотя пыль внутри тебя изменена другром. Некоторые считают, что разновидность этого вещества можно найти во всех талантах, то есть это та самая субстанция «смерти-в-жизни». Источник талантов. Кто может сказать наверняка? Древние называли его stille, но мы забыли его название. Это, как бы сказать, — она раскрыла кулак, разведя пальцы, словно выпуская маленькое животное, — неправильность по эту сторону разрыва.

Чарли провел языком по пересохшим губам.

— Теперь вы понимаете, почему нельзя использовать орсин, — сказала Аббатиса. — Мне очень жаль. Возможно, мы сможем найти другой путь к вашему другу.

Но Чарли продолжал сомневаться. Аббатиса ничего не знала о миссис Фик, об Оскаре и о Дейрдре, об их изысканиях. И если остановить сердце глифика, то что будет с порчей? Стараясь сохранять нейтральное выражение лица, он повернулся и стал изучать орсин, который не причинил ему вреда, в отличие от других. По какой-то причине он, Чарли Овид, был невосприимчив к нему. Возможно, дело было в находящейся в нем пыли другра, а может, в его таланте хаэлана. И это же означало, что он сможет найти путь к сердцу глифика, когда настанет время. Аббатиса же продолжала внимательно взирать на него сверху вниз оценивающим взглядом серебряных глаз, со сжатыми губами и выражением сожаления на лице.

— Юный Чарльз Овид, — сказала она. — Если ты изволишь последовать за мной, то я хотела бы обсудить с тобой кое-какие вопросы. Почту за честь проводить тебя в твои покои.

При этом Аббатиса скосила глаза на Элис, которая по сравнению с ней казалась очень маленькой, но жесткой и твердой, как гнутый гвоздь.

— По понятным причинам молодому человеку было бы неуместно жить в одной комнате с женщиной, — продолжила Аббатиса. — Но скоро ты снова увидишь свою спутницу.

— К черту все эти условности, — проворчала Элис, расправляя плечи. — Мы идем вместе.

Послушницы у входа зашептались, и шепот их походил на шелест высокой травы с крадущимся в ней хищником.

— Все в порядке, — покачал головой Чарли, отводя Элис в сторону и недовольно хмурясь. — Правда, подумай сама. Что она может со мной сделать?

Красный шрам на лице Элис побагровел от беспокойства.

— Ты еще многому удивишься, — пробормотала она.

37. Плата привратнику

Мир мертвых казался неподвижным.

Марлоу проследовал за доктором Бергастом по скрипучей лестнице и вышел из дома на площадь. Между булыжниками мостовой виднелась вода. Белое дерево в тумане выглядело призрачным и голым. Возле дальних домов проплывали несколько духов мертвых, но они не обратили никакого внимания на путников.

Бергаст спешил. Высокий и худой, снова замотанный в тряпье, он походил на древнеегипетскую мумию; на руку его была надета поврежденная перчатка с черными металлическими пластинами и деревянными вставками. Шипы перчатки впивались ему в запястье. Желтые лохмотья почти сливались с туманом, и иногда казалось, что он исчезает, остаются видны лишь глаза, синие и свирепые.

Свернув за угол, они пошли вдоль дорожных столбиков, мягко шлепая по грязи. Миновали маленький склеп и спустились по лестнице между узких стен, по которым стекала вода. После них тянулись витрины старинных лавок с закрашенными темными окнами и висевшими неподвижно на ржавых цепях вывесками. И вот они вышли на окраину города, откуда вдаль вела исчезавшая в тумане дорога. В тишине раздавалось их громкое дыхание. Весь мир освещался словно изнутри. Впереди Марлоу увидел стену из карикков и грозную тюрьму Карндейла, где спал страшный человек, которого мечтал уничтожить Бергаст.

Бергаст помедлил. Происходило нечто странное. С неба падали светлые хлопья пепла. Марлоу вытянул руку и посмотрел, как они садятся на нее. За все месяцы, проведенные в этом мире, он ни разу не видел, чтобы здесь менялись освещение или погода. Их с доктором Бергастом следы постепенно заметало. Как будто орсин знал, что его ждет. Но помогал он им или мешал — Марлоу не знал. Он со страхом посмотрел на доктора Бергаста.

— Не обращай внимания, — прошептал тот. — Сосредоточься. Ты должен двигаться так, словно ты здешний. Когда дойдешь до ворот, не медли.

— Но карикки…

— Тебя не побеспокоят. Ты дитя другра. Они пропустят тебя и меня вместе с тобой.

Марлоу не был так уверен:

— Но другие карикки охотятся за мной. Они не дадут мне… пройти.

— Ты должен пройти первым. Это единственный путь. Посматривай на небо.

Марлоу в панике взглянул на мужчину. Он подумал, что костяные птицы не смогут летать в этом пепле или разглядеть, что творится внизу. Но мысль о том, что ему придется проходить мимо ужасных карикков, пугала его. Эти существа некогда были талантами, подобно Чарли, Оскару или Комако, — талантами, которых схватили другры, прежде чем Коултон, Элис или кто-то еще смогли их спасти. Но теперь они талантами не являлись. Он вспомнил карикку с желтой лентой — ту, которая преследовала его.

— Не нравится мне этот план, — сказал мальчик, потянув за рукав доктора Бергаста. — Мне кажется, он не сработает.

Бергаст присел на колени в постепенно сгущающемся слое пепла:

— Поверь мне, дитя. Я буду оберегать тебя, насколько смогу. Только так мы можем положить этому конец.

И вот Марлоу следовал за Бергастом, убыстряя ход через каждые несколько шагов, чтобы не отставать. Старик шел посреди дороги, прямо и уверенно, не замедляясь, пока не послышался слабый стон стены из карикков, низкий и недовольный, похожий на тот звук, который слышал Марлоу, когда прижимал ухо к стене цирковой повозки, переезжающей из города в город под грохот колес.

А после каким-то образом Марлоу оказался впереди и зашагал уже медленнее, стараясь вспомнить, что доктор Бергаст говорил ему о том, чтобы казаться здешним и не отвлекаться. И не смотреть на существ, которые проявлялись из тумана и пеплопада, — ужасных существ, выше даже доктора Бергаста, неестественно прямых с покачивающимися на длинных шеях черепами.

Стиснув зубы, мальчик продолжал путь.

Карикки наваливались друг на друга и шевелились, скованные пронзающими их плоть цепями. Свободными оставались только головы, длинные кожаные капюшоны же у большинства из них были откинуты, обнажая костяные лысины. На месте глаз клубились облачка дыма. Губы были растянуты в гримасе боли, изо рта торчали острые зубы.

Насколько можно было заметить, стена исчезала в обе стороны. Может, она вообще тянулась через весь этот мир. Мальчик вздрогнул. Пепел продолжал тихо падать.

И вот Марлоу приблизился к черным вратам, широким, как будто сам их вид должен был остановить любого нарушителя. На искусно обработанном металле красовался герб Карндейла — ржавый, испорченный, как и все, что подверглось воздействию орсина. Позади слышалось тяжелое дыхание доктора Бергаста.

Ближайшие карикки в стене вдруг неестественно замерли и скривили свои невидящие лица, словно пытаясь понять, кто Марлоу такой. Они нависли над ним на высоте футов семи.

«Ты здешний, ты здешний», — повторял про себя Марлоу снова и снова.

С хлюпающими звуками карикки поворачивали лица вслед за ним. Марлоу нервно сглотнул, бесшумно ступая ботинками по пеплу. Но едва он начал проходить через ворота, туман вдалеке рассеялся, всего на мгновение, и за Карндейлом показалось озеро. Без острова. Без острова, на котором должны были находиться монастырь, глифик, орсин и путь к выходу. Всего этого просто не было. Доктор Бергаст солгал.

Он тут же зашипел в ухо мальчику:

— Нас обнаружили. Бежим!

Марлоу поднял голову, и ближайший карикк заверещал — ужасным, бесконечным криком нежити, криком ярости, голода и боли. Марлоу в панике сжал уши руками. Карикк забился в цепях.

А после завопил другой, за ним еще один, и вот вопли эти превратились в стену звука, которая пронзила пространство и приковала Марлоу к месту.

— Беги, мальчик! Беги! — постарался перекричать весь этот шум Бергаст.

Грубо схватив Марлоу за плечо, он толкнул его вперед. И тут Марлоу увидел темные очертания ужасного другра, широкими шагами идущего к вратам. Это был другр с дюжинами глаз, каждый из которых скорбно моргал. Но то, что тварь была преисполнена отнюдь не скорби, доказывали его выпущенные длинные острые когти и стремительная походка.

Марлоу бросился бежать. Бергаст направился за ним, постоянно оборачиваясь, чтобы посмотреть, кто преследует их.

Марлоу бежал так быстро, как позволяли его маленькие ноги. Бежал мимо гниющего каретного сарая, через окутанный туманом двор. За ними в пепле тянулась вереница следов. Время от времени он скользил, едва не падая, и, пошатываясь, принимался бежать дальше.

А потом обернулся и увидел не другра, а мужчину в длинном черном промасленном плаще, с черными волосами. Без глаз. Бегущего за ними.

— Дверь! — крикнул доктор Бергаст. — Нужно проникнуть внутрь! Быстрее!

И вот, спотыкаясь о ступени, мальчик взобрался наверх, на мгновение задержавшись перед массивными резными створками центрального входа в Карндейл, не похожего на тот, что был в его мире; на этой двери, словно клеймо, был выжжен герб Карндейла, с двумя пустыми замочными скважинами над молотками и одной золотой замочной скважиной, из которой торчал извилистый ключ.

Бергаст уже навалился на створки, и Марлоу тоже уперся в них плечом, толкая изо всех сил, но дверь не открывалась. Безглазый другр уже вошел во двор и едва не догнал их. Уголком глаз Марлоу уловил три подвешенные на цепях небольшие клетки; в двух из них лежали мумифицированные останки каких-то мелких мохнатых существ. Он продолжал толкать дверь.

Створки слегка приоткрылись, но не более. Наружу вырвался поток зловонного, словно пропитанного ядом воздуха. Тьма внутри походила на обсидиановое зеркало в серых комнатах — тьму, тлеющую от собственной копоти. Бергаст рядом с ним застонал от напряжения. Марлоу продолжал толкать, толкать изо всех своих маленьких сил…

…и неожиданно дверь поддалась, и они с Бергастом, как призраки, влетели в темницу Первого Таланта.

К Парижу приближался дождь.

Бледное небо темнело. Костяная ведьма Джета Вайс притаилась в тени колокольни на Монпарнасе, положив обнаженную руку на холодный выступ большого колокола и тихо щелкая двумя костяными пальцами. Глаза ее запали от недосыпания, скулы заострились. В засаленных и спутанных косах застряли соломинки и мертвые листья. От платья несло рыбной вонью из канавы.

Она слишком устала, чтобы беспокоиться о своем внешнем виде. Она посмотрела вниз, на черепичные крыши, на скверы с фонтаном, на исчезающую в дымке Сену, и поморщилась. Прошло уже несколько часов с тех пор, как она заметила того мальчишку, Овида, пересекавшего бульвар Монпарнас. Как и предсказывала другр. Но он был не один: сквозь поток карет его осторожно вела женщина в широкополой шляпе, в мужских брюках и грязном промасленном плаще. Что-то в поведении этой женщины, в том, как свисали по бокам ее руки — красные, что было видно даже на таком расстоянии, — заставило Джету насторожиться. Пара повернула на улицу Буассонад и постучалась в двери старинного монастыря, где три дня назад другр ощутила притяжение запечатанного орсина.

Теперь же она ожидала во мраке, и тени колокольни закручивались вокруг нее, точно змея. Джета ощущала ее присутствие в тяжелых веревках, неправильность в воздухе.

Она была истощена не только телом. Джета ощущала перемены в себе с тех пор, как в сарае под Руа из тумана навстречу ей вынырнуло то ужасное существо. Монпарнас представлял настоящее столпотворение тел, притягивающих ее к себе, кружащих голову, заставляющих еще сильнее страдать от недостатка сна. И все же она каким-то образом держалась. Другр же стала сильнее, намного сильнее. Привидение уже могло принимать физическую форму, могло схватить Джету холодной рукой. Единственное, чего ему недоставало, — это испорченной пыли, его собственной пыли.

Потирая пальцами монету на шее, Джета с налитыми кровью глазами повернулась к углу колокольни. Другр бесшумно спустилась.

— Они не выходят, — сказала Джета тихо.

— Ах, дорогая моя Джета. Я благодарна тебе.

Призрак вдруг проявился совсем рядом с Джетой и, подняв руку в перчатке с кольцами на пальцах, коснулся ее щеки. Прикосновение шелка.

— Пойдем же тогда за ними, — пробормотала другр. — Покончим с этим делом.

Прочистив горло, Джета спросила:

— А что там внутри? Куда я иду?

— Монастырь — это ничто, — ответила другр. — Опасаться следует того, что лежит глубже.

— Чего же именно?

— Нашего конца и нашего начала, Джета Вайс. Как и всегда.

Проникнуть в монастырь оказалось легко.

Поднявшись по обшарпанным ступеням, Джета постучала в дверь, а когда пожилая послушница в грубой красной рясе с низко надвинутым капюшоном с недовольным видом отворила дверь, девушка сквозь боль в пальцах нащупала позвонки женщины и резко разорвала их.

Глаза послушницы закатились, и она замертво рухнула на пороге.

— Они все здесь таланты. Нужно действовать быстро, — предупредила Джету на ухо другр.

Оглянувшись по сторонам, Джета увидела лишь проезжающие вдалеке по бульвару экипажи. Прохожих не было. Джета протиснулась в дверь. В прихожей было пусто, в коридорах — тихо. Не видно ни одного укромного местечка, где можно было бы спрятать труп. Сняв рясу с послушницы, Джета натянула ее на себя. Затем перевернула пожилую женщину в желтой сорочке, чтобы не видеть ее лица, удивляясь отсутствию угрызений совести. Убедившись, что рядом по-прежнему никого нет, она склонилась над трупом, вытащила его за запястья на крыльцо и бесцеремонно бросила в кусты под небольшим зарешеченным окном. Ноги пришлось согнуть в коленях. Затем она поспешила обратно внутрь монастыря.

Другр стояла в тени, сцепив руки перед собой. Разделенные прямым пробором локоны свисали по обеим сторонам ее лица. Призрак женщины казался суровой и прекрасной дамой.

— Сюда, — сказала она.

И провела Джету через маленькую деревянную дверь по узкой лестнице в отдельную часовню. С одной стороны, сквозь ряд арок, виднелось нечто вроде внутреннего дворика, где несколько послушниц в красных одеждах подметали каменный пол. Никто не обратил на Джету внимания, и она поспешила дальше.

Мимо алтаря и налево, по второй лестнице, по светлому коридору с широкими окнами, через вторую дверь в обширный сад с безлистными еще с зимы, похожими на скелеты деревьями и с белыми как мел дорожками. Мимо холодных глиняных горшков к павильону в центре сада. Прохладный воздух бодрил. Джета держалась настороже, прислушиваясь к возможным звукам погони.

В павильоне неярким оранжевым пламенем горела жаровня с пропитанными маслом углями. Тонкие, филигранные украшения на столбах и под крышей делали павильон непохожим на священное место. Остановившись, Джета откинула красный капюшон и огляделась. Другр уже была в павильоне и смотрела на пламя. Далеко в саду виднелись коленопреклоненные исхудавшие фигуры.

Что-то не давало Джете покоя. И дело было не только в монастыре. Кости девушки ныли, будто погруженные в жгучий холод. Она опустилась на одно колено, прижала ладонь к полу и ощутила ужасно болезненное пульсирующее напряжение. Ее захлестнула тяга множества костей, тысяч и тысяч костей. Пошатнувшись, она беспокойно огляделась.

В центре павильона располагалась ведущая под землю лестница. В ушах у Джеты зашумела кровь. Она поняла, чего от нее ожидают.

— Это кости, — зашептала она. — Я никогда еще не ощущала такого количества костей. Я… я не могу идти туда…

— Именно туда они ушли, — бесстрастно сказала другр. — Пыль близко. Я ее чувствую.

— Нет, — пробормотала Джета, но все равно поднялась на ноги и подошла к лестнице.

— Идем, Джета. Орсин лежит под нами. Пыль доставили к нему.

Девушка слабо кивнула и прошептала:

— Ладно.

Пошатываясь, Джета остановилась перед первой ступенькой и посмотрела вниз, в темноту. Она постаралась собраться с силами, попыталась заставить себя противостоять тяге костей. Это ощущение не отличалось от того, что возникало в огромном городе вроде Лондона, где кости окружали ее повсюду. Не отличалось по своей сути, но не по степени тяги.

Внизу было так много костей.

Вдруг из монастыря позади них раздался крик. Джета обернулась. В сад вбегали послушницы в красных одеждах, некоторые из них несли оружие. Одна накручивала на кулак веревку из пыли. Вторую сопровождало нечто похожее на существо из расплавленной плоти. Их кости Джета тоже ощущала, но слабо, словно они были слишком тонкими, хрупкими, как фарфор. Тяга из катакомб почти заглушала все остальное. Другр в черном платье скользнула вниз по лестнице и остановилась на полпути, обратив вверх свое бледное лицо.

— Ты должна идти немедленно, Джета, — прошептала она.

Поморщившись, Джета взмахнула рукой по направлению к ближайшей послушнице. Левая голень грузной женщины лет семидесяти с треском переломилась. Вскрикнув, она упала на дорожку и схватилась за ногу. Остальные замедлили шаг, растерявшись.

Пошатываясь, Джета спустилась в катакомбы, захлопнула железную решетку и задвинула засов. Надолго это их преследовательниц не задержит. Боль в костях походила на шум, на шелест голосов, раздающихся совсем рядом, заставляла ее встряхивать головой и мешала мыслить ясно.

В первом ответвлении туннелей на кронштейне висел горящий факел, и Джета, спотыкаясь, подошла ближе, вынула его из скрипучего железного кольца и подняла повыше, чтобы осмотреться. Стены из известняка, древние, покрытые пятнами вековой копоти. Неровный пол. Другр повернула направо и повела девушку по темной галерее. Вскоре потянулись ниши с кучами черепов, бедренными и плечевыми костями под арками, расположенными с жуткой аккуратностью. Джете казалось, что черепа поворачиваются, следят за ней, она чувствовала дрожь костей, грохотавших, как тяжелый экипаж по брусчатке. Но это были лишь ее ощущения — и ничего больше.

В голове гулко отдавались удары сердца. Женщины-таланты в красных рясах, должно быть, уже следовали за ней по пятам, поднятые по тревоге. Другр же между тем вела ее все глубже, вниз по крутым лестницам, по узким коридорам, мимо резервуара с черной водой, мимо галереи черепов с изогнутыми стенами, окрашенными в странный охристый цвет. При этом она постоянно повторяла, что ощущает пыль, что пыль где-то близко, что она должна быть рядом.

Впереди мелькали черные кружева воротника, словно тьма разъедала призрака, скручивала, подчеркивала ее размеры и силу; на краю зрения Джеты то и дело мелькали рога и чудовищная сутулая фигура, но стоило ей моргнуть, как перед ней снова появлялась женщина в черном, ее бедная, скорбящая, страдающая подруга…

И вдруг другр затихла.

Джета остановилась, переводя дыхание. Вокруг валялись кости, с грохотом медленно притягивающиеся к ней по каменному полу, словно железные опилки к магниту. Она попыталась усмирить в себе силу, от которой ей становилось только хуже. Другр же обратила лицо во тьму.

— Ты чувствуешь? — пробормотала она. — Что… что это?

В ушах Джеты звенели тысячи костей. Она оперлась рукой о стену, ощущая холод известняка, и закрыла глаза.

— Думаю, ты ощущаешь не то же самое, что и я. Это он, Чарли? Где он?

— Нет, это… что-то еще. В орсине. Там… другой… Я ощущаю другого…

Джета зажмурилась.

— Я не могу… оставаться здесь, — прошептала она. — Давай просто найдем пыль, ладно? Мне… нужно выбираться отсюда. В какую сторону идти?

Другр не ответила. Джета стояла с закрытыми глазами, пересиливая боль в голове и стараясь дышать глубже. Сердце ее колотилось. Наконец, поморщившись, она подняла глаза и огляделась. Факел тлел слабым оранжевым пламенем. Другра рядом с ней не было.

— Эй! — позвала она настолько громко, насколько осмелилась, и покрутила головой. — Ты где?

Но туннели были пусты; другр исчезла.

38. Призраки

Подняв факел повыше, Аббатиса повела Чарли дальше по катакомбам. Промасленная тряпка горела хрупким синеватым пламенем, прозрачным как стекло. По дороге Чарли замечал в нишах кости, расставленные причудливыми узорами, и выстроенные в ряд тысячи черепов. Кости, забронзовевшие от старости, поблескивали в свете факела. Галерея, по которой они шли, была низкой, и Аббатисе приходилось наклоняться. Шаги их звонко звучали в тишине.

— Так доктор Бергаст действительно ваш брат? — тихо спросил Чарли.

— Да, — ответила пожилая женщина и, помедлив, осмотрела его темными глазами. — А у тебя есть братья или сестры, Чарльз?

— У меня есть Марлоу, — произнес он, глядя на нее. — Он единственный, кто у меня есть.

Спустившись по грубой лестнице, они свернули налево и прошли через помещение, наполовину заполненное водой. Чарли уже потерял всякое представление о том, где они находятся. Аббатиса свернула в узкий коридор, который он сперва не заметил, и они спустились еще глубже. Здесь вдоль известняковых стен выстроились саркофаги, над которыми на полках лежали кости.

— Каменоломни тянутся на многие мили, — сказала Аббатиса. — Но эти туннели, по которым мы сейчас идем, расположены в стороне от остальных. До орсина отсюда не добраться, разве что через сад сверху. Здесь вполне безопасно.

Она подняла факел, чтобы получше рассмотреть его лицо, и в глазах ее отразилось пламя.

— Любопытно, насколько испорченная пыль изменила тебя…

— Вам… что-то об этом известно?

— Я живу дольше, чем существует половина стран Европы, дитя. Ты не первый талант, зараженный пылью другра. Однако дар твой теперь будет другим. Чувствуешь ли ты, что в тебе живет кто-то другой? Как будто на твоей руке лежит чужая, направляющая тебя?

— Да, — ответил Чарли.

— Хм-м, должно быть, это не очень приятно.

Но в голосе Аббатисы не было сожаления или страха, напротив, она казалась довольной.

Чарли не знал, что ей известно о его способности притягивать пыль, пусть и неразвитой и непрактичной, или о его снах, казавшихся такими реальными. Не знал, есть ли у нее свои подозрения, какие были у Комако, и известно ли ей о пророчествах испанского глифика. Он осторожно сжал кулак — запястье пронзила горячая колючая боль. Испорченная пыль под его кожей слабо засветилась; и он потянул за рукав, чтобы скрыть ее.

Наконец Аббатиса замедлила шаг.

— Вот мы и пришли, — сказала она глухо.

Проход заканчивался у стены. В известняк была вделана небольшая железная дверь, словно предназначенная для ящика с углем или какой-то древней детской тюрьмы. Рядом с ней стояла маленькая послушница с низко надвинутым на голову капюшоном, скрывавшим черты лица. В руках она держала блюдце со свечой, горевшей жалким оранжевым огоньком.

С видимым напряжением женщина достала из-за пазухи тяжелый железный ключ и открыла дверь. Все это выглядело зловеще, и Чарли остановился в нескольких шагах от нее, с недоумением поглядев на Аббатису.

— Я туда не пойду, — сказал он твердо. — Ни за что.

Аббатиса повернулась. На фоне грубого потолка ее лицо казалось еще более мрачным.

— Ты боишься, дитя?

— Да, — признался он.

— И чего же именно ты опасаешься? — ее голос опустился до шепота.

Чарли против воли содрогнулся. Из открытой двери повеяло холодком. Тьма внутри была кромешной. Он вдруг ощутил всю массу нависшего над ними камня. Но ведь он хаэлан и отчасти повелитель пыли, так что эта женщина вряд ли сделает ему что-то плохое, какой бы могущественной она ни была. Запертая камера его не удержит. Как не удержат и раны.

Но Аббатиса просто провела факелом перед собой, словно раздвигая тьму широкими плечами, и сказала:

— Успокойся, Чарльз Овид. Я лишь хочу показать кое-что лично тебе, чтобы мы понимали друг друга.

— Это как-то связано с орсином? Со способом его распечатать?

— Это связано с твоим отцом.

Чарли замер. Тени в глазницах и под носом придавали женщине чудовищный вид, словно сквозь человеческое лицо проглядывал другр. Но это была всего лишь Адра Норн, хаэлан, прожившая слишком много лет и ставшая такой же жестокой и бесчеловечной, как и ее брат Генри Бергаст. Чарли вдруг остро осознал это и понял, что с ней следует соблюдать осторожность. Она же тем временем внесла горящий факел в дверной проем и скрылась внутри.

Чарли, насторожившись, последовал за ней.

За дверью оказалась на удивление широкая галерея. В свете факела виднелась дальняя стена, сделанная из костей. Потолок здесь был более высоким и куполообразным, так что Аббатиса смогла наконец-то выпрямиться в полный рост. Она установила факел на кронштейне рядом с дверью. Посреди пола на несколько футов возвышался каменный колодец, непохожий на орсин. Вокруг колодца был выложен сложный узор из костей, рядом набросана тяжелая куча древних цепей, а над водой виднелась железная скоба с лебедкой и крюком. Поверхность воды была черной и неподвижной.

— Я знала твоего отца, Чарльз, — сказала Аббатиса, повернувшись к нему спиной. — Мы разделяли с ним много убеждений.

Она пересекла помещение, сняла с полки череп и почтенно подняла его двумя руками.

— Нет… — в ужасе прошептал Чарли.

Аббатиса рассмеялась. Голос ее казался неестественным и недовольным.

— Нет, твоего отца здесь нет.

Она сжала руку — и череп разлетелся белым облачком пыли. Обломки костей и зубы посыпались на пол, словно мелкая галька.

— Скажи, Чарльз, с собой ли у тебя артефакт?

Чарли невольно потянулся к шнурку на шее и слишком поздно осознал, что делает, увидев блеск в глазах пожилой женщины.

— Ну ладно. Так что ты знаешь о своем отце? Мистер Ренби сказал тебе, что он был вором? Изгнанником?

Помедлив, Чарли кивнул.

— Не верь слухам. Твой отец не был трусом. Он намеренно отправился в Водопад, чтобы завоевать доверие Джека Ренби и найти тот артефакт, который ты носишь с собой. Я бы сказала, чтобы вернуть его себе. Он с самого начала принадлежал ему по праву. Ну, а какой у него оставался выбор, когда он понял, кем является? Встреча с твоей матерью, твое рождение — вот в чем заключалась его ошибка. Не пожелай он защитить вас обоих, то был бы жив до сих пор. Не пожелай он взять вас с собой, отправляясь на поиски Гратиила… — Аббатиса помолчала, в глазах ее отразилась глубокая забота. — Ах, дитя… Разве ты до сих пор не понял, кем был твой отец?

Чарли в волнении провел языком по губам. Он понимал, что какой бы ответ он ни дал, тот все равно будет неправильным. В памяти его вдруг всплыли слова матери о его отце. О том, как сильно она его любила. Что бы Аббатиса ни говорила, этого уже не отнять. Еще он вспомнил предупреждение Элис о том, что ни в коем случае не нужно доверять этой женщине, которая способна искажать правду тысячами способов, пока та не станет походить на ложь.

— Твой отец происходил из того же рода, что и Аластер Карндейл, — сказала Аббатиса, пододвигаясь ближе к нему. — К этому роду, конечно, принадлежишь и ты. Вы родственники с Первым Талантом.

— С Первым Талантом? — прошептал Чарли. — Но я не…

— А знаешь ли ты, благодаря чему Первый Талант стал таким выдающимся? Первым среди остальных?

Чарли покачал головой.

— В нем проявились все пять талантов. В первом за всю историю. Но считалось, что дар этот содержится в крови и что появится еще один такой талант. «Появится от другра», как говорилось в старом пророчестве. «Дитя Первого». И что потомок его принесет огонь, который сожжет все дотла.

Чарли вновь провел языком по губам.

— Но таланты же не передаются по наследству, верно? — спросил он.

— Кто вам это сказал?

— Так нас учили в Карндейле.

Аббатиса вздохнула:

— Ах, дитя. Таланты бывают очень разными, как и все на этой земле. Жестких правил не существует. Бывают только вероятности. Вероятность передачи таланта по наследству очень мала, но такое случается. Взять для примера нас с братом или вас с отцом. А теперь скажи, сколько талантов проявилось в тебе, Чарльз Овид?

— Один, — прошептал юноша.

— Хм-м. Мне показалось, что больше.

Чарли проследил за ее взглядом — она смотрела на его запястья — и, к своему ужасу, увидел, как вокруг его кистей вращается небольшая спираль из пыли. Кожа его горела. Позади он услышал какой-то шорох. В помещение вошла послушница в красной рясе, вытянув руки, как будто пыталась помешать ему на случай, если он вздумает драться. Попытка, конечно, была жалкой, но Чарли было не до смеха.

— Твой отец должен был стать тем, о ком говорилось в пророчестве, — продолжила Аббатиса, подходя к нему ближе. — Тем, кто разрушит весь род талантов. Я собственными глазами видела, как в нем проявились все пять даров. Карндейлский глифик передал ему дар прозрения, показал видение об артефакте, о том, как им пользоваться, о том, как был заточен в свою темницу Первый Талант, и о Гратииле, где все началось и где все закончится. Твой отец не захотел становиться героем того пророчества, но он взял артефакт у мистера Ренби и отправился на поиски Гратиила, потому что других вариантов не было. Он считал, что нашел черный ход, скрытый путь. Он хотел уничтожить мир по ту сторону орсина, разрушить удерживающую Первого Таланта темницу. Хоуэл Овидд собирался найти источник талантов и потушить его.

— Но он этого не сделал, — прошептал Чарли.

— Не сделал.

— Из-за нас с мамой?

Аббатиса склонила голову:

— Он был слабым и не посмел оставить вас в Лондоне, где вас могли бы найти изгнанники мистера Ренби. Но причина его неудачи не в этом. Дело в том, что мы… ошибались. Твоему отцу не удалось дойти до Гратиила, потому что он не был тем, о ком говорилось в пророчестве.

Чарли качал головой. «Не слушай ее, не слушай!» — повторял он себе. Но он понимал, что она сейчас скажет, и от этого ему стало плохо.

— Это ты, Чарльз Овид. Тот, кто уничтожит таланты.

— Нет, я не хочу, — запротестовал он. — Я здесь, только чтобы спасти Мара. Вот и все.

— Тебе не обязательно хотеть, — кивнула Аббатиса со сверкающими отблесками пламени глазами. — Но это случится. Ты принес пыль в катакомбы, как и предсказывалось. И ты способен не только исцелять себя.

Глаза ее вспыхнули еще ярче.

— Тише… Я не желаю тебе зла и хочу, чтобы ты был в порядке. Случись что с тобой, и пыль досталась бы другому. Предсказание бы сбылось иначе, но все равно сбылось бы. И даже если кто-то убьет тебя, от этого ничто не изменится.

— Убьет меня?..

Чарли нервно шагнул назад к двери.

— Конечно, убить хаэлана почти невозможно, — продолжила Аббатиса. — И потому ты наилучший сосуд для того, что содержится в тебе. Идеальный… переносчик, способный дожить до преклонного возраста с пылью другра внутри себя.

Послушница позади него вынула из-за пазухи длинный узкий нож.

— О боже… — выдохнул Чарли. — Прикажите ей убрать это. Или я за себя не ручаюсь. Я серьезно.

— А вот тут ошибочка, я не она, — прошептала послушница, отбрасывая красный капюшон, под которым оказалось злобное лицо мальчишки с яростными глазами и со светлыми, почти белыми волосами.

Это был мальчишка-головорез из Водопада, тот самый, что напал на него в лондонском тумане, едва не убил, украл кольцо отца и бросил умирать в доках, чьи сестры погибли во время наводнения и разрушения подземного логова.

— Элис пойдет искать меня, — выпалил Чарли, ощущая прилив ярости, но одновременно понимая, что Элис его не найдет.

Держась так, чтобы в поле зрения виднелись обе фигуры, он добавил:

— И не только она. Мы сражались с другром. Мы одержали верх над Джейкобом Марбером и его личами. Остановили вашего брата. Да вы по сравнению с этим никто!

Но проворный мальчишка шустро дернулся и вмиг оказался совсем рядом, сверкнув тонким лезвием, и Чарли ощутил, как у него из бока выходит тугая, горячая струйка крови. Он пошатнулся, развернулся на месте. И тут вокруг его кулака сгустилась пыль, вышедшая из-под кожи, поднявшаяся с каменного пола огромной темной паутиной, и он бросил ее в мальчишку. Тот рухнул от столкновения с ней.

Вдруг над Чарли нависла Аббатиса: сжав своей громадной рукой его горло, она приподняла его так, что он еле стоял на цыпочках. Глаза ее ровным счетом ничего не выражали.

Чарли замахал руками в попытке избавиться от ее хватки. Руки у нее были слишком длинными, и у него не получалось дотянуться до ее горла, лица или глаз. Нащупав пыль, он скрутил ее в веревку, набросил ее на шею Аббатисе и изо всех сил потянул.

Но шея ее причудливо исказилась, словно стала тоньше под давлением и перестроилась изнутри; Чарли с ужасом осознал, что она, будучи необычайно мощным хаэланом, владеет искусством морталинга.

В глазах у него потемнело. Моргнув, он на мгновение разглядел, как свободной рукой, изогнувшейся по всему полу, она подтягивает к себе тяжелую цепь. Он слабо пнул цепь ногой. Пыль истощалась, сил у него не хватало.

Мальчишка-головорез яростно вцепился ему в запястья, скрутил руки за спиной, с невероятной скоростью накинул на них веревку и связал.

Аббатиса отпустила Чарли, и он, закашлявшись, упал на пол. Кровавая рана у него в боку уже затягивалась. Покачав головой, он посмотрел на своих соперников. У них не получится сдержать его. Уж она-то должна была знать, что никакая цепь ему не помеха.

Но мальчишка-убийца с холодным расчетом продолжал наматывать цепь на его тело. Обвивал плечи, локти, ребра и лодыжки. Круг за кругом. И плотно закрепил ее под конец.

А после Аббатиса подхватила его, связанного, вместе с цепью, как будто он весил не больше мешка сушеных яблок, поднесла к краю колодца с прикрепленным над ним крюком и подвесила. Чарли в ужасе замер, догадываясь, что она затеяла. В подземной каморке, скрытой от всех живых людей на неимоверной глубине, царила тьма, прорезаемая скудным светом факела.

— Ты не утонешь здесь, Чарльз Овид, — тихо произнесла высокая женщина. — Точнее, если погрузить тебя в воду, ты не умрешь, но вода помешает тебе работать с пылью. И там у тебя не получится освободиться.

— Зачем вам это? Вы же сказали, что поможете нам!

— И я помогу. Помогу всем нам подобным.

За ее спиной в полумраке мрачно усмехался мальчишка-убийца с кровью на зубах.

Подняв огромную, тяжелую ногу, Аббатиса уперлась ею в грудь Чарли и столкнула его в черную воду. Его обдало холодом. Он бешено раскручивался, погружаясь все ниже. Свет факела сверху становился все тусклее, как будто он смыкал веки. И вот уже почти в полной темноте он ощутил дно колодца. В ушах оглушительно загудела кровь. А потом остались только бешеная боль в легких, лопающихся и наполняющихся водой, его глухие стоны и бульканье, что постепенно затихало. Дергая руками и ногами, он постоянно умирал и исцелялся, умирал и исцелялся, умирал и снова исцелялся, возвращаясь в сознание лишь для того, чтобы осознать, что умирает, но не может погрузиться в забвение навсегда, а обречен на бесконечное страдание.

Марлоу открыл глаза во мраке.

Сердце его колотилось так, что, казалось, готово было сломать ребра как прутья клетки. Перекатившись на спину, он увидел доктора Бергаста, стоявшего на коленях и хватающего ртом воздух. Они не погибли.

Другр не последовал за ними.

Дверь они за собой не запирали, но тем не менее сейчас она была закрыта, а другр остался где-то за ней. За массивной, черной, внушительного вида дверью. На гладком дереве не было ни единой задвижки или ручки. Доктор Бергаст сказал правду: открыть изнутри ее невозможно.

Марлоу понял, что лежит на полу большого зала в Карндейле. Рядом с ним валялось смятое, дурно пахнущее одеяло, а чуть подальше — одинокий детский башмачок. В поместье царила тишина. На голых стенах висели темные фонари. В ушах до сих пор звенело от криков карикков снаружи, но сюда не проникало ни единого звука. Вот только они были не одни. Марлоу ощущал чужое присутствие, как слабый сквозняк от открытого окна. Он с тревогой посмотрел на холодный очаг и вспомнил кое-что еще.

— Я все равно не смог бы вернуться, — пробормотал он, поднимая голову и поворачиваясь к доктору Бергасту. — Ну, то есть вернуться домой. Я видел. Острова там не было. Только озеро, и больше ничего. Другр догнал бы меня, вот и все. Значит, я должен был оказаться здесь.

— Да, — пробормотал Бергаст, словно признавая нечто само собой разумеющееся.

— Так вы знали? — нахмурился Марлоу. — То, что там нет острова? И что карикки не дадут мне пройти?

— Говори тише, — резко прервал его Бергаст, разматывая тряпки на голове и лице, после чего снял с пояса древний нож. — Другр сюда не пройдет. Но это не значит, что мы одни.

Он пошевелил пальцами в перчатке-артефакте, и та тихо щелкнула. В полумраке, с поникшими плечами и впалыми глазами он сам выглядел как призрак или как один из карикков. Марлоу содрогнулся.

— Я подозревал, что так и будет, — продолжил Бергаст, завершив приготовления. — Но точно не знал. А теперь закончим то, что начали.

Если здание вокруг них и походило на Карндейл, то на очень необычный. Марлоу понял это сразу, и это было хуже всего. Мрак сгущался. Потолки терялись во тьме. Тихонько шуршал под ногами ковер. Марлоу вспомнил, как ходил по похожим коридорам и залам вместе с друзьями, которых считал своей настоящей семьей, но это место казалось совсем чужим.

Дом скрипел и шевелился как бы сам по себе. Они с доктором Бергастом медленно поднялись по большой изогнутой лестнице. Обои местами отклеились, местами почернели от плесени. Пол был мягким от гнили. Краем глаза Марлоу улавливал какие-то проблески движения, но когда поворачивался, то ничего не видел. Бергаст продолжал подниматься.

И вот свет, который до этого был серым и изнуряющим, изменился. Проникая сквозь огромные, искусно сделанные витражные окна, он окрашивал руки и лицо Марлоу в зеленый и красный цвета. Бергаст, тоже в разноцветных пятнах, выбрался на верхнюю площадку, откуда в сторону шел узкий и тусклый коридор с облупившимися стенами и протертым до дыр ковром. Под ржавым светильником стоял маленький столик. По обеим сторонам располагались двери с пятнами от воды — двери, которые Марлоу не узнавал. И снова он ощутил постороннее присутствие, отчего невольно содрогнулся. У него возникло безошибочное чувство, что они не одни. И тут впереди мелькнули чьи-то очертания. Это была женщина в белом, хорошо заметная, но, едва появившись, она скользнула за поворот и скрылась. Марлоу замер. Бергаст вытянул руку, призывая к осторожности, молча покачал головой и вытащил нож. Затем он тихо двинулся по проходу, вслед за призраком.

За поворотом коридор продолжился. Марлоу снова увидел по обеим сторонам двери с пятнами от воды. И опять они прошли мимо столика под ржавым светильником. И снова впереди мелькнул призрак женщины, тут же скользнувший за поворот и исчезнувший.

На этот раз они долго стояли на месте. Дом потрескивал и постанывал.

— Не нравится мне тут, доктор Бергаст, — прошептал Марлоу.

— Это тюрьма, которая заставляет тебя бояться, дитя. Сейчас мы в ее утробе.

Мрачный, он подошел к углу. Марлоу последовал за ним, и они вновь оказались в том же самом коридоре. Впереди, как и прежде, промелькнул призрак.

— Надо найти другой путь, — пробормотал старик, осторожно открывая дверь слева.

За дверью обнаружилась небольшая, но богато обставленная комната, освещаемая лишь одним окном в углу. Бергаст замер. Внутри в воздухе парило видение женщины с расплывающимися очертаниями, но не такой, как духи мертвых в городе. Молодая, красивая, с каштановыми волосами, ниспадающими локонами до плеч. На ней было простое белое платье, подпоясанное золотым шнуром. На груди на цепочке висело кольцо. Она сидела за туалетным столиком с крутящимся зеркальцем, склонив голову в сторону и будто прислушиваясь к чему-то. Пока Марлоу наблюдал за ней, она опустила голову, поморгала глазами с длинными темными ресницами, затем встала и подошла к окну, что виднелось сквозь ее очертания, словно рисунок на промасленной бумаге. Немного постояв, она обернулась, и на лице ее отразился страх. Затем она вернулась к столику.

И повторила все движения с самого начала, точь-в-точь. Склонила голову в сторону; поднялась и подошла к окну. Чего-то испугалась и вернулась. И опять. И опять.

По спине Марлоу пробежали мурашки. Бергаст, дернув его за рукав, словно вывел его из транса.

— Идем, дитя, — сказал он, указывая на дверь в дальней стене, которая там явно была не к месту. — Не бойся. Она нереальна и не может причинить вреда.

Но Марлоу медлил, не отрывая взгляда от женщины.

— Кто это?

— Я ее не знаю, — тихо ответил пожилой мужчина, подходя к другой двери. — Наверняка кто-то, кто много значил для Первого Таланта. Мы сейчас в его Сновидении, и это его сокровенные воспоминания. Мы уже близко. Идем.

И все же призрак женщины казался жутким. Он будто следил за ними. Вздрогнув, Марлоу поспешил дальше.

Дверь вывела их в коридор, совершенно такой же, как и раньше. Маленький столик, ржавый светильник. Двери с пятнами от воды. И конечно же, исчезнувший за поворотом призрак. Но на этот раз доктор Бергаст не стал медлить. Он открыл ту же дверь слева, и они вместе прошли в нее.

Тем не менее за ней оказалась другая комната — более вытянутая и темная. В ней находилась та же женщина в белом, но с выражением печали на лице. На этот раз она сидела у камина, раскачиваясь в кресле и глядя на пламя. Когда они вошли, она подняла голову, но не заметила их. Ее глаза следовали за чем-то невидимым, и она кивнула, словно в знак согласия.

Бергаст направился к другой двери, которая вела в тот же коридор. И снова они вошли в дверь и увидели призрак женщины, повторяющий одни и те же движения.

— Уже близко, — пробормотал Бергаст. — Где-то впереди. Он должен быть впереди, за следующей дверью.

Они поспешили дальше.

Постепенно у Марлоу возникло чувство, что призрак поворачивается и следит за ними, когда они пересекают очередную комнату. Сначала это было лишь смутное ощущение, но потом он убедился, что призрак действительно перестает повторять свои движения, останавливается, опустив руки по бокам, и взирает на них с растущей яростью.

Не укрылось это и от Бергаста. Он торопил Марлоу, проходя из коридора в коридор по бесконечному извилистому лабиринту. Теперь он почти не колебался, выбирая очередную дверь, и Марлоу пришлось бежать за ним, чтобы не отстать. Мальчик устал и попытался привлечь внимание Бергаста, но не смог.

В очередной комнате призрак заговорила с ними не женским голосом:

— Вам не следует здесь находиться. Это не ваше место. Зачем вы пришли?

Бергаст проигнорировал ее и продолжил идти широкими, размашистыми шагами, так что Марлоу едва поспевал за ним. Женщина начала повышать голос. Каждый раз, как они входили в комнату, она кричала на них:

— Вы! Вам здесь не место! Вы не отсюда!

Не успевал Марлоу войти в очередную комнату, как Бергаст оказывался уже посередине ее, потом у дальнего конца. Марлоу кричал мужчине, чтобы тот его подождал, но комнаты проносились одна за другой все быстрее и быстрее.

А потом мальчик остановился. Просто замер.

Он стоял, затаив дыхание, посреди комнаты и смотрел на привидение, кричавшее на него в ненависти. Повернув голову, он увидел еще одну дверь, небольшую, сделанную словно специально для ребенка, наполовину скрытую за темным бархатным креслом. Но она явно была там.

— Доктор Бергаст! — закричал Марлоу. — Доктор Бергаст! Вернитесь!

Но мужчина уже исчез; и Марлоу, не обращая внимания на разъяренного призрака и на громко стучащее в ушах сердце, протиснулся между мебелью в темном углу, открыл маленькую дверь и вошел в нее.

И все вокруг вдруг словно застыло. Он оказался в коридоре с одной лишь дверью в конце, выкрашенной в красный цвет. Оглянувшись, он увидел за собой доктора Бергаста. Старик раскраснелся и задыхался от напряжения, дико вращая глазами. Осмотревшись, он вытянул руку, прислонился к облупившейся стене и кивнул, словно приходя в себя.

— Ладно, пора заканчивать, — сердито пробормотал он и снова снял нож с пояса с медленным скрежетом, которого раньше Марлоу не слышал.

Нож будто тускло засветился. Бергаст двинулся к красной двери в конце коридора, и Марлоу последовал за ним.

В узком темном помещении очертания мужчины расплывались. Красная дверь со скрипом несмазанных петель распахнулась. Доктор Бергаст решительно шагнул в ярко освещенную комнату. Марлоу показалось, что стало холоднее.

Вдруг Бергаст издал глухой гортанный звук; и Марлоу попытался понять, в чем дело.

— Нет, — ошарашенно прошептал старик. — Но я же пришел… Я был тут…

Марлоу, охваченный страхом, прижался к Бергасту и увидел в углу пустой комнаты кровать — очень простую и старую. С сорванным серым одеялом. На пожелтевшем, покрытом пятнами матрасе еще виднелся отпечаток тела — тела, пролежавшего здесь несколько веков.

Но сама кровать была пуста.

Первый Талант пробудился.

39. Другр и повелитель пыли

Огромным оранжевым огненным диском за холмами в округе Агридженто садилось солнце. Комако, прислушиваясь, водила пальцами по высокой траве.

Они были готовы. Или почти готовы. День за днем мисс Кроули заставляла малышей тренироваться и учиться применять свои таланты для самообороны. Позабыв о долгих уроках арифметики и письма, они собирались во дворе с первыми лучами солнца и с серьезными лицами сражались друг с другом. На гравии длинными лентами плясали их тени. При этом все громко и яростно кричали, как дети, спорящие из-за игры в мяч. Иногда к ним присоединялись и старшие, и тогда ученики состязались с Комако или с Оскаром и Лименионом, пытаясь прорвать их оборону и набрать очки. Маленькие Джубал с Мередит, девяти лет от роду, оба клинки, наловчились сбрасывать Лимениона на землю, но ненадолго. Крохотная Шона научилась быстро создавать крепкую веревку из пыли и накидывать на одно запястье Комако, но другое оставалось свободным, и девушка легко могла отражать удары. Два юных обращателя, Майкл и Алуа, уходили в невидимость и подкрадывались к Оскару, но тот в конце концов всегда хватал их за руки и подтаскивал к себе, задыхаясь и улыбаясь.

Комако немного удивило то, как мисс Дэйвеншоу направляла занятия мисс Кроули. Сами по себе дети казались маленькими и плохо подготовленными. Но стоило мисс Дэйвеншоу пошептаться с учительницей, как мисс Кроули в белом платье резко хлопала в ладоши и выстраивала детей в шеренги. Постепенно они научились работать слаженно: одни создавали защитный барьер, другие отвлекали внимание, третьи быстро атаковали, пока позволяли их таланты.

А Комако стояла на краю двора, никем не замеченная, и одобрительно наблюдала за происходящим. Мисс Дэйвеншоу как-то сказала ей, что не допустит повторения случившегося в Карндейле, насколько хватит ее сил. Дети должны осознать природу грозящей им опасности и научиться противостоять ей. Нет никакого смысла притворяться, что за дверью нет волков.

Комако согласилась. Она и сама прекрасно понимала, что, напади на них другр, малыши ни за что его не победят. Но они могли хотя бы продержаться достаточно долго, чтобы остаться в живых.

Другр же тем временем пропал. Никто не видел его с тех пор, как они с Чарли стали свидетелями его схватки с кейрассом. К счастью или нет, но кейрасс больше не оставлял изуродованные туши за стенами виллы. Он притаился в углу помещения под прачечной, пока бедная Дейрдре, искаженный глифик, лежала на алтаре и, тихонько постанывая, погружалась в Сновидение. Но теперь ее вряд ли можно было назвать бедной, как думала Комако, ведь на Дейрдре буйно распустились золотые цветы. Она выглядела такой великолепной, наконец-то оказавшейся на своем месте, правильной. Комако ходила вдоль странных стен, тревожась о безопасности, пока миссис Фик изучала древние свитки при свете фонаря, почти не поднимая головы. Оставался только один путь внутрь или наружу. Если другр придет за Дейрдре, то будет резня.

Стены по периметру были восстановлены; девочка-глифик наложила слабую защиту, усиленную загадочным источником в камере агносцентов. Эта защита должна была отпугнуть другра, как выразилась миссис Фик, хотя и не смогла бы полностью отвадить его. Она сказала и о том, что другр еще недостаточно силен, чтобы оставаться в этом мире надолго. И если они смогут продержать его здесь достаточно времени, то вскоре он совсем ослабнет и вернется на ту сторону орсина, в мир мертвых. «Поэтому он и не остается здесь надолго, — сказала миссис Фик, пододвигая к Ко древний фолиант и указывая на страницу. — Его держат в узде, дитя. Вот, видишь? Другр не обретет полную силу, пока Первый Талант пребывает в своей темнице. Уж хотя бы за что-то его можно поблагодарить».

Комако настояла на том, чтобы парадный вход не охраняли; она хотела заманить другра в засаду, контролировать его продвижение. Они с Оскаром вполне могли бы сдержать его. Дети подождут на вилле, а при необходимости отступят в разрушенный бальный зал. Вилла послужит защитным барьером между другром и прачечной; Комако надеялась, что так они задержат чудовище достаточно надолго, чтобы лишить его сил. А если им на помощь придет кейрасс, находящийся в подземном помещении, — хотя кто знает, куда и когда ему вздумается уйти, — то его одного хватит для противостояния ослабленному другру. А возможно, кейрасс даже уничтожит его.

По крайней мере, Комако на это надеялась. Но каждую ночь, когда солнце скрывалось за горизонтом и наступала темнота, она чувствовала, как ужас внутри нее нарастает. И мысли ее обращались к Чарли, Рибс и Элис, которые отправились на поиски в Париж. Всматриваясь в благоухающие заросли, она старалась сдержать волнение. Сицилийские холмы молчали, но она нутром чуяла, что где-то там затаился другр, наблюдая за ними. Он вовсе не сдался и не ушел, как предполагали остальные. Просто не показывался на глаза.

Так как вечерами особых занятий у нее не было, она размышляла, насколько же она теперь отличается от той девчонки, которая осмелилась противостоять Джейкобу Марберу в Карндейле. Сейчас бы она нисколько не колебалась. Она повидала слишком много смертей, слишком много страданий, чтобы дрогнуть в решительный момент.

Она защитит детей на этой вилле, защитит Дейрдре, мисс Дэйвеншоу, всех, даже Оскара и Лимениона, готовых прийти ей на помощь. Она более жестокая, чем они, более злобная и свирепая.

Иногда по вечерам, уединяясь в саду или бродя по разрушенным комнатам виллы, она вспоминала свою сестру Тэси, которую, сама того не желая, сделала личем, воспользовавшись какой-то потаенной частью своего таланта. Той частью, которую никогда с тех пор не использовала и не хотела использовать впредь. Джейкоб Марбер создал двух личей, и оба они были ужасны, оба страдали. Но Тэси выглядела растерянной, опустошенной, печальной. Тэси, которую Комако любила больше всех на свете.

От воспоминаний у нее болело сердце.

На восьмую ночь, ночь новолуния, Комако решила зайти в комнату к мисс Дэйвеншоу, чтобы спросить совета. Но оказалось, что та уже занята разговором с Оскаром, а возле ее двери в полумраке стоит Лименион — громоздкий, мягкий и источающий сильный запах.

— Р-р-рух, — сказал великан из плоти.

— Ага, — пробормотала Комако. — И я тоже.

Мисс Дэйвеншоу прервала беседу с Оскаром, чтобы ответить на стук в дверь. Оскар встал с кресла, в его глазах читалось любопытство. Но Ко заметила, что он выглядит несчастным.

— Итак, вы беспокоитесь о том, что может случиться, — сказала мисс Дэйвеншоу, не успела Комако и рта открыть.

— Да, — ответила она.

Учительница плавно проскользнула по неосвещенной комнате, проведя пальцами по поверхности стола. Нащупав книгу, она передала ее Оскару. Повязки на ее глазах не было. И Комако подумала, что опаловые радужки ее глаз выглядят даже по-своему красиво.

— Вы оба сильнее, чем полагаете, — сказала мисс Дэйвеншоу. — Вы, мистер Чековиш, сильный заклинатель. Я наблюдала за вашим ростом в последние месяцы. Лименион — удивительное создание. И на месте другров я относилась бы к вам с большой осторожностью.

Подняв руку, она пресекла Оскара, уже готового дать какой-то невнятный ответ.

— Но, разумеется, в их глазах вы ребенок, и никакого почтения к вам они не испытывают. И это для нас полезно. Вы сами увидите, каким крепко сложенным стал Лименион, когда он выступит против другра.

Комако положила руку на мягкое плечо Оскара. Он посмотрел на нее слегка испуганно, но все же с зарождающейся уверенностью в глазах.

— А вы, мисс Оноэ, тоже боитесь?

— Да, — не стала скрывать она и нахмурилась.

— Это мудро — бояться того, что может нас уничтожить. Но еще большая мудрость — познать себя. Вы самый опасный из повелителей пыли. Опаснее, чем вам кажется, ведь вас пощадил испанский глифик.

Она жестом предложила Комако подойти ближе, и та подчинилась, взяв мисс Дэйвеншоу за руки. Кожа ее была мягкой и очень теплой.

— Я не знаю, как сражаться с такими, как они, мисс Дэйвеншоу, — сказала Комако. — Я только продолжаю притворяться, что знаю, но это не так.

— О дитя. Вы будете бороться с ними своим сердцем. Это единственное, чего им недостает.

Комако беспомощно пожала плечами:

— Я не понимаю, что это значит.

— Узнаете, когда придет время, — ее голос снизился почти до шепота. — Потому что они — создания из пыли. Порождения самого орсина, искаженные самой субстанцией того мира. Но ведь пыль — это ваша стихия, дитя; вы повелеваете тем, из чего они сделаны.

Комако изучала морщинки вокруг глаз пожилой женщины, тонкие губы, изящно раздувающиеся ноздри.

— Но это не то же самое, мисс Дэйвеншоу. Я уже была рядом с другром. Я не могу… повелевать таким существом.

— Возможно. Но почувствуете его тягу, дитя, — та поджала сухие губы, но морщины на лбу у нее разгладились, — и в свою очередь сможете потянуть его к себе.

Из коридора доносились звуки суматохи, слышались детские голоса, но Комако какое-то время не обращала на них внимания. Шагнув вперед, она обняла свою пожилую учительницу — женщину, которая в Карндейле казалась такой далекой и пугающей, а теперь стала для них кем-то вроде матери. Ощутила хрупкие кости позвоночника и медленно вздымающуюся грудную клетку. Мисс Дэйвеншоу крепко обняла ее в ответ, а после пожала ей руки. Позади раздавалось дыхание Оскара.

— Мы можем только постараться сделать то, что в наших силах, дитя, — прошептала она на ухо Комако.

Та подумала о маленьком Марлоу, затерянном в мире мертвых, подумала о Чарли, боящемся собственного тела.

Тут шаги в коридоре стали громче, и дверь распахнулась. Внутрь ворвался Майкл, задыхающийся, со всклокоченными волосами.

— Там другр! — с трудом выдавил из себя он. — У парадных ворот! Он здесь, мисс Дэйвеншоу! Идемте!

Комако отпрянула от учительницы. Оскар уже стоял у двери, поправляя очки и жестом приказывая Лимениону поторопиться. Потом сказал Шоне, чтобы та как можно быстрее бежала к миссис Фик, которая должна запереть подземное помещение и никого не пускать.

— А затем дуй обратно как кролик, понятно? Беги!

Привлекая к себе пыль и ощущая боль в запястьях, Комако пронеслась мимо выскакивающих из дверей детей с испуганными глазами. И было чего пугаться — за ней, подобно призрачному плащу, вздымалось облако темной пыли.

— Тушите свечи! Прячьтесь! — кричала она. — Если у нас не получится его удержать, собирайтесь в бальном зале!

Потом она бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая по три ступеньки за раз, вылетела через парадную дверь, но на гравийной дорожке затормозила. У ворот, словно ожидая появления хозяев, стояли два другра. Не один, а два.

Стояли, сгорбившись и молча, на самом краю участка, где дорога превращалась в подъездную. Огромные и плотные, черные на фоне сгущающихся сумерек. Одного Комако уже видела — заклинателя плоти со щупальцами, колышущимися, словно водоросли в потоке. Развернув плечи вперед, он наклонился и почти упирался в колени, ожидая. Рядом с ним стоял другой другр, которого она еще не видела, — толстый как каменный столб, с четырьмя руками и огромным количеством пальцев на широких, как лопаты, кистях. На обтянутых плотными мышцами плечах покоился рогатый череп, похожий на каменный валун. Комако сразу же поняла, что это их клинок. Шеи у него почти не было, настолько толстой и широкой была его грудь, а глаза горели чернотой, мрачнее самой темной ночи.

Оскар с Лименионом тоже вышли на белую гравийную дорожку. По сравнению с чудовищами мальчик казался невероятно маленьким и слабым. Стиснув зубы и сжав кулаки, Комако потянула к себе пыль, и та ответила ей — сладко, нежно, словно желая быть рядом, гладить ее. Ко позволила пыли заструиться вокруг, приподнять ее волосы.

Два другра не шевелились.

Сумерки становились все гуще. Опускалась ночь.

Оскар очень медленно приблизился к Комако, не отрывая взгляда от существ у ворот.

— Эм-м… Ко… — спросил он на одном дыхании. — Ч-чего они ж-ж-ждут?

Но Комако и сама не знала. Она перевела взгляд на каретный сарай и на останки древнего фонтана у стены. Из окон виллы выглядывали испуганные лица. Комако посмотрела на небо.

И тут существа двинулись. Движение было настолько плавным и необычным, что казалось, будто в одно мгновение они находились по ту сторону ворот, а в другое уже оказались по эту. Их темные очертания подернулись рябью, и трудно было уловить, в какой момент они движутся, а в какой останавливаются.

Комако заморгала, уплотняя вьющуюся вокруг нее пыль. И вспомнив слова мисс Дэйвеншоу, усилием воли закрыла глаза и мысленно прощупала пространство перед собой, пытаясь почувствовать нечто похожее на пыль — нечто, что уплотнялось и распадалось по своему чужеродному разумению.

Пыль.

Пыль, что была частью самих другров.

И она ощутила ее. Между ними словно натянулась веревка, и Комако поймала ее руками. Сжав кулаки, она почувствовала, что масса на дальнем конце кажется совершенно неподъемной — как будто она пытается вытянуть на берег корабль. Задыхаясь, она упала на одно колено, уперлась кулаками в белый гравий и закричала от усилия. Массивный другр-клинок по ту сторону двора тоже тяжело упал на одно колено, извиваясь и вздрагивая, пытаясь вырваться. Потом он поднял страшную морду и зарычал от ярости.

Удержать Комако могла только одного. Открыв глаза, сквозь завесу клубящейся пыли она увидела, как второй другр, заклинатель плоти, бросился на Оскара.

Тот стоял на месте, сжав пухлые руки в кулаки и наклонившись вперед, словно под порывом ветра. И тут Лименион со всего размаха врезался в другра, повалив его на землю. Тот заскреб своими многочисленными когтями и врезался в каретный сарай, но почти сразу же поднялся на щупальцах, стряхнув с себя обломки. Лименион же, не теряя времени, дернул за два щупальца, притягивая другра к себе, шлепнул массивной кистью чудовище по морде и сжал ее.

Щупальца и когти другра разрывали тело Лимениона, но безрезультатно. Крутанув другра, великан из плоти швырнул его к воротам. От огромного веса существа земля содрогнулась.

Лименион тяжело задышал, фыркая как лошадь, но Комако ничем не могла ему помочь — она едва сдерживала и одного другра, постепенно лишаясь сил.

И тут другр, заклинатель плоти, как и в прошлый раз принялся вытягивать из травы, нор и самой земли мелких животных; разрывая их на части, отбрасывая кожу и кости, он превращал их в крошечных многоногих тварей и швырял их в Лимениона. Первая опустилась на спину великана и погрузилась в его плоть; тот напрягся, и под кожей его будто что-то взорвалось, выбросив наружу десятки мелких ошметков. Затем в Лимениона вцепилась вторая, третья, четвертая тварь, они копошились, вгрызаясь внутрь и замедляя его движения, заставляя его судорожно переставлять ноги и шататься из стороны в сторону.

И вдруг второй другр побежал опять, но на этот раз не к Оскару или Лимениону, а к самой Комако. Должно быть, понял, что она делает.

Каким-то образом ей удалось поднять стену пыли между собой и другром, и она попятилась. Оскар же опустился на колени и начал вытягивать куски плоти из тела Лимениона, формируя из них второе тело, человекоподобное, стройное, — переделывать на свой лад работу чудовища. А потом отправил это тело навстречу другру. И тот закричал.

Что-то вдруг заставило Комако вздрогнуть от холода. Она не могла объяснить это ощущение, но повернулась, осматривая территорию виллы. У нее было плохое предчувствие. Из окон до сих пор высовывались бледные лица малышей. Она перевела взгляд еще выше. По крыше ползло что-то огромное и рогатое. Кровь застыла в ее жилах.

Это был третий другр.

Пока она смотрела на него, он поднялся во весь рост, и в груди его запылал огненно-красный круг, края которого быстро расходились в стороны, поглощая силуэт, пока существо не исчезло, став невидимым.

Прошла секунда-другая. Затем дерево перед домом дико качнулось, наклонившись до самой земли, будто на него навалилась невероятная масса, а потом метнулось вверх, освободившись от груза. Мгновением позже хлопнула входная дверь.

— Оскар! — в ужасе закричала Комако. — Там третий другр! Он пробрался внутрь, идет к детям!

Находящийся на другом конце дорожки Оскар поднял голову. На щеках его выступили капли пота. Разрывающий мелких существ из плоти Лименион зарычал.

Но Комако не стала ждать. Она уже бежала, увлекая за собой клубы пыли и выпустив на свободу удерживаемого другра.

«О господи, только не дети, только не они…»

И тут внутри виллы раздались крики.

Поежившись от холода, Элис подняла воротник.

В катакомбах воцарилась тяжелая, как камень, тишина. Старая рана в боку горела холодным огнем. Элис прижала к ней руку и поморщилась, обошла орсин, прислушиваясь к скрипу своих ботинок. В свете факела виднелась одна только серая неподвижная масса, похожая на поваленное молнией дерево. Где-то там скрывалось сердце глифика, к которому было небезопасно прикасаться, пока маленькая Дейрдре его — как там они говорили? — не распечатает, что бы это ни значило. Возле входа стояли три послушницы, как будто охраняя ее, но она не обращала на них внимания. Она не торопилась. Прошла по периметру с факелом в руке, мимо штабелей черепов и костей, зажигая маленькие свечи в нишах, пока вся галерея не озарилась светом.

Чарли и Адра Норн еще не вернулись. Ей это не нравилось. Но юноша был прав в том, что может сам о себе позаботиться. Что такого ему может сделать Адра Норн, от чего он не мог бы исцелиться?

Элис подошла к орсину, позволяя себе вспышку удивления. По правде говоря, все увиденное за последнее время казалось безумием. Все — таланты, способности детей, чудовища, которых она видела собственными глазами, произошедшее с Коултоном. И если это действительно вход в иной мир, то кто она, Элис Куик, такая, чтобы сомневаться?

— А, вот ты где, — раздался низкий голос. — Я боялась, ты уже ушла.

Элис обернулась.

В галерею вошла Адра Норн. Одна, без Чарли, возвышаясь над послушницами, с обнаженной головой; ее словно высеченные из камня черты освещал факел; белые одежды то краснели, то становились темно-желтыми, как старый синяк.

Боль в боку Элис вновь разгорелась, и она нащупала пистолет Коултона в кармане. Вряд ли оружие чем-то поможет против женщины, готовой исцелиться от чего угодно, но пустить ей пулю в глаз было бы чертовски приятно.

— Где Чарли?

— Отдыхает.

Элис понимала, когда ей лгут или, по крайней мере, сообщают не всю правду. Но она ничего не сказала. Лишь настороженно наблюдала, как женщина, которую она ненавидела всю жизнь, приближается к ней, сцепив массивные руки. Глаза той были устремлены на орсин.

— Когда нас с братом избрали наблюдателями за орсином, другры были еще… людьми. Или почти людьми. Они еще не поддались влиянию того, что должны были охранять. Это было вскоре после поражения Первого Таланта.

Голос ее был мягким, успокаивающим.

— Ах, тогда я была еще так молода… Я была просто благодарна, что меня не послали в Шотландию, в старую усадьбу Аластера Карндейла. Никогда не завидовала брату, живущему в таком мрачном месте. В залах Карндейла навсегда отпечатались следы его основателя с отзвуками зловещего присутствия. Должно быть, ты его тоже ощущала? Ужасное место для молодых талантов. Но что еще оставалось делать? Генри не выбирал место для орсина; ему пришлось ехать туда, где орсин уже находился. До поры до времени.

Элис нахмурилась:

— Он сказал, что ты была фанатичкой, что твоя вера была сильнее вашего сострадания.

— Генри сказал это?

— И кое-что еще.

— Ну да. Типичные отношения брата и сестры…

— А там, в Бент-Ни-Холлоу, зачем ты позволила нам поверить в чудо? Зачем показала, как проходишь через огонь, не получая ни малейшего вреда? — спросила Элис строго, расправляя плечи.

— Насколько я понимаю, лично ты в это не верила.

— Но поверила моя мать. И те женщины. Ты же знала, что они не таланты. Зачем внушать им ложные мысли?

— Ты все равно не поймешь.

— Постараюсь, — сказала Элис, ощущая гул сердца в ушах.

Адра Норн приблизилась к ней и всмотрелась в нее своими древними глазами. Лицо ее вдруг стало очень серьезным.

— Я не искала талантов. Я искала тех, кто мог бы быть верным мне. Да, те женщины, которых ты сейчас видишь вокруг меня, — таланты. Но еще они обладают кое-чем более могущественным, чем талант. Верой.

— Чушь, — нахмурилась Элис. — Они просто инструменты. Ты используешь их по своему усмотрению.

— И возможно, даже больше, чем ты представляешь. И что с того?

Элис не знала, что ответить. Аббатиса же подошла к ближайшей нише и пальцами погасила свечу. Потом плавно переместилась к другой и проделала то же самое. Голос она не повышала, но он доносился с той же ясностью:

— Ты проделала долгий путь, юная Элис. И, полагаю, устала, ведь тебе пришлось не только ехать на поезде и плыть на пароходе. Ты долго перемещалась и по суше на Сицилии, прежде чем добраться до порта Палермо, верно?

Мысли Элис метались, и она гадала, что еще известно этой женщине.

— Я удивлена тому, что ты оставила детей. Самых маленьких.

Адра Норн повернулась. Глаза ее блестели в полутьме.

— Почему ты так смотришь на меня? Не бойся, Чарльз не рассказывал мне о вилле. Да это было и не нужно. Не слишком-то просто сделать так, чтобы слепая женщина и свита ее странных детей прошли по миру незамеченными. Но, — тут она скользнула к третьей нише, погасив свечу и в ней, — если о них известно мне, то другим и подавно. Ты не боишься, что за ними придут другры?

Элис не хотела отвечать, но все же сказала:

— Мы не оставили их без защиты. Никто не собирался их бросать. Они в безопасности.

— Ах да. С ними ваша повелительница пыли. Как ее там… Комако.

— И не только. У нас есть оружие, которого боятся даже другры.

— Действительно? — приподняла бровь Адра Норн.

Элис понравилось удивление на ее лице.

— Его нашла миссис Харрогейт. Я видела, как это существо сражалось с другром в Лондоне, и оно достаточно свирепое. Оно же убило Джейкоба Марбера. Другры дважды подумают, прежде чем побеспокоят детей, которых охраняет кейрасс.

— Кейрасс? — прошептала Адра Норн, замерев.

— Ну да.

— Так у вас есть кейрасс?

Элис позволила себе холодно улыбнуться.

— Ах вы, глупцы, — пробормотала Адра Норн. — Бестолковые, наивные глупцы. Вы хоть понимаете, что натворили? Эта тварь не защита от другров. Это то, что другры ищут.

— Ну да. Оно само с ними и справится.

— С одним другром — возможно. А с двумя? С тремя?

— Во всяком случае, у тебя кейрасса нет, — пожала плечами Элис.

— Но я знаю Первого Таланта, — сложив руки, Адра Норн гневно сжимала пальцы; слова ее звучали резко и отрывисто. — Ты никогда не задумывалась, для чего могут служить его ключи-клависы? Другры — слуги Первого Таланта, заключенного внутри орсина. Скажи, юная Элис, по-твоему, что требуется, чтобы открыть эту темницу?

«Ключи. Так вот что это такое».

Элис сжала губы. Она знала, что не стоит доверять этой женщине, и в то же время понимала, что в ее гневных словах есть доля правды. В этот момент ее бок вновь пронзила острая боль, словно остатки пыли Джейкоба Марбера ощутили ее глупость и неодобрительно вспыхнули. Вздрогнув, она запустила руку в карман плаща.

И тут услышала тихое шипение, почти выдох, донесшееся с другого конца галереи. Три послушницы в красных одеждах прижались друг к другу, причудливо вытянув руки, широко распахнув глаза и не произнося ни слова, а затем разом рухнули на каменный пол.

Адра Норн издала глухой, похожий на звериный звук.

В дверном проеме, едва различимая в свете факелов, стояла женщина, одетая во все черное. Лицо ее скрывала вуаль. Но платье с высоким воротником и окантовкой из черного кружева выглядело очень старым. На руках у нее были белые перчатки. Из узких плеч выходило высокое и тонкое бледное горло.

Откинув вуаль, она скользнула вперед.

Выйдя на середину галереи, Адра Норн вытянула массивные руки ладонями вперед, словно отгоняя злой ветер.

— Ты… Я думала, что тебя уничтожили. Они будут искать тебя.

Женщина в черном замедлилась. Она казалась такой реальной, но не отбрасывала тени. Элис внезапно сковал страх. На нереально бледном лице глубоко сидели бесцветные глаза. И она не обращала совершенно никакого внимания на Адру Норн, не сводя глаз с Элис.

— Я чувствую в тебе этот запах, — прошептала она. — Но у тебя нет таланта. Как это возможно?

Элис вздрогнула от пульсирующей в боку раны. Выхватив пистолет Коултона, она навела его на призрака и нажала на курок. Раздавшийся выстрел оглушительным эхом отразился от известняковых стен. Однако пуля прошла сквозь незнакомку, не причинив ей никакого вреда.

В это же мгновение Адра Норн бросилась вперед, двигаясь стремительно и с огромной силой, она будто удвоилась в размерах. Но призрак запросто отшвырнула ее в сторону, словно пустое место. Врезавшись в стену из костей, Аббатиса затихла и продолжила лежать неподвижно.

И тут незнакомка начала преображаться.

Ее старомодное черное платье словно вытянулось, чернота, как дым, поползла по лицу и рукам, и женщина росла вместе с нею, удлиняясь. Череп ее расширился, и на нем показались сдвоенные рога. На похожих на обезьяньи руках выросли когти. На месте глаз у нее теперь будто тлели два уголька, которые она не сводила с Элис.

Поморщившись от ледяной боли в боку, Элис с ужасом поняла, что это тот самый другр, которого она видела в Лондоне несколько месяцев назад. Тот самый другр, который сражался с кейрассом и убежал с Джейкобом Марбером через разрыв в воздухе.

И на этот раз он пришел за ней.

Спотыкаясь и едва не падая, Комако пробралась внутрь виллы через обломки дверей.

Снаружи пыхтел Оскар с блестевшим от пота лбом. Он потерял очки, и без них его широкое лицо выглядело мягким и уязвимым.

— Беги! — крикнул он. — Мы справимся. Удержим их, насколько сможем. Беги!

За его спиной вырисовывался сочащийся кровью Лименион. Мальчик сжал кулаки и яростно развернулся, чтобы преградить путь другру, идущему со стороны каретного сарая.

Комако не стала возражать, а сразу же побежала к лестнице. На вилле царила тишина, детские крики стихли. Ее сердце наполнилось ужасом. Дети ведь такие маленькие, так плохо подготовленные к противостоянию с другром в одиночку. И они даже не планировали подобного. Чудовище справится с ними без труда.

Перепрыгнув последние ступени, она пересекла площадку и толкнула дверь во внутренний коридор. Стены с потухшими свечами казались чужими. Стояла полная тишина. Комако заставила себя остановиться и прислушаться.

Высокий потолок длинного коридора терялся во мраке. Дверь в детскую комнату была распахнута.

Комако помедлила, затаилась в тени, чтобы расслышать хотя бы какие-то звуки, затем осторожно шагнула вперед. Скрипнула половица. Девушка тихо привлекла к себе пыль, опасаясь даже дышать. На полу у третьей двери в луже крови лежало, скрючившись, нечто, слишком большое для ребенка.

Это оказалось тело мисс Дэйвеншоу.

— Нет… только не это, — прошептала Комако, присаживаясь рядом с ней и прижимая к себе ее голову. Юбка тут же пропиталась кровью.

Увиденное никак не удавалось осознать. Одна нога мисс Дэйвеншоу была оторвана по колено, левая рука раздроблена, шея неестественно выгнута. Оставалось надеяться лишь на то, что умерла она быстро. Комако смахнула слезы, вновь испугавшись за малышей. Тут явно произошло что-то ужасное. И вдруг в темном углу она разглядела второе тело — тело Сьюзен Кроули с распущенными волосами, разметавшимися по всей луже крови.

Комако поднялась на ноги. В ней вспыхнул гнев — новый гнев, с которым она не знала, что делать. Она медленно кралась по темному коридору, одной рукой отворяя полузакрытые двери, а другую держа наготове. Комнаты были разгромлены, кровати опрокинуты, стены исцарапаны. Но трупов больше не встречалось, как не было видно и другра.

У угла она мрачно огляделась. Коридор здесь переходил прямо в бальный зал галереи. Путь перегораживал расколотый стол, и Комако переступила через него, прислушиваясь. Внутри зарождалось тревожное ощущение. Остановившись, она притянула к себе пыль и посмотрела из стороны в сторону. И тут же почувствовала, как тихо зашевелились волосы у нее на макушке.

Она медленно подняла голову и посмотрела на потолок.

На потолке коридора темной массой висел другр — невероятно длинный и широкий, с рогатым черепом. Без всяких глаз. Длинными и будто вырезанными из темноты руками он крепко цеплялся за стены, поджав колени под себя. На груди у него пульсировало маленькое красное отверстие, словно всасывая в себя воздух. Открыв пасть, он показал ряд крошечных, но очень острых зубов.

Дальнейшее произошло очень быстро.

Вскрикнув, Комако подалась назад. Другр тяжело рухнул на пол, развернувшись в полете и прочертив рогами борозды в стенах. Дыра в туловище у него увеличилась, пожирая края, и не успела Комако призвать к себе пыль, как мрачное существо замерцало, исчезая из виду.

Но полностью исчезнуть он не смог. Как и говорила миссис Фик, другры не были достаточно сильными для этого мира — по крайней мере, пока. Выпрямившись в полный рост, он ударился черепом о потолок. Комако сжала кулаки.

И тут другр побежал.

Мерцая, он кружил, отскакивал от стен и яростно врывался в двери, тут же разлетающиеся щепками и осколками стекла.

Комако бежала за ним, с трудом удерживая равновесие на скользящих по каменному полу башмаках. Она попыталась крикнуть, предупредить детей о том, что их ждет, если они успели добежать до галереи, где им приказывали занять позицию. Но от бега она задыхалась и не смогла промолвить ни слова. Массивная туша рассекала воздух перед ней, и сквозь полупрозрачные очертания другра просвечивали стены.

Споткнувшись, Комако схватилась за одну из них. В ушах шумела кровь. В полутьме впереди вырисовывалась баррикада из мебели, за которой сгрудились малыши. Некоторые держались за руки, маленькие клинки храбро стояли впереди, накачивая себя силой; повелители пыли притягивали к себе веревки из пыли. На лицах застыл страх. Но тут были все; и все живые.

Не обращая на них внимания, полупрозрачный другр промчался мимо и, разнеся на куски дверь террасы, проскользнув по разбитому стеклу, врезался в каменные перила, а после перевалился через них и упал в сад.

В темном зале самые маленькие ученики захныкали, прижимаясь друг к другу. Смелейшие поднялись над баррикадой из мебели. Комако подбежала к обломкам двери и всмотрелась в темноту сада. Где-то там шевелился наполовину оглушенный другр, но разглядеть его было невозможно.

Она обернулась на детей.

— Надо найти его, — сказала она. — Оставайтесь здесь. Оскар сдерживает двух других. Вы молодцы, хорошо поработали, но пока еще не безопасно.

— Мисс Комако… — обратилась к ней маленькая Шона, поднимая руку, словно в школьном классе, что казалось совершенно неподходящим для подобной обстановки. — А где мисс Кроули и мисс Дэйвеншоу? Они… умерли?

Глаза малышки будто прожигали ее насквозь. Комако захотелось схватить их всех в охапку и попросить спрятаться, но было нельзя, потому что от этого стало бы только хуже. Под каблуками заскрипело битое стекло.

Она открыла рот, чтобы сказать правду.

И тут пол под ними взорвался, разлетелся обломками, щепками, гвоздями, кусками плоти и кровью. Снизу внутрь ворвался другр, которого Комако сдерживала у каретного сарая, клинок. Ударившись о потолок, он яростно завертелся, вращая рогатым черепом, и упал боком прямо на сгрудившихся малышей.

Комако закричала. Закричала от ужаса и охватившего ее внезапно страха, когда увидела торчащие из-под черной массы ножки и пятки. Между тем другр, словно в замедленной съемке, поднял двух ближайших малышей и затряс их изо всех сил, а те безвольно колыхались, как тряпичные куклы, после чего с размаху швырнул их на пол. А потом растоптал их и разметал все тела, до каких могли только дотянуться его четыре руки с многочисленными когтистыми пальцами. Все это произошло невероятно быстро. Комако успела лишь втянуть в себя всю пыль, какую только смогла найти в галерее, и швырнуть ее огромной стеной в другра.

Тот взлетел, размахивая мускулистыми руками, разрывая воздух когтями, и со страшной силой врезался в дальнюю стену. С лепного потолка посыпалась штукатурка. Вся вилла содрогнулась. Фыркая, тварь поднялась на костяшках пальцев. Комако вновь заверещала и втянула всю пыль, в том числе и потустороннюю пыль другра, и обычную пыль своего мира, и потянула ее к разбитым окнам галереи позади себя. Она с силой, которую в себе и не подозревала, потащила сопротивляющегося другра по полу, а после перевалила его через разрушенную стену и скинула в сад.

На долгое мгновение на вилле воцарилась жуткая тишина. Ничто не двигалось.

Комако подбежала к телам и опустилась на колени в пыль возле зияющей в полу дыры. Переползая от ребенка к ребенку и вытирая им лица, она рыдала и называла их по именам. Но они были мертвы, все они были мертвы.

И что-то в ней сломалось. Как будто долго и упорно она сдерживала пугающую часть себя, а теперь эта часть, эта дикая и бездонная ярость, вырвалась на свободу. Она задрожала, ощущая, как в ней просыпается сила, о которой она раньше и не подозревала. Некая неугасающая темная скорбь, невыразимая никакими словами, не поддающаяся никаким мыслям, как будто сам ее талант кричал от боли. И ей не хотелось, чтобы эта сила проявлялась, но она ничего не могла поделать. Поднявшись на коленях, она закрыла глаза и вспомнила Тэси, которую не смогла спасти много лет назад, вспомнила забавный смех младшей сестры — она как будто икала, — который был у нее с самого рождения. Вспомнила теплый запах кожи, когда они лежали в обнимку. И бедного мистера Коултона, который снимал шляпу, проводил руками по редеющим волосам и, краснея, признавался, что гордится Комако. Вспомнила ужасного мистера Бэйли в Испании, не заслужившего смерти; вспомнила и маленького Марлоу, который никогда не действовал по злобе; вспомнила погибших во время устроенного Джейкобом пожара в Карндейле; разорванную на куски мисс Дэйвеншоу в холле. И с каждым гулким ударом сердца из Комако вылетала пыль, закручиваясь спиралями и проникая во все маленькие изломанные тела в галерее, в их разметавшиеся конечности и скрюченные шеи, привлекая к себе Майкла, Шону, Джубала… И глаза ее застилал безрассудный гнев — злость на всю несправедливость, творимую в этом мире по отношению к самым слабым и беззащитным. Пошатываясь и ощущая в запястьях и костях тяжесть от всех этих тел, она поднялась на ноги, а вокруг нее зашевелились дети — бледные, в разорванной одежде, в пыли и крови, но не мертвые, хотя и не живые, с заострившимися зубами и с тремя кровавыми полосами на шее. Где-то в глубине сознания Комако с ужасающей уверенностью понимала, что сделала, но ей было совершенно все равно. Она стояла в вихре пыли и обломков, с растрепанными черными волосами, с рвущимися с треском рукавами, а когда открыла глаза, ее маленькая армия личей сделала то же самое. В сердце у нее не осталось ничего, кроме всепоглощающей злости на мир, какой он есть.

— Ко… ма… ко… — прошептали они в унисон.

По щекам у нее текли слезы, и ей приходилось постоянно стирать их рукавом, но она не отводила взгляда; не смела отвести.

— Ко… ма… ко…

В ночном саду снаружи к узлу силы у прачечной приближались два другра, охваченные жаждой крови. На лестнице виллы Оскар и Лименион боролись за свою жизнь, отчаянно сражаясь с третьим. В темноте Комако чувствовала их всех. Вокруг всех них шевелилась пыль, касалась всего, заставляя ее ежиться от боли. «Нет, не надо, — безмолвно кричала она. — Не надо больше».

Пройдя через разломанную стену, она спустилась в сад — грозная королева со своей свитой. Их приход был подобен ветрам смерти.

40. Из единого — множество

В поместье Карндейл царила тишина, и лишь негромко потрескивали стены. На лице стоящего перед кроватью доктора Бергаста снова отразился страх, и он шагнул назад.

— Он должен быть здесь, — пробормотал Бергаст. — Первый Талант. Должен быть здесь.

Рукой в перчатке он провел по смятой простыне, словно удостоверяясь в том, что это ему не кажется. Разбитые пластины тихонько звякнули. Плотно сжав губы, он пересек небольшую спальню и выглянул в окно, где простирался окутанный туманом мир мертвых.

— Доктор Бергаст? — прошептал Марлоу, в испуге оглядывая стены. — Он где-то здесь, с нами?

— Скорее всего, — кивнул, повернувшись, тот и провел рукой по бритому затылку. — Но он еще слаб. Я ощущаю его присутствие. Он тут, в доме, вместе с нами, голодный. Я только сейчас понял… Все эти годы другры питали его юными талантами, укрепляли его, выводили из сна. И все эти карикки, которых мы видели, — его жертвы… Их так много. Так много. Я не знал.

Бергаст повертел нож в руках, изучая лезвие, и добавил:

— Но мы здесь, вместе с ним. А другры снаружи. У нас преимущество, дитя.

— Но что, если… если он выберется, доктор Бергаст? — тревожно спросил Марлоу.

— Это невозможно. Пока нет последнего ключа от двери. А он утерян уже несколько столетий назад.

— Но карикки же как-то выбирались отсюда. Вы сказали, что он их ел, а сейчас они снаружи…

— Карикки — это неживые создания, дитя. Они пограничные существа. Они могут проходить через пороги… каким-то образом. Но другры не могут. И мы не можем. И Аластер Карндейл не может тоже.

— Как же мы его найдем?

— Мы? — холодно улыбнулся Бергаст. — Мы не найдем. Он сам найдет тебя, дитя. Этот дом приведет тебя к нему.

— Потому что я другой?

— Да, потому что ты другой.

Марлоу вспомнил лабиринт комнат, женщину в белом, охваченную нарастающей злостью, и содрогнулся. Ему не хотелось снова проходить через все это. Но потом он подумал о Чарли, о Комако и Рибс, обо всех остальных и о том, что с ними случится, если Первый Талант освободится. Ради их безопасности он должен встретиться с ним.

— На него очень страшно смотреть? — спросил мальчик. — Он такой же страшный, как другр?

— Внешность и суть не одно и то же, дитя. Что бы ты ни увидел, не доверяй внешности. Верь в то, что знаешь. Верь тому, что считаешь добром.

— Ладно, — ответил Марлоу, хотя и не понял ничего из сказанного. Он просто хотел узнать, стоит ли ему бояться.

— Доктор Бергаст? А если ударить его ножом, ему можно навредить? Ну, то есть раз он уже проснулся…

Бергаст заткнул нож обратно за тряпки на поясе.

— Да, он может истекать кровью, дитя. Он будет слаб. И даже хаэлан умрет, если лишить его головы.

— Так вы хотите отрубить ему голову? — распахнул глаза Марлоу.

— Я хочу покончить с ним, — мрачно ответил Бергаст.

Обхватив лицо Марлоу обеими руками, он наклонился к мальчику.

— Позволь дому вести себя. Ты чувствуешь его? Здание хочет помочь тебе.

Марлоу заморгал и где-то на краю зрения увидел расплывчатые очертания чего-то вроде человека, замершего в ожидании.

Немного помявшись, мальчик вышел через красную дверь и остановился. Коридор исчез; вместо него обнаружилась маленькая раздевалка с висящими на стенах кожаными уздечками и ремнями. Пройдя через низкую дверь в холодное помещение с бочками гниющих овощей и скользким полом, он пересек его и поднялся по лестнице. Позади него бесшумно, словно змея, двигался Бергаст. Они вошли в длинную столовую с полированным столом и дюжиной или более стульев. На дальней стене висело помутневшее зеркало. Казалось, сам дом ведет Марлоу вперед, все дальше и дальше. Через тускло освещенную кладовую по устланному ковром коридору, к другой красной двери.

— Здесь, — прошептал Бергаст. — Он здесь, я уверен. Когда я замахнусь ножом, не смотри на него. Понял? Это зрелище не для детей.

— Хорошо.

— Вот и ладно. А теперь открой дверь.

Но Марлоу колебался:

— Доктор Бергаст? Я боюсь.

Глаза Бергаста вспыхнули.

— На это нет времени. Открой дверь, и покончим с этим.

Открыв дверь, Марлоу оказался на узком балкончике, выходящем на длинную и тусклую застекленную террасу с полированными панелями из красного дерева, что прерывались высокими окнами в свинцовых рамах. На полу были расставлены глиняные горшки с мертвыми, засохшими растениями. На полках выстроилось еще больше подобных горшков. Потолок пересекали балки со стеклянными панелями между ними. Марлоу медленно подошел к перилам и глянул вниз: серые каменные плиты с толстым ковром посередине. За стеклом клубился тонкий туман мира мертвых.

И только когда они спустились к основанию лестницы, Марлоу понял, что они не одни. В дальнем конце помещения, наполовину скрытый мертвыми растениями, находился человек. И Марлоу, не спрашивая, понял, что они нашли того, кого искали.

Аластера Карндейла. Грозного Первого Таланта.

Он был невысок, бородат и стоял на коленях у окна, склонив голову, будто в молитве, облаченный в пожелтевшую ночную рубашку с пуговицами на левой стороне и руническими письменами по всей спине. Седые сальные волосы спутанными прядями спадали до плеч. В тумане за окном виднелась вторая фигура с вытянутой рукой, прижатой к стеклу. В ее позе было что-то жалкое и одинокое, и у Марлоу защемило сердце.

Но тут он узнал в этой фигуре мужчину в черном и без глаз, другра-глифика, того самого, кто преследовал их во дворе. И в тот же миг Аластер Карндейл обернулся, поднял голову, и Марлоу затаил дыхание.

Лицо пожилого человека было изуродовано. Изо рта у него текла кровь, заляпав белую бороду, как если бы весь он перепачкался в томатном супе. Губы были зашиты белыми нитками. Из пустых глазниц по щекам тоже струилась кровь. Он поворачивал лицо из стороны в сторону, словно ощущая чье-то присутствие, — слабо, неуверенно.

Он совсем не казался страшным, а выглядел сломленным существом, слишком жестоко наказанным.

Бергаст же не колебался ни мгновения и, выхватив нож, вихрем ринулся вперед — бесшумно, как хищник, стремительно и злобно. И тут же застучал в стекло другр снаружи — в ровном и быстром предупреждающем ритме. Бергаст не замедлился. Марлоу понимал, что должен отвернуться, но не смог. Добежав до Первого Таланта, Бергаст схватил рукоять ножа обеими руками, звякнув перчаткой, и яростным резким движением вогнал клинок в сердце древнего человека. Старик захрипел. Бергаст рукой в перчатке схватил Аластера Карндейла за волосы, откинул его голову назад и принялся пилить ножом шею.

От невероятно ужасного зрелища Марлоу разрыдался.

Кровь хлынула во все стороны. Несчастный старик с зашитыми губами глухо застонал и замахал руками в воздухе.

Однако потом замедлился и неторопливо, но уверенно приподнял руки. Одну он перегнул через державшее нож запястье и почти с нежной мягкостью отвел лезвие в сторону. Другой схватил Бергаста за горло и приподнял его над землей — так, что тот принялся задыхаться и биться в попытках вырваться.

Нож упал на пол. Марлоу застыл от страха.

Все так же неторопливо Первый Талант поднялся, длинными стариковскими пальцами вырвал у Бергаста глазное яблоко и вставил себе. Затем забрал и второй глаз.

Бергаст пронзительно завопил. Первый Талант уронил его, и тот рухнул на пол, в кровавое месиво, закрывая лицо ладонями. Но Аластер Карндейл еще не закончил с ним. Медленно поморгав и повертев глазами, словно фокусируясь, он вгляделся в доктора Бергаста и, опустившись на колено, взял одной рукой его за челюсть. Другой рукой залез ему в рот и выдернул его язык, а затем дернул швы на своих губах и просунул выдернутый язык в зияющую дыру. Потом поднялся и повернулся, оставив Бергаста корчиться на земле.

Подойдя к лестнице, он оперся на перила и посмотрел на Марлоу глазами доктора Бергаста с синим отливом. По щекам мальчика катились слезы.

Первый Талант улыбнулся, обнажив окровавленные зубы.

— Ах, так намного лучше, — произнес он спокойно.

В тишине катакомб Джета прижала ладонь к холодной каменной стене, пытаясь успокоить поднимающуюся в ней волну тошноты. Уж слишком много здесь было костей. Голова у нее раскалывалась. Вокруг шевелились и постукивали черепа древних мертвецов.

Она спустилась в одиночку.

И это было почти самое страшное. Вполне вероятно, что другр бросила ее, без всяких слов и предупреждений. Стиснув зубы, Джета заставила себя брести дальше. Где-то в туннелях за ней гнались послушницы в красном, обладательницы талантов. Где-то здесь находился зараженный испорченной пылью Чарли. И орсин. Возможно, другр нашла выход; может, она еще вернется за ней. Джета сделала еще несколько шагов вперед. Послышался слабый шорох, будто несколько костей выпали из своих ниш и понеслись за ней, как листья на ветру.

Факел в руках у нее затрещал. Она заставила себя поднять его повыше. Тьма казалась совершенно непроглядной. Если она потеряется здесь, то вскоре ко всем этим костям присоединятся и ее собственные. Самое подходящее место для такой, как она.

«Нет, ты не умрешь, — сердито оборвала она мрачные мысли. — Только не здесь. И не так».

Подбодрив себя, она двинулась дальше. Сколько времени она уже бродила так, Джета не имела ни малейшего представления. Галереи с низкими потолками и странными скоплениями костей в тусклом свете факела сменились длинными шахтами каменоломни с грубо отесанными стенами и крутыми лестницами. Джету охватило чувство нарастающего ужаса.

Постепенно ее стала подталкивать вперед другая сила. Тяга живых костей. Последовав за ней, Джета наконец увидела впереди слабый свет. Это горели факелы по обе стороны от встроенной в известняк древней двери. Перед дверью стояли три послушницы в красном с низко надвинутыми на головы капюшонами.

Как будто ждали ее прихода.

И неудивительно — хруст костей под ее ногами был слышен издалека. Пошатываясь, Джета вошла в круг света. Послушницы насторожились; одна из женщин, закатав рукава, подняла руки, словно готовясь к нападению. Джета ощутила, как кости других утолщаются и тяжелеют, а плоть их сжимается.

Несмотря на туман в мозгу, она не сомневалась ни секунды. Выбросив руки перед собой, она притянула к себе окружающие ее со всех сторон кости. Острые осколки черепов и костей полетели вперед смертоносным дождем. Одновременно с этим она нащупала лодыжки ближайшего клинка и раздробила таранную и пяточную кости в порошок. С резким криком женщина рухнула на пол. Но на Джету быстро наступала вторая противница, и девушка, качнувшись, мысленно провела рукой по всем ее шейным позвонкам, отчего та тоже упала. Третья лежала уже мертвая, с торчащим из глаза осколком кости.

Задыхаясь, Джета потянулась талантом к клинку с перебитыми лодыжками и ловко свернула ей шею. Затем, пошатываясь, двинулась вперед, к двери. Кости вокруг нее рассыпались, как песок на ветру. Спрятать эти тела не удастся. «Ну и черт с ними», — подумала она.

И просто пройдя мимо них, открыла толстую дверь.

В помещении за ней было тихо. Из стены торчал кронштейн со слабо горящим факелом, едва освещавшим высокий сводчатый потолок и сложенные вдоль стены черепа. И еще два прислонившихся к стене трупа в красных одеждах со следами борьбы. В центре возвышался темный каменный колодец с воротом с намотанной на него цепью. Едва Джета осторожно ступила внутрь, как все черепа вдоль стены тихо повернулись к ней, словно следя за ней пустыми глазницами.

Из темноты в дальнем углу послышался шорох, мелькнула какая-то тень. Это был тот самый беспризорный мальчишка из Водопада, Майка, но почему-то в красной рясе с откинутым капюшоном и закатанными рукавами. Джета сначала даже не узнала его: он выглядел до странности искаженным и при этом почему-то размахивал рукой с окровавленным ножом, хотя рядом никого не было. Но потом Джета различила в воздухе перед мальчишкой красное туманное пятно, а затем ощутила и ясную тягу костей другого существа.

Таланта. Обращателя, ставшего невидимкой.

— Вот дерьмо, — выплюнул Майка. — Это еще кто пожаловал? А, та шавка из Лондона, что была на побегушках у Рут? Смотри, полегче там. Убирайся прочь, иначе я перережу еще одно горло. Как ты вообще выбралась из Водопада? Наверняка у тебя жизней как у кошки.

Джета почувствовала, как у нее слабеют колени, — уж слишком много здесь было костей, — но заставила себя держаться прямо.

— Где Чарли Овид? — спросила она строго.

— В твоей заднице, — ухмыльнулся Майка. — Ты не понимаешь, во что ввязалась. Думала, старик Клакер был опасен? Да Аббатиса дюжину таких, как он, съедает на воскресный завтрак.

Язвительно свистнув, он добавил:

— Правда, вот служанки ее подкачали. Но погоди, сейчас она вернется.

— Где… Чарли… Овид? — повторила вопрос Джета.

— Да в чертовом колодце! — раздался чей-то девчоночий голос.

Голос невидимки, угодившей в захват Майки.

— Они утопили его! Подними его быстрее! Пожалуйста!

Джета снова посмотрела на колодец с уходившей в темную воду цепью и все поняла. Чарли Овид был хаэланом. Он не мог утонуть. Майка и его хозяйка утопили его, чтобы он не смог воспользоваться пылью.

Мальчишка грубо потряс попытавшуюся вырваться невидимую девочку.

— Ах вы, чертовы таланты! Вечно думаете, что у вас все под контролем. — Он злобно оглянулся на Джету. — Ну, как тебе все эти кости? Нравятся? Не слишком утомляют?

Джета покачнулась. Тяга костей усилилась, они зашуршали, загрохотали вокруг нее, земля под ногами как будто дрогнула. Голова закружилась.

В это же мгновение Майка дважды резко ударил ножом невидимку, затем отбросил ее и с невероятной скоростью пронесся через все помещение, сильно ударив Джету в колени. Она упала на спину и попыталась отбиться от мальчишки, но тот замахал ножом, отражая ее удары. Скользкой кистью ей удалось схватить его за запястье и задержать клинок. Майка навалился на нее всем весом.

— Мне никогда не нравилась эта мерзкая Рут, — прошипел он. — И ты тоже.

Внезапно вся накопившаяся ярость и давно сдерживаемое разочарование вырвались наружу; время словно замедлилось. Джета вдруг ясно ощутила каждую косточку в жилистом теле Майки. Завопила изо всех сил.

И толкнула.

Надавила на его кости со страшной силой — и на долю секунды глаза Майки расширились от болевого шока, а потом во все стороны полетели брызги крови. Джета закрыла глаза. Обмякнув, мальчишка рухнул на нее, заляпав все платье. Джета, в ужасе от содеянного, откинула его, как мокрое одеяло, и, содрогаясь, неуверенно поднялась на ноги. Кровь на ее косах, на лице, на висящей на шее монете уже застывала.

Между тем ворот колодца уже вращался, толкаемый невидимыми руками. Вот над его бортиком показалась голова, затем плечи, потом грудь мокрого и задыхающегося молодого человека. Наконец невидимые руки вытащили Чарли Овида и опустили его на землю.

Некоторое время он только бешено вращал глазами, а потом, когда цепь ослабла, нащупал руку невидимки.

— Рибс? Рибс… Аббатиса… она… она… с самого начала не хотела нам помогать…

— Я знаю, Чарли, — с отчаянием в голосе отозвалась невидимая девушка. — Я же все время была здесь. Следила за тобой и видела, что произошло.

Факел едва светил. Джета тихо стояла с колотящимся в груди сердцем. Это был он. Тот самый парень, за которым все эти недели охотилась другр.

Из удерживаемых Чарли невидимых запястий на пол капала кровь. Джета затаила дыхание.

— Ты как? — взволнованно спросил Чарли. — Тебя ранили?

— Ну, обычно кровь просто так не течет, — ответил голос. — Хотя все в порядке. В обморок падать я еще не собираюсь. Просто этот чертов мальчишка с ножом…

— Майка… который был в Водопаде… Где он?

Поднявшись с колен и стискивая зубы от боли, Чарли осмотрелся. На его коже, словно живые, шевелились слабо светящиеся татуировки. И тут он обратил внимание на месиво, бывшее некогда убийцей-беспризорником. На полу валялись кости, а Джета была вся в крови.

— Ты! — прошептал Чарли, пошатываясь и выпрямляясь.

Джета увидела его по-настоящему — не так, как видит другр: не сосудом для испорченной пыли, не как нечто, от чего можно получить пользу. Перед ней стоял юноша, желавший во что бы то ни стало спасти своего друга, несмотря на страх, не останавливаясь даже перед огромной болью. Ничто не смогло сбить его с пути. И ее вдруг снова захлестнуло одиночество, которое она ощущала всю свою жизнь, но на этот раз без злости, без ненависти к другим талантам, которых отвезли в безопасный Карндейл, к другим таким же детям, без ненависти, которую всячески взращивали в ней Рут, Клакер Джек и, как она поняла, даже другр в своей ненавязчивой манере. С ее глаз как будто сорвали повязку. Всю жизнь она мечтала о друзьях, но никогда не находила их. И теперь она не встанет на пути этих друзей.

Морщась от боли, она вытянула руки, черные и липкие от крови.

— Я здесь не для того, чтобы сражаться с тобой, — сказала она, осторожно шагая назад и с явно различимой мольбой в голосе. — Просто пойдем со мной. Пожалуйста. Поговори с ней. Ты поймешь, правда?

Юноша потряс мокрой головой. Его била дрожь, и он настороженно осмотрелся по сторонам.

— Рибс? О чем она?

— Черт меня побери, если знаю, — произнесла невидимая девушка. — Но она помогла тебе выбраться. Думаю, ей можно доверять.

— Черта с два. Она костяная ведьма из Лондона, — Чарли окинул Джету недовольным взглядом. — Ты как здесь оказалась?

— Пришла с другром. С женщиной-другром, — неуверенно ответила Джета. — Это ее пыль в тебе. Она ей нужна.

В подземном помещении наступила тишина, но в ушах Джеты громко шумела кровь. В свете факелов мерцали известняковые стены.

— О боже. Она же как Джейкоб Марбер, — прошептал юноша. — Она под чарами другра, Рибс.

— Не похожа она на Джейкоба. Иначе я здесь не стояла бы.

Джета шагнула назад и прижалась к холодной стене, оставляя на ней красные пятна. Не сводя глаз с Чарли, она не знала, что еще сказать.

— Пыль внутри меня, она… она не может выйти наружу, — мрачно сказал тот. — Я отправляюсь в орсин, чтобы спасти Мара. Моего друга. Я думаю… Думаю, именно поэтому она во мне, поэтому привязалась ко мне. Я тебе ее не отдам, как и ей.

— Она ей нужна для того же.

— Нельзя доверять друграм, — сказала девушка-невидимка. — Откуда тебе знать, что она хочет на самом деле?

Джета замялась:

— Она… не такая. Она очень грустная.

Они долго смотрели друг на друга и на лежащие в мерцающем свете факела тела послушниц с раздробленными костями в лужах густой, темной крови.

— Чарли? — наконец подала голос Рибс. — Нам надо идти. Скоро сюда придут другие. Нужно найти Элис.

Юноша кивнул и ладонью смахнул с лица капли воды. Затем двинулся к выходу, оставляя влажные отпечатки на холодном полу. У Джеты заныло сердце, и она поняла, что нужно как-то остановить его, попытаться удержать. И каким-то образом призвать сюда другра. Но она даже не шевельнулась.

У двери Чарли остановился:

— Все мы знаем, каково это — быть одному. Но тебе не обязательно оставаться одной. Мой друг Мар… он сказал бы, что решение за тобой, что ты можешь сама выбирать свой жизненный путь. — Вздохнув, он продолжил: — И еще он сказал бы, что каждый заслуживает шанса стать лучше.

Джета рассеянно смотрела на разорванные останки мальчишки-убийцы, сжимая в руках складки липкой от крови юбки и размышляя о своем существовании, обо всем ужасном, что совершила за жизнь.

— Я так не считаю, — сказала она. — Не все этого заслуживают.

— Чарли! — раздался голос Рибс.

— Я тоже так не считал, — сказал Чарли. — Но Мар умеет заставлять взглянуть на вещи по-другому.

Протянув руку, он снял с кронштейна факел, и в свете огня лицо его показалось печальным и тяжелым от сожаления.

— Пойдем с нами, — вдруг предложил он. — Нам пригодится твой талант. Мы же еще не спасли Мара.

Джета удивленно заморгала, сдерживая внезапно нахлынувшие слезы. В груди что-то сжалось, по телу пробежала яркая боль, и разлилось тепло.

— Хорошо, — прошептала она.

Комако бежала к прачечной навстречу резкому ночному ветру. Она знала, что кейрасс будет сражаться с яростью, но вряд ли это существо помешает двум другим друграм добраться до Дейрдре и перерезать бедной девочке горло. Позади нее в полутьме брели ее маленькие бледные личи, те самые дети, которых она поклялась сохранить в живых. Она ощущала их затылком, слышала их жутковатый шепот. И перед ее мысленным взором вновь вставала сестра. Смахнув с глаз слезы, Комако сжала зубы и ускорилась.

Пригнувшись, она пронеслась под деревьями, ветки которых оцарапали ее щеки и голову. Продралась сквозь кусты. Обогнула фонтан и перепрыгнула через каменные скамейки. Молилась, чтобы не опоздать, чтобы с Дейрдре все оказалось в порядке.

И вот послышались звуки борьбы. Диким голосом заверещал кейрасс, зарычал другр. Из темноты материализовалась низкая серая постройка — прачечная. Окно ее было разбито, под ним валялись опрокинутые бочки. Комако ударила ногой в болтавшуюся на одной петле дверь, и тут же снизу донесся грохот, как будто упало что-то огромное. Потом послышался звук, похожий на треск пламени, сопровождаемый воем кейрасса. А затем раздались крики миссис Фик.

Комако без промедления бросилась вниз по лестнице, к мерцающему внизу свету ламп, и едва не упала. Дети шли за ней по пятам — молчаливые, сосредоточенные, размеренно клацающие когтями по каменному полу.

Но за мгновение до того, как Комако ворвалась в подземную комнату, звуки боя стихли. С колотящимся сердцем она перепрыгнула последние ступени и попыталась осмыслить увиденное.

Она опоздала. Другра здесь уже не было, как и кейрасса. В помещении царил беспорядок, по всему полу валялись порванные книги, деревянные обломки, покореженные железные абажуры. В нише, куда упал фонарь, занималось пламя. Вырезанные на стенах письмена были заляпаны кровью.

Миссис Фик стояла, опираясь на алтарь и зажимая бок другой рукой, с ее плеч капала вязкая смола. Пальцы ее были перепачканы в крови. Лицо было серым, но глаза горели гневом. Позади нее, в переплетении ветвей с золотыми цветами и узловатых корней, лежала девочка-глифик Дейрдре, безмятежно закрыв глаза. Грудь ее мерно вздымалась и опускалась.

Она была цела. Чудовище ее не тронуло.

Комако покачала головой, собираясь с мыслями:

— Миссис Фик! Что тут случилось? Где другр?

— Их было два, — ответила старуха, морщась. — Два другра.

— Где они? Куда они подевались? — огляделась Комако, продолжая удерживать в руках веревку из пыли.

— Они не тронули Дейрдре. Совсем не тронули, — пробормотала миссис Фик, пошатнувшись, но тут же выпрямилась.

Комако шагнула к ней.

— Не беспокойся о ней, дитя. Они пришли за кейрассом. Они открыли нечто… вроде двери. Двери в другой мир. И унесли туда кейрасса.

Из-за стука сердца в ушах Комако не была уверена, что расслышала правильно.

— Они забрали кейрасса?

— Да, — миссис Фик поморщилась, посмотрев на свою окровавленную руку, а затем снова сжала ею бок. — Но, по крайней мере, Дейрдре выполнила свою задачу… Остановила сердце глифика там… у парижского орсина. Наш Чарли может пройти через него и найти того мальчика, Марлоу.

Миссис Фик устало прищурилась, глядя на Комако и сгрудившиеся позади нее маленькие силуэты на лестнице.

— Кто там с тобой, малыши? Но что с ними случилось? Что…

Комако вздрогнула. Ее вновь захлестнули возмущение и ужас. Она зацепилась за гнев, словно это было единственное, что у нее осталось, и открыла рот, чтобы объяснить, но не смогла промолвить ни слова. Просто не смогла. И повернулась, чтобы уйти, потому что Оскару с Лименионом до сих пор угрожал третий другр.

Но миссис Фик издала низкий гортанный стон, и в свете свечей блеснули внезапно выступившие на ее глазах слезы.

— Ах, дитя, — прошептала она. — Что ты наделала? Что же ты наделала?

41. Как ветер в лощине

Стоящий у окна Аластер Карндейл повернулся и посмотрел на Марлоу.

Он выглядел очень спокойным. Его ночная рубаха была пропитана кровью, как и всклокоченная борода, но глаза — глаза Бергаста — блестели жестко и холодно. У его ног корчился сам ослепленный доктор Бергаст с кровавой пеной на губах.

— Я так редко принимаю гостей, — сказал лорд Карндейл. — Придется вам простить мой неподобающий внешний вид. По крайней мере, тебе, дитя. Твой спутник, я думаю, не будет против.

Марлоу взирал на него распахнутыми от ужаса глазами.

Присев на корточки рядом с Бергастом, лорд Карндейл снял с руки доктора перчатку-артефакт, обнажив безвольно болтающуюся почерневшую руку, скрюченную от боли. Пластины на пустой перчатке тихо звякнули. Лорд Карндейл с интересом повертел ее в слабом свете, а затем отложил в сторону на древний ковер и погрузил кончики пальцев в грудь Бергаста, словно окуная их в мелкую лужу. Бергаст застонал от боли, а Карндейл закрыл глаза и глубоко вздохнул. Спокойно и умиротворенно.

Но кожа на лице и горле Бергаста начала темнеть и сжиматься, обтягивая выступающие кости. Из его груди, пронзенной пальцами Первого Таланта, исходило голубое сияние. Он тяжело закашлялся, задыхаясь.

— А, ну да, хаэлан, конечно, — пробормотал лорд Карндейл. — Увы, но твой талант здесь тебе не поможет. Таланты плохо работают в этом моем… обиталище, поэтому я должен поблагодарить тебя за дар зрения и дар речи. Уж слишком долго я без них обходился. Но ты ведь не только хаэлан, верно? Есть кое-что еще, что я чувствую на вкус…

Приподняв бровь, Аластер Карндейл отдернул руку от тела Бергаста.

— Так ты, я вижу, в последнее время без дела не сидел. Другр? Ты осушил одного из моих другров? Восхитительно. Представляю, какая получилась занимательная история…

Осторожно вытерев пальцы о лохмотья на груди Бергаста, он тихо свистнул. По ту сторону окна в тумане неподвижно стоял темный другр.

— Значит, ты задумал убить меня, пока я спал, — тихо продолжил лорд Карндейл. — Зачем, интересно? Хотел защитить мир талантов? Убить ужасное чудовище ради несчастных маленьких детей? Так ли это?

Бергаст издал булькающий звук.

— Пожалуйста, оставьте его в покое! — крикнул наконец Марлоу.

Первый Талант не удостоил его никакого внимания.

— Неужели ты не понимаешь, что, убив меня, ты уничтожишь и их? Всех ваших драгоценных талантов? Как ты думаешь, почему меня поместили сюда, в эту тюрьму, на все эти долгие годы, а не казнили? Неужели ты считаешь, что тем самым было проявлено милосердие? Как будто кто-то из судивших пожалел меня?

Руки Марлоу сжались в кулаки, но мальчик не решался подойти ближе.

— И если они — те, кто был гораздо лучше, умнее и способнее тебя, — не осмелились убить меня, то насколько же нужно быть самонадеянным, чтобы прийти в мой дом в надежде показать себя героем?

Бергаст застонал, словно протестуя.

Костлявым пальцем Аластер Карндейл приподнял его окровавленный подбородок и наклонился ближе.

— Что? Что ты говоришь? Неправда? Нет, уверяю, это чистая правда. Тебе следовало бы прислушаться к старым историям. Они не были ложью. Я Сновидение. Я тот, кто объединяет все таланты. Уничтожив меня, ты уничтожил бы источник всех талантов. И больше бы их не было.

Бергаст снова застонал.

— Разве это не замечательно — то, что ты потерпел неудачу? Разве ты не благодарен мне за это?

Аластер Карндейл встал и наконец-то посмотрел на Марлоу — посмотрел глазами Генри Бергаста.

— Просто, понимаешь ли, моя жизнь важнее. Сохранять ее, поддерживать ее… это доброта по отношению ко всем, кого ты любишь. Ты, малыш, оказался здесь, потому что беспокоился за тех, кого любишь, верно?

Марлоу охватила дрожь.

— Ты любишь этого человека? Тебя привела сюда любовь? Он твой отец? Учитель? Друг?

Марлоу сделал робкий шаг назад, вверх по лестнице. Потом еще один. Он понимал, что не следует сбегать и бросать доктора Бергаста, что тому требуется помощь, но не мог сдержать себя. Просто не мог.

Карндейл подошел к небольшому столику, на котором стоял горшок с фикусом, и провел пальцами по листьям.

— Значит, не любовь. Что-то другое? Страх?

И тут внутри Марлоу стало разгораться сияние. Голубые лучи прорывались сквозь тряпки, сквозь дыры в одежде. Первый Талант замер.

— Это еще что такое? Кто ты? Часть Сновидения, но не талант…

Он согнул длинный указательный палец.

— Подойди ближе. Я хочу осмотреть тебя.

— Нет, — прошептал Марлоу.

По лицу Первого Таланта пробежала тень гнева.

— Ты сопротивляешься? Как это возможно?

И тут Марлоу повернулся и побежал. Ворвавшись в дверь, он очутился в незнакомом зале, подбежал к ближайшей двери и распахнул ее настежь. За ней оказалась старая гостиная с потемневшей и растрескавшейся деревянной мебелью, а в кресле у камина спокойно сидел Аластер Карндейл.

— Дитя, почему ты бежишь?

Марлоу побежал обратно, оглянувшись только раз и убедившись, что Первый Талант не преследовал его и даже не шевелился. И все же, когда он забежал в следующую дверь и оказался в столовой, то за самым дальним стулом лицом к нему спокойно стоял Аластер Карндейл.

— Здесь тебе не убежать от меня, дитя, — сказал он. — Подойди же…

Марлоу прошмыгнул в соседнюю дверь и побежал по тусклому коридору, по толстому ковру, где шаги глухо отдавались от стен. Завернув за угол, он оказался в длинной и мрачной библиотеке. У одной стены стоял камин с горящим огнем. Высокие стеллажи с книгами в кожаных переплетах уходили во тьму. Запыхавшись, Марлоу спрятался за один стеллаж и подтянул колени к груди. Постарался как можно сильнее сжаться, чтобы стать совсем маленьким и незаметным. Чтобы его не было слышно, он заткнул рот кулаком.

Спустя несколько мгновений раздался звук медленных шагов.

— Это уже немного утомляет, — с небольшим раздражением в голосе произнес Карндейл. — Выходи, дитя. Ты не спрятался.

Марлоу немного подождал, сидя в тишине, которая как будто расширялась вокруг него, и ощущая себя таким маленьким, таким беспомощным. Сердце его колотилось от страха. Но потом он поднялся, вытер глаза и вышел.

Стоящий в тени книжного шкафа Аластер Карндейл смотрел прямо на него.

— Так-то лучше. Итак, как же тебя зовут, дитя?

— Марлоу, — прошептал мальчик.

— Скажи мне, Марлоу, почему пыль реагирует на тебя? Почему орсин принимает форму в ответ на твое присутствие? Я же вижу, как ты бегаешь по этим комнатам, пытаясь обмануть меня…

Карндлейл вышел из тени в окровавленной ночной рубахе, с почти обесцвеченной длинной седой бородой и с необычайно опухшими багровыми пальцами. Кожа его теперь блестела, словно покрытая воском, а из раны на голове едва слышно хлюпало.

Слова этого ужасного человека напомнили Марлоу о том, что говорил доктор Бергаст, — будто этот дом будет слушать его, что дом хочет слушать его. Крепко сжав кулаки, он подумал о женщине в белом, о женщине, которую они раз за разом видели в тех странных комнатах наверху. И вот она вышла из-за дальней книжной полки, достала том в зеленой кожаной обложке и принялась листать страницы. Карндейл замер.

— Каллиста? — пробормотал он. — Нет. Тебя здесь нет. Этого не может быть. Это сон…

Женщина подняла голову, но ее ясные глаза смотрели сквозь него, словно его и не было. Потом она поправила прядь волос за ухом, шагнула во мрак и исчезла.

Первый Талант медленно обернулся к Марлоу.

— Это ты сделал, — сказал он тихо и вовсе не зло. — Твой талант работает здесь. Как?

Но не успел Марлоу придумать, что ответить, как Первый Талант стремительно, с нечеловеческой быстротой подскочил к нему, протянул распухшие руки и крепко схватил Марлоу за сияющую голову, словно желая разломить ему череп. Вблизи его взгляд казался безумным, в зрачках отражалось сияние Марлоу. На зубах засохла кровь. От него пахло могилой.

— Так, значит, это ты пробудил меня, — зашипел он. — Ты был в моем сне… но не был его частью. Теперь я точно это вижу. Какой же дар доставил мне твой спутник! Ты ведь не дитя, верно? Ты нечто большее… Ах. Ах.

Лицо его потемнело от внезапного озарения. В глазах набухли кровавые вены.

— Но сам ты не знаешь, правда? Ты не знаешь, кто ты такой.

— Я просто… — забормотал Марлоу. — Я — это просто я…

Первый Талант еще сильнее сжал его голову. Марлоу засучил ногами.

— О, но ты не просто ты, малыш. Ты то, ради чего создали орсин. Неужели тебе никто этого не говорил?

Теперь Аластер Карндейл говорил тихо, едва слышно:

— Все это создано, чтобы удерживать тебя, не меня. Ограничивать тебя, не меня. Я лишь сосуд. Но ты?

Он усмехнулся:

— Ты — шестой. Величайшая часть, которую они похитили у меня. Ты, дитя, мой талант.

Марлоу в ужасе взирал на него.

— Мы едины. Мы то, чего они боятся. И мы снова станем целым.

Но тут Марлоу протянул руки вверх, как тогда, на краю орсина, несколько месяцев назад, вцепился в запястья древнего человека, сжал их и почувствовал, как под его хваткой начинает таять плоть.

Вылетающие из глотки Первого Таланта крики походили на визг стального троса в лебедке, какие Марлоу слышал в цирке. Старик вырвался из хватки мальчика и, спотыкаясь, попятился, вытягивая перед собой руки. Точнее, обрубки когтистых рук, стекавшие, словно расплавленный воск, и падающие каплями на пол.

Огонь за каминной решеткой затрещал. На исхудавшем лице Первого Таланта отражалось изумление. Он смотрел на Марлоу, и во взгляде его читались и страх, и ужас, и боль, и что-то еще — овладевшее им чувство, очень похожее на голод.

А затем он ринулся вперед.

42. Дети и конец света

Комако в отчаянии мчалась по сицилийской вилле.

Она бежала прочь от миссис Фик и девочки-глифика, прочь от потайной комнаты агносцентов, прочь от обвинений старухи, чувства вины и ужаса от содеянного. Обратно по каменным ступеням, через сарай, в ночь, в густой сад и снова во мрак. Бежала по дорожке к темнеющему главному зданию, беспокоясь за Оскара.

А за ней без устали следовали личи.

Она бежала, несмотря на царапающие ее ноги корни и ползучие лианы, но вдруг замедлилась, сама не зная, что заставило ее задержаться. Развернувшись, она побежала обратно в темный сад, к его центру, откуда доносился запах, безошибочно указывающий на Лимениона.

Остановилась она на площадке с каменным фонтаном и узкими скамейками под лимонными деревьями. Легкие ее горели от бега.

Другр сжал горло Лимениона и щупальцами сдирал с ног великана плоть длинными полосами, словно очищая фрукт от кожуры. Под одной из двух опрокинутых и сломанных скамеек лежал Оскар, едва приподнявший голову при появлении Комако.

Наверное, ей следовало бы испугаться. Достаточно мощного другра, которого не мог одолеть Лименион, уж точно не остановит повелитель пыли. И все же она не испугалась; приподняв голову, она почувствовала, как по ее команде разом двинулись вперед все личи. И вот они уже облепили другра, легко и плавно уворачиваясь от его щупалец и четырех мускулистых рук, словно танцуя за его спиной. Иногда он ловил одного из них и швырял во тьму, но всякий раз они возвращались, оскалив маленькие зубки и выставив острые когти. Двое схватили его за горло, по трое повисли на каждой руке. Медленно и тяжело они опустили его на колени и прижали к земле зазубренные щупальца.

Комако наблюдала за всем этим с непередаваемой яростью, чувствуя себя выжженной изнутри и лишь наполовину человеком. В ней не осталось ни капли милосердия. Она ощущала лишь жуткую пыль внутри себя, проходившую сквозь ее плоть, как песок сквозь сито. В глубине черепа зазвучала странная, но прекрасная музыка, исходящая от самой пыли. Комако никогда еще не чувствовала себя такой сильной, такой раскрепощенной. Постепенно она поняла, что это как-то связано с ее личами, что каждый из них был как зеркало, отполированное ею до блеска и отражающее ее собственный талант, усиливающее его, и потому исходящая от нее сила была не сравнима ни с какой другой.

Она медленно подошла ко все еще сопротивляющемуся другру. Тот наклонил вбок рогатый череп и скривился, словно вопрошая, что за существо приближается к нему.

Он боялся.

Боялся ее.

Подняв обе руки и широко раздвинув пальцы, Комако прижала их к груди другра. Сначала ощутила легкое сопротивление, как будто нажимала на поверхность желе; потом кончики пальцев пробили преграду — и обе кисти до самых запястий погрузились в плоть другра.

Сердце ее застучало неестественно быстро. С ней явно что-то происходило. Она попыталась выдернуть руки, но они вязли, словно она вытаскивала их из густой грязи, а когда пальцы все-таки появились, то Комако поняла, почему все случилось именно так.

Из прорех в груди другра вытягивалась, разматываясь длинной сияющей лентой, испорченная пыль — то самое вещество иного мира, что оживляло другра и придавало ему форму. Попятившись, Комако продолжала тянуть ее, и испорченная пыль все истекала из монстра, опустошая его.

Существо не издавало ни звука и только раз протяжно вздохнуло. Его огромное тело обмякло. Комако тянула пыль все быстрее и быстрее, руки ее заболели от тяжести работы. Другр начал заметно уменьшаться. Щупальцами он цеплялся за разваливающиеся канаты пыли. Грудная клетка его провалилась внутрь. Рога рассыпались. Чудовище становилось все меньше и меньше, пока не стало размером почти с Комако. В глубине же огромного существа, которым оно некогда было, Комако разглядела черты человека, древнего и продолжающего дряхлеть, с потухшими и впавшими глазами. И вот уже ни капли пыли не осталось в этом бывшем некогда человеке, женщине, таланте. Тогда Комако, задыхаясь, опустилась на одно колено и отпустила другра.

Перед ней лежала мумифицированная шелуха, обнаженная, с широко раскрытыми глазами и раздвинутыми в ужасе тонкими губами. На щеки падали спутанные пряди длинных седых волос. Земля вокруг окрасилась в черный цвет.

И тут к мумии, спотыкаясь на ободранных ногах, подковылял Лименион, сжал высушенный череп двумя сильными руками и, слегка повернув, выдернул его.

Все было кончено. Другр был мертв.

Комако закрыла глаза. В саду пахло прелыми листьями. Белые цветы закрыли лепестки, будто опустили веки. Тихо плескалась вода в фонтане. Каждая частичка тела Комако болела.

Когда же она открыла глаза, то увидела, как Оскар, медленно моргая, смотрит на личей и окровавленными руками вытирает с лица сопли и слезы. Он даже не пытался подползти к ней. В его взгляде читались страх и упрек. Что она с ними сотворила? Комако прикусила губу. Она подумала о миссис Фик, смотревшей на нее точно так же. Подумала о теле мисс Дэйвеншоу, лежащем где-то на втором этаже виллы. Она даже не пыталась объяснить Оскару, что поступила так не нарочно, что в противном случае все они тоже были бы мертвы.

В обломках что-то звякнуло; в оседающей вокруг нее пыли толпились личи — целая орава похожих на призраков детей с нечеловеческими глазами и дрожащими маленькими телами.

— Оскар, — начала она, но не знала, как продолжить.

— Р-рух, — тихо и грустно прорычал Лименион, пошатываясь на израненных ногах и осторожно помогая Оскару встать.

Молчание Оскара походило на пощечину. Поднявшись, он с мрачным видом отвернулся.

«Но ты-то живой! — захотелось ей крикнуть. — Вы оба живы. И другр не победил!»

Однако слова не шли; в горле застрял болезненный ком. Глаза личей, безмолвно стоявших вокруг и ожидавших ее приказа, поблескивали в темноте.

В теплой ночи повисла тишина.

Чарли брел по темным парижским катакомбам, следуя за держащей в руке факел Рибс. Мокрая одежда прилипла к коже, и он замерзал. Сам по себе он никогда бы не нашел дорогу к Элис, ко второму орсину; он мог бы заблудиться в этих лабиринтах навсегда, спотыкаясь о камни и то поднимаясь, то опускаясь по грубо вырубленным из известняка ступеням. Но умная Рибс догадалась делать отметки по дороге сюда, следуя за Аббатисой, и теперь уверенно двигалась в темноте. Пылающий факел в ее руках тихо потрескивал. Она накинула на себя красную рясу одной из погибших послушниц и надела сандалии. Перед глазами Чарли мелькали ее спутанные рыжие волосы.

— Сюда, — то и дело шептала она, указывая верное направление.

За ними шагала костяная ведьма — смуглая девушка с черными косами и монеткой на шее, которая однажды пыталась убить Чарли, а теперь убила мальчишку Майку; та самая, которая расхаживала с другром и вынюхивала их тайны. За ее спиной мягко постукивали осколки костей и черепов, образуя причудливую процессию.

Чарли размышлял над тем, что, должно быть, сошел с ума, раз доверяет ей. Но как бы на его месте поступил Мар? Ответ был очевиден. Где бы сам он, Чарли, находился сейчас, если бы Элис, Маргарет Харрогейт и тот же Мар не дали ему шанса проявить свои лучшие качества? Шанса стать чем-то большим, чем он был?

Ладно, он готов пока довериться этой девчонке, но стоит ей сделать лишь один неверный шаг…

У самого входа в галерею с орсином в куче конечностей лежали послушницы. Рибс проскользнула мимо них, высоко подняв факел, и Чарли сразу понял, что здесь что-то произошло. Прислонившись к дальней стене и вытянув ноги, сидела Элис с испачканными кровью лицом и волосами. Она держала что-то на коленях, а в нескольких шагах от нее неподвижно лежала Адра Норн. В мерцающем свете можно было разглядеть, как руки орсина откинулись назад и согнулись в запястьях, как сотни ног какого-нибудь раздавленного экзотического насекомого. В воздухе висели пыль и дым.

— Не торопись, — сказала Элис.

Подойдя ближе, Чарли увидел, что в руках она держит кальцинированный камень размером с мужской кулак, весь испещренный крохотными трещинами, из которых сочилась ледяная черная кровь.

Сердце глифика.

— Другр… — поморщилась Элис. — Здесь был другр. Та самая женщина-другр Джейкоба Марбера… Она вырвала сердце и… прошла через орсин…

Схватившись за голову, Чарли осмотрелся. Футах в шести стояла костяная ведьма с поблескивающими в свете факела костяными пальцами и с мрачным, потрясенным лицом. Затем Чарли перевел взгляд на Аббатису, которая не походила на мертвую.

— Но у нее не было пыли, — сказал он. — Пыль до сих пор во мне. Как же она прошла? Разве ей не нужно…

И тут он заметил, как осторожно Элис прижимает руку к своему боку, и понял: другр забрала испорченную пыль из ее раны — из той самой раны, что нанес ей Джейкоб Марбер в поезде по дороге в Шотландию. Лицо Элис посерело, в глазах отсвечивала боль.

— О боже, — прошептал он, опускаясь на колено. — Ты как?

Элис махнула другой рукой.

— Так что, орсин открыт? — спросила Рибс, не расслышав их слов. Подойдя ближе, она легонько ткнула Чарли в плечо. — Значит, у миссис Фик и Дейрдре получилось. Тогда давай, иди, Чарли. За Марлоу.

Чарли кивнул — сначала медленно, затем быстрее — и снова посмотрел на распростертое на полу тело Адры Норн, вспомнил темный колодец и ледяную воду. Если в мире есть справедливость, то она никогда не проснется. Но этот мир не создан для справедливости, уж в этом он давно убедился.

— А вы с Рибс как? Продержитесь здесь?

Рибс положила ему на плечо маленькую ладонь. От нее исходило на удивление доброе, простое человеческое тепло.

— Иди, — повторила она нежнее. — Мы не сможем запечатать его, пока ты не вернешься с Марлоу. Неизвестно, что может произойти за это время. Но об Аббатисе не беспокойся. Мы справимся. Иди.

Лишний раз повторять не требовалось. Поднявшись, Чарли продрался через скопление рук с когтистыми пальцами — разваливавшихся, распадающихся на куски после того, как из них вынули сердце глифика. Орсин представлял собой нечто вроде прямоугольного бассейна из известняка, подобно римской бане, и чем-то походил на то, что Чарли видел в Карндейле. Гладкие ступени спускались в темную илистую воду, совершенно не отражающую свет. Вода была густой, как желе, и на ее поверхность медленно всплывали пузырьки. Пока он смотрел на воду, гладь ее дрогнула и поднялась на дюйм, окрасив стены бассейна.

— Чарли, ты просто… — начала Рибс.

— Что?

— Постарайся… ну это… не умереть.

Чарли обернулся и серьезно кивнул. Вспоминая, как вздымалась вода в орсине Карндейла, как кричали там духи мертвых и как разрывалось сердце глифика, он погружался в грязную воду и ощущал, как холод окутывает его лодыжки, колени, поднимается к груди. Татуировки у него на коже бешено извивались, ослепительно сияя, и Чарли беспокойно оглянулся. Рибс стояла у края бассейна. Затем он вдохнул полной грудью, закрыл глаза и опустился еще глубже.

Края одежды медленно плавали вокруг. Было темно. Чарли осторожно нащупывал ногами уходящие далеко вниз ступени. В ушах стоял гул воды снаружи и крови внутри. Легкие разрывались. Его охватил ужас, похожий на тот, когда он захлебывался в колодце Аббатисы. Чарли показалось, что он тонет, что не сможет идти дальше. Но он сделал шаг, другой, третий.

«Мар! — подумал он. — Я иду! Ты только держись!»

И когда он уже не мог сдерживать дыхание, вокруг него появилось слабое зеленоватое свечение, и окружала его уже не вода, а воздух, темный и густой, но этой темнотой можно было дышать. Легкие заполнил запах копоти. Во мраке вырисовывались слабые очертания лестницы, вращающейся и уходящей все дальше вниз.

С одной стороны шла стена, Чарли на мгновение коснулся ее пальцами и тут же отдернул руку. Постепенно он осознал, что находится в огромном помещении, а лестница выходит на грубый каменный пол, покрытый лужами. Тяжело дыша, он упал на колени.

У него получилось. Он вернулся в мир мертвых.

«Вряд ли этим стоит хвастаться», — подумал он.

Поднявшись на ноги, он попытался собраться с мыслями. В тишине раздавалось только его собственное хриплое дыхание. И еще где-то капала вода. Татуировки до сих пор ярко сияли. На некотором отдалении клубился слабо светящийся серебристый столб тумана. Чуть дальше мерцал еще один. По спине Чарли пробежал холодок: это были духи мертвых, парящие в этом месте.

Он осторожно шагнул в сторону. Он знал, насколько они голодны.

Тусклый свет с одной стороны намекал на выход. Чарли поспешил к нему, тихо поскрипывая ботинками. Несмотря на то что этот мир он помнил лишь отрывочно, он все равно казался ему до жути знакомым. Вышел Чарли на серый, окутанный туманом берег острова на черном озере. Позади него возвышалось длинное каменное здание, красивое, но заброшенное и поросшее мхом. И тут Чарли с содроганием понял, где находится. Это был остров на озере Лох-Фэй, чуть дальше поместья Карндейл. Остров с развалинами монастыря, где жил и умер мистер Торп по прозвищу Паук.

Или какой-то искаженный вариант этого острова. Вода в озере была вязкой и ядовитой на вид, а сам окутанный туманом монастырь мерцал и менял очертания: величественные постройки превращались в развалины и наоборот. Но золотого дерева нигде не было видно. На дальний берег озера вел низкий перешеек.

Туман рассекала гребная лодка с тихо плещущейся о ее борт водой. На корме стояло некое существо, угловатое и высокое, закутанное в одежды. Оно откинуло капюшон, и Чарли разглядел похожую на череп голову, глаза которой застилали клубы черного дыма. Это существо, кем бы оно ни было, посмотрело прямо на него.

Чарли попятился в туман. Почва на острове была болотистой и мягкой — казалось, что озерная вода постепенно разъедает его. Чарли оглянулся, но лодка с существом уже исчезла.

Если это действительно тот самый остров, то, возможно, на том берегу стоит и поместье Карндейл. Но уже сейчас Чарли ощущал, как изменился этот мир и насколько неопределенными будут его ориентиры. Чарли потер руками глаза. Где-то в этом ужасном, опасном месте находится Мар. Чарли не знал, как его найти, но у него возникла смутная идея пойти по следам той женщины-другра, с которой общалась костяная ведьма и которая якобы была матерью Мара. Она могла бы привести его к нему. Вот только сначала нужно было ее догнать.

Чарли поспешил вниз, к идущему через озеро перешейку, стараясь смотреть только прямо перед собой, и с облегчением вздохнул, когда из тумана показался покатый берег. Мир был спокоен. Поднявшись по берегу, Чарли различил знакомые очертания поместья Карндейл, его древнюю крышу и разрушенные шпили.

«Черт бы его побрал, — мысленно пробормотал он. — Эх, Мар, и почему же мы всегда возвращаемся сюда?»

У поместья он сошел с тропинки, не желая приближаться к воротам, которые стояли не совсем там, где в реальной жизни, а ведущая от них гравийная дорога была более узкой и с многочисленными ямами. Туман поредел. Услышав тихий стон, Чарли скользнул за затонувшую в грязи телегу и попытался рассмотреть вход в поместье.

Ворота стояли открытыми. Но с окружающей особняк стеной было что-то не так. Она извивалась и корчилась, будто живая. И тут Чарли разглядел привязанных друг к другу призрачных существ. Дыхание перехватило.

Никаких следов Марлоу заметно не было. Но другр должна была пройти здесь. Чарли уже осторожно двинулся по жухлой траве, направляясь к опрокинутому пьедесталу, когда впереди раздался вопль.

Кровь застыла в его жилах. Этот звук был до жути знакомым. Кричать так мог только кейрасс.

Но почему он здесь, а не на сицилийской вилле? Чарли вдруг охватил страх — страх за Комако, Оскара и всех детей. Он рискнул подобраться поближе и оглядеться. Прямо за воротами действительно стоял кейрасс, огромный и грозный, рассекающий хвостом густой воздух. Чарли не сразу понял, что того окружают три огромных другра. Самый высокий и массивный, со множеством пальцев, стоял за спиной кейрасса, обхватив его за горло и лапы так, чтобы обнажилось брюхо. Второй другр, с горящей дырой в груди, держал две другие лапы кейрасса, рычавшего и кусавшего воздух. Третий другр, покрытый похожими на язвы немигающими глазами, склонился над ними всеми и длинным когтем провел по груди зверя до живота.

Кейрасс грозно зарычал и снова издал вопль. Его четыре глаза превратились в щелочки.

Тысячеглазый другр выпрямился, разжал челюсти кейрасса и запустил одну свою длинную тлеющую руку глубоко ему в горло. Кейрасс задыхался, в панике дергал задними лапами и бешено размахивал хвостом. Чарли едва не вырвало. Наконец другр вытащил из кейрасса что-то темное и угловатое, с чего падали капли влаги, и поднес эту штуку к свету. Это были два ключа, причудливые и тяжелые на вид, сверкающие в жутком тумане. Клависы.

Кейрасс тут же затих и, казалось, уменьшился, съежился до размеров кошки.

Чарли захотелось крикнуть: «Нет! Оставьте его в покое! Оставьте его в покое!»

Но он не мог произнести ни слова. Ему оставалось только с ужасом наблюдать, как другр с дырой в теле достал клетку из металлических прутьев, засунул в нее кейрасса и запер дверцу. Затем все трое, окруженные клубами дыма, зашагали внутрь, мимо ворот, приближаясь к Чарли. Войдя на территорию поместья, они преобразились, и у Чарли перехватило дыхание. Каждый другр стал человеком — или почти человеком. На всех были накинуты черные плащи; один в шляпе и кожаных перчатках, другой в выцветшей жилетке и высоких сапогах. У шедшего впереди и державшего ключи мужчины не было глаз — это Чарли разглядел совершенно точно. Но двигался тот уверенно, словно обладал каким-то другим зрением. Они прошли мимо присевшего на корточки Чарли, не заметив его.

У дверей в главный дом они остановились и повесили клетку с кейрассом рядом с двумя другими свисающими с цепей клетками. Кейрасс казался теперь совсем маленьким — размерами едва ли не больше обычной домашней кошки. Бедняга в ужасе прижался к задней стенке клетки. Другры же некоторое время стояли полукругом возле входной двери в грозном, наводящем непонятный ужас молчании. Потом безглазый произнес несколько гортанных слов, будто завершая некий ритуал, поднялся по ступенькам, вставил клависы в замочные скважины над скрещенными молотками и повернул каждый трижды. Повернул с трудом, как будто наваливаясь на ключи всем своим весом. Из третьей замочной скважины с золотым ободком в центре герба уже торчал клавис. Внезапно створки массивной, словно крепостной, двери дрогнули и с визгом петель распахнулись. И за ними, вопреки ожиданиям Чарли, оказалась не пустота и не чернота. Из них вырвалось голубое сияние — то самое сияние, какое он ни за что не спутал бы с другим. Сияние его самого дорогого друга.

Все здание содрогнулось. Послышался низкий рокот, который становился все громче, а затем резко затих. Другры снова обрели свой истинный облик чудовищных созданий с рогами. Туман вокруг поместья заклубился, как будто на ветру. В небе показались красноватые полосы.

Один за другим другры поднимались по ступеням и заходили внутрь здания, исчезая в голубом сиянии. Чарли охватила дрожь.

Потому что он понял, куда ему нужно идти.

Джета смотрела, как Чарли Овид погружается в грязь орсина, как поднимаются на поверхности полы его рубашки. Наблюдала за тем, как он опускается под воду и исчезает.

И у нее болело сердце при мысли о том, что он готов пойти на что угодно, в какой угодно ужасный мир, чтобы только найти друга и вернуть его. Она впервые видела вживую такую самоотверженность. Она вдруг ясно осознала, что сама была лишь игрушкой, инструментом в руках Рут, Клакера Джека и прочих, озабоченных только собственным выживанием и преследованием личных интересов. Она позволила использовать себя, доверившись им.

На ее лице и руках мерцал свет факела. Она стояла чуть в стороне от женщины по имени Элис и нахальной девчонки по имени Рибс, облаченной в рясу послушницы, ощущая привычную тягу окружающих ее костей и их глухое биение у себя в голове.

По подземным галереям к ним спешили послушницы; она ощущала их передвижение, слышала мягкий скрежет их костей в плоти. Повалив на пол выстроенные вдоль стен штабеля костей, Джета постаралась закрыть ими проход.

От этого усилия она едва не задохнулась.

И тут увидела, что Аббатиса — высокая женщина с мрачным вытянутым лицом — поднимается на ноги. Со стороны Элис раздался щелчок револьвера, но было понятно, что пуля ничего не сделает с хаэланом, как и факел. Джета вспомнила, с каким нетерпением Майка ждал появления Аббатисы.

— Это еще… что такое… — пробормотала Аббатиса низким и сердитым голосом.

Пройдясь вдоль орсина, она заглянула в его темные воды и обернулась.

— Элис Куик, отдай мне сердце глифика… И что это за девчонки?

— Они со мной, — строго ответила Элис.

Джета внезапно ощутила благодарность и сжала кулаки. В воздух метнулись и грозно повисли острые осколки костей. Краем глаза Джета увидела, как исчезает Рибс, а ее мантия падает на пол.

Глаза Аббатисы загорелись.

— Ну что ж, прекрасно. Цирковые трюки и развлечения. Но пока орсин открыт, один лишь Бог знает, что может через него пройти. Дай мне сердце, юная Элис. Позволь мне починить то, на что хватит моих сил. Времени мало.

— К черту все это, — ухмыльнулась Элис, поднимая револьвер. — И к черту тебя.

В галерее воцарилась тишина, прерываемая лишь едва слышным журчанием.

— Ты же понимаешь, что я могу убить вас всех, — тихо сказала Аббатиса.

— Попробуй и посмотрим, — раздалось откуда-то из темноты фырканье Рибс.

— Отойди, Адра, — сплюнула Элис.

Но следуя за взглядом Аббатисы, черные воды поднялись к краям орсина и начали растекаться, превращаясь в гнилостную жидкость. Вода медленно заструилась по полу.

И тут посреди бассейна зашевелилось нечто чудовищное, с гребнем. Джета не сразу увидела, как над известняковым бортиком поднялась костлявая рука. Рука, от костей которой не ощущалось никакой тяги. Или тягу ее заглушало общее безумие этих катакомб. Джета в страхе попятилась.

Из воды поднялось существо, от плеч и рук которого исходил мерзкий дым, — тварь в капюшоне, огромная, окутанная тьмой, с единственной различимой в свете факела злобной ухмылкой. По груди и рукам существа извивалось нечто червеобразное. Цепь, тяжелая и скользкая. Тварь нависла над ними, вращая черепом и словно принюхиваясь к ним, к их теплой крови.

— Это еще что такое… — пробормотала Элис.

— Карикк, — с ужасом прошептала Аббатиса.

В ее голосе слышался такой неподдельный страх, что Джета испугалась еще больше.

— Орсин пропал…

Но Джета не бросилась бежать, как и Элис. Суровая женщина лишь подняла факел в свободной руке повыше и держала его как оружие.

— Там все еще находится Чарли, — мрачно сказала Элис. — Будь я проклята, если еще раз потеряю этого мальчишку.

Карикк приподнялся еще выше и неуверенно перешагнул бортик бассейна, заскрежетав черепом по потолку. С его туловища нелепыми складками свисала одежда, и Джета вдруг с удивлением поняла, что это вовсе не ткань, а кожа. Вокруг существа продолжал клубиться дым. Двигаясь, оно издавало щелкающие и хлюпающие звуки, а потом откинуло капюшон, показав бледное и худое лицо с темными дырами вместо глаз.

В этот момент Джета осознала, что Аббатиса исчезла — с неимоверной силой прорвалась через кучу костей, которыми она завалила выход, и скрылась в катакомбах. Исчезли и ее послушницы. Остались только они с Элис и Рибс.

— Эй! — послышался звонкий голос невидимки, и карикк завертел головой в поисках его источника. — Проваливай-ка… ты… отсюда!

Из темноты вылетела огромная бедренная кость, зацепившая голову твари и заставившая карикка наклониться в сторону. За первой полетела вторая, врезавшаяся в ту же часть головы. Столь мощный удар мог бы раздробить череп человека, но карикк не упал, а лишь гневно махнул рукой. С его запястья с лязгом взметнулась цепь, вырвавшая очередную бедренную кость из рук невидимой Рибс.

А потом карикк откинул голову и заверещал.

В жилах Джеты застыла кровь. Это был леденящий душу звук, полный отчаяния и потусторонней жути. Отражаясь от стен небольшой галереи, он усиливался и едва не разрывал уши.

Карикк двинулся вперед, шлепая по прибывающей из орсина черной воде. Он широко раскинул руки, и с его запястий сорвались оба конца змееподобной цепи. Элис замахала перед собой факелом и закричала, пытаясь отпугнуть тварь, а потом отпрыгнула назад. Карикк же побежал вперед.

Но на самом краю разлившейся лужи затормозил и вновь заверещал. Концы цепи рванули дальше. Элис прижалась к дальней стене, и карикк ее не достал.

Тут Джета заметила, что исходящий от твари дым имеет тот же мерзкий темный оттенок, что и жидкость в орсине; с каждым шагом твари жидкость как будто шипела и бурлила.

— Вода! — крикнула девушка. — Ему нужна вода. Оно не может покинуть воду! Она придает ему силы! — И обрушила на тварь целый ливень костяных осколков в попытке вывести ее из равновесия.

Краем глаза она увидела, как к голове карикка метнулась еще одна огромная бедренная кость, но чудовище успело перехватить ее рукой, а затем длинная цепь обвила невидимое тело Рибс и потащила ее к твари. Послышались крики Рибс, брыкающейся и борющейся с существом, а потом карикк взял невидимку под мышку и, словно удовлетворившись содеянным, вошел в орсин и стал спускаться в него.

— Рибс! Рибс! — кричала Элис, размахивая факелом, и зашлепала по вонючей луже, устремляясь к карикку.

Но остановить его она не успевала. Тогда Джета упала на колени, задрожала всем телом и перестала сопротивляться тяге всех костей из этой галереи — костей давно умерших в своих пыльных снах, костей недавно погибших послушниц, всех их. Пусть их песня наполнит ее уши черным порывистым ветром, пусть на ее призыв откликнется как можно больше костей — больше, чем она сможет выдержать, — и пусть они хороводом окружат карикка, пытающегося утащить бедную Рибс в мир мертвых. Глаза Джеты налились кровью, и кровь же струйками вытекала из ноздрей и ушей. Ее трясло, но она заставила себя поднять голову. Перед ее взглядом предстала огромная паутина костей, переплетавшихся причудливыми узорами по всей поверхности орсина и удерживающих карикка на одном месте, несмотря на то что он бешено метался и бил по ним цепью. Костей становилось все больше и больше, они сгрудились по бокам твари и подтолкнули ее вверх, перекинули через бортик и повалили на пол галереи. Карикк бил их кулаками, сокрушая в пыль, но они уплотнились в стену, заставлявшую его шагать назад, пока наконец он не ступил на сухой участок. И тут карикк пошатнулся, послышался яростный крик Рибс, а затем вырвавшаяся из цепи карикка невидимка проявилась в полутьме и побежала прочь.

В этот момент размахивающая факелом Элис Куик с убийственной решимостью шагнула вперед и вонзила факел глубоко в причудливую, похожую на кожу одежду существа. Карикк с воплем вспыхнул.

Джета рухнула на холодный каменный пол и застонала, но в голове у нее на удивление было легко. В мерцающем свете над ней склонилась Рибс с бледным лицом и прилипшими к порезу на виске рыжими прядями, но с ярко горящими глазами.

— Ого! Ну ты даешь! — переводя дух, улыбнулась она.

Тем временем сияние стоявшего в библиотеке Карндейла Марлоу стало таким ослепительным, как никогда раньше. От него волнами исходило тепло. Но сам мальчик был напуган своей странной силой, и страх этот словно пылал внутри него. Марлоу заполз под стол и прижал колени к груди. Библиотека почти растворилась в сиянии.

Первый Талант шагал к нему, повернувшись боком и прикрываясь руками, как будто сияние Марлоу доставляло ему боль. Полы накинутой на него ночной рубашки мягко колыхались. Прижатые к груди искалеченные руки казались восковыми обрубками, но глаза оставались холодными и голодными.

Мысли в голове Марлоу путались. Он понимал только, что нужно бежать. Однако ноги его не двигались, не подчинялись ему — настолько его сковал страх. Закрыв глаза, он молился о любой помощи, какой угодно.

В этот момент поместье замерцало, по комнате пошли волны, и особняк стал будто смещаться в сторону. Первый Талант остановился и огляделся. Одна стена по-прежнему была библиотечной, с выстроившимися вдоль нее дрожащими в сиянии книжными шкафами. Но прямо перед Марлоу стоял длинный обеденный стол из другой комнаты дома. А слева виднелись окна солнечной веранды, где был так ужасно изуродован доктор Бергаст.

И тут пол затрясся, будто все поместье Карндейл разваливалось на части. Марлоу в страхе сцепил руки на коленях. По дому пронесся глубокий низкий рокот, похожий на удары огромного барабана, а затем стих.

Что-то поменялось. Марлоу это чувствовал.

Он вылез из-под стола, оказавшись вновь на солнечной террасе. Повернувшись, он увидел нависшего над ним Первого Таланта с по-прежнему изуродованными руками. Все почти тонуло в ярком сиянии.

— Мар… лоу… — прорычал Аластер Карндейл, словно пробуя имя на вкус.

В голосе его ощущался гнев. В этот момент из ослепительного сияния вырвалось нечто схватившее Первого Таланта и потащившее его назад, едва не повалив на пол.

Это был искалеченный доктор Бергаст, испустивший жуткий вой. Марлоу в ужасе отпрянул. Пустые глазницы старика налились кровью, как и его рот, но все же каким-то образом ему удалось броситься Карндейлу на спину, словно он точно знал, где она находится. В руке у доктора был зажат нож, который он раз за разом погружал в грудь, шею и живот древнего таланта.

Карндейл извивался в агонии. А Марлоу, такой маленький в сравнении с боровшимися рядом с ним не на жизнь, а на смерть пожилыми мужчинами, вскочил на ноги и побежал. Глаза его застилали слезы.

Поместье вновь сомкнулось вокруг него, пропуская его через бесчисленные двери, за которыми открывались случайные комнаты — как будто тасовали огромную колоду карт. Как будто дом искал то место, куда Марлоу нужно было попасть. Стены дрожали. Распахнув застекленные двери, Марлоу вдруг оказался в фойе — огромной прихожей Карндейла со стенами и полом из темного камня, с черным камином, с освещенными витражами над лестницей. Исходящее от мальчика сияние озаряло все неземным голубым светом. Но кое-что здесь изменилось. Створки огромной входной двери были распахнуты. Из скважины над гербом торчал третий ключ. За пределами дома виднелся мир мертвых с клубящимся туманом, колыхающимся, словно волосы на ветру. Прямо перед Марлоу находился выход.

Но тут, поднявшись по ступеням друг за другом, в фойе вошли три другра, грозные, огромные, с оленьими рогами. Их когти заскрежетали по каменному полу, а поместье, казалось, задрожало под их тяжестью. Они стояли, тихо фыркая и озираясь по сторонам, под их ногами оседала черная копоть.

Они вошли в тюрьму.

Марлоу повернулся, чтобы убежать. Но застекленные двери, через которые он сюда попал, исчезли. Откуда-то из глубины дома послышался приглушенный рев разгневанного Первого Таланта. Марлоу понимал, что доктор Бергаст не сможет надолго задержать его.

Другр со множеством глаз по всему телу шагнул вперед и открыл широкую пасть с маленькими квадратными зубами, похожими на коренные зубы ребенка, только их было несколько десятков. Марлоу содрогнулся.

Монстр вытянул три руки.

И остановился. Через открытые двери внутрь просачивался тяжелый черный дым, плывущий по каменному полу и клубками сгущавшийся у ног другров. Сердце Марлоу едва не выскочило из груди.

Затем он увидел, как из верхней части дверного проема, неторопливо, с хищным размахом, спускается темная тварь, мягко цепляясь за створки и косяки своими многочисленными руками.

Это был четвертый другр.

Огромный, рогатый, окруженный клубами дыма, похожими на огромные крылья. Каким-то образом Марлоу узнал, кто это, — узнал без всякого объяснения. Он ощущал, как его окутывает странный аромат. Это была другр, соблазнившая Джейкоба Марбера и выслеживающая его все эти годы. Существо из его кошмаров. Его мать. Наконец-то представшая перед ним.

И страх, словно вбитый в грудь маленький гвоздь, с каждым ударом сердца Марлоу становился все сильнее и сильнее. Она пришла за ним. Она пришла за ним.

Их взгляды пересеклись. От нее исходило некое подобие любви — черной, темной любви, противоположности светлого и теплого чувства. Любви, которая хотела поглотить его всего, которая, словно ледяным ветром, обжигала его, заставляя щеки пылать.

Один из другров медленно повернулся к ней лицом. Она же постепенно заполнила весь дверной проем стеной тьмы, на фоне которой сверкали одни лишь глаза, не отрывающиеся от Марлоу, а затем стремительно бросилась вперед.

Вокруг ног других другров сомкнулась пыль, она дернулась — и они повалились на каменный пол. Женщина-другр яростно поволочила их к выходу, стуча их черепами по полу и косякам. Она швырнула одного за другим наружу, через двор, за пределы поместья. С ее тела стекали змееподобные канаты из сажи и пыли, бессчетное их количество; устремляясь вдаль, они обвивались вокруг горла, рук и ног других другров. Но те чудовища тоже обладали необычайной мощью и сопротивлялись изо всех сил. Другр с горящей дырой в туловище сжигал веревки, едва они успевали подползти к нему. Но их противница явилась сюда не одна; из-за застрявшей в грязи телеги высунулась вторая фигура, поменьше, размерами с обычного человека. Протянувшаяся от нее толстая веревка пыли прыгнула на другого другра, душа его.

Марлоу осторожно подошел к выходу. Исходящее от него сияние не ослабевало. Дерево косяка под его ладонью зашипело, словно под куском раскаленного металла. Вдруг он услышал свое имя.

— Мар! — донесся до него как будто очень далекий голос. — Мар! Мар!

Крик раздавался со стороны второй фигуры. Это был Чарли — его Чарли, в разодранной до лохмотьев рубахе, с пылающими голубым огнем руками и с клубящейся вокруг кулаков темной пылью. Чарли Овид, бегущий к нему сквозь туман.

Он пришел за ним. Все-таки пришел, как и обещал.

Охваченный ярким голубым сиянием маленький мальчик выглядел необычайно свирепым и грозным. Его худенькие ручки и грудь были обмотаны обрывками ткани, щеки заляпаны кровью; дикий взгляд говорил о бог весть чем изувеченном разуме, и все же, как только Чарли схватил его и прижал к себе, Мар разрыдался.

Мар, который был жив, который находился здесь, рядом, маленькое тельце которого билось в рыданиях. Отступив на шаг, Чарли осмотрел его, но не увидел опасных ран и снова обнял, ощущая горячие слезы в своих глазах.

Над ними скрипел и трещал Карндейл. Рядом с ужасающей свирепостью метались и оглушающе вопили другры. Серый туман мертвого мира сгущался вокруг них. Чарли понимал, что они должны идти. Немедленно. Что-то большое и тяжелое врезалось в стену поместья, поднялось и снова ринулось в бой.

Чарли присел, озираясь по сторонам, не понимая, что происходит. Возле двери медленно покачивалась на цепи клетка с кейрассом. Вытянув руку, он отцепил ее и поставил на ступени. Внутри сидел съежившийся кот, казавшийся совсем маленьким. Марлоу вцепился в рукав Чарли, будто боясь, что его бросят.

— Нужно бежать, — сказал Чарли. — Там есть выход. Пойдем, пока другры заняты…

Но тут из дверей Карндейла, словно вспышка белого огня, вылетел старик и врезался в женщину-другра, отбросив ее на землю. Старик в ночной рубашке, заляпанной кровью, с окровавленной всклокоченной длинной бородой и такими же волосами, но казавшийся мощным и внушающим страх. Он поднял руки. Те заканчивались нелепыми обрубками, которые вдруг стали утолщаться, превращаться в кисти с постепенно вытягивающимися пальцами, в два сильных белых кулака. Чарли понял, что перед ним хаэлан. Старик же мгновенно притянул к себе хлыст из черной пыли и внезапно исчез из виду. Не охваченной ужасом частью своего разума Чарли понял, что это был Первый Талант — тот самый, которого все боялись. Обладатель всех пяти даров.

Вдруг старик появился вновь и рванул к сражавшейся женщине-другру, впился когтями в ее плоть, опутывая ее веревками из пыли.

— Чарли? — дернул его за рукав Марлоу. — Чарли? Мы же не можем здесь оставаться. Бринт заберет нас…

Послышался звук, похожий на шипение воды в трубе. Рядом с ними, мерцая, совсем близко стоял дух. Дух умершей женщины огромного роста.

— Марлоу, — прошептала она. — Сюда. Идем.

— Это Бринт, Чарли, — сказал Марлоу. — Она все время была здесь. Ты помнишь Бринт?

Но Чарли смутно помнил дух, который вел их через город мертвых, когда настоящий Карндейл еще стоял на своем месте, а их преследовал Джейкоб Марбер.

— Нам нужно добраться до орсина. На острове, — сказал он.

— Сюда. Идем, — повторил дух.

Бринт повела их по дальнему краю поместья, через гниющую траву. Дойдя до поворота, Чарли оглянулся и увидел, как старик в окровавленной ночной рубашке впечатывает оба кулака в женщину-другра, которая спасла Мара, — прямо ей в грудь, — а потом взваливает ее на плечи. И как она, беспомощная, бьется в его хватке.

А после Чарли побежал, держа руку Мара в своей. Так они преодолели всю дорогу от Карндейла, соскальзывая с гниющих склонов, падая, поднимаясь и продолжая торопливо бежать дальше. При этом Чарли упорно держал в другой руке клетку с кейрассом, которая больно стучала о его ногу, но не переставал следовать за духом Бринт.

Затем туман на мгновение рассеялся. Перед ними показалась коса суши, пропитанная черной озерной водой, и остров за ней. Бринт уже плыла над перешейком. Чарли с Марлоу побежали по хлюпающей жиже в клубящемся холодном тумане. Замедлив ход, Марлоу разжал руку, остановился и потряс головой. Лицо у него заметно посерело.

— Раньше здесь не было острова. Я сам видел. Не было…

— Мар, нам нужно идти дальше, — настойчиво сказал Чарли.

Но маленький мальчик продолжал смотреть на него широко распахнутыми глазами. Вокруг них тихо плескались воды озера.

— Ты настоящий? Настоящий Чарли?

Чарли сглотнул вставший в горле комок, пытаясь перевести дыхание.

— Потому что Бринт — это не совсем, на самом деле, Бринт, — продолжил Марлоу.

— Я — это я. Я — Чарли.

— Если это не так, то скажи правду. Пожалуйста, скажи. Потому что я не могу… — И он быстро заморгал, вытирая лицо порванным рукавом. — Скажи правду.

Чарли замялся. Позади них над крышей кошмарного Карндейла клубился туман. В другой стороне, совсем рядом, на острове, возвышался монастырь. Можно было просто схватить Марлоу за руку и потащить дальше. Но он не стал этого делать. Вместо этого он поставил клетку с кейрассом на землю, осторожно опустился на колени в грязь и посмотрел Мару прямо в лицо.

— Иногда бывает так, что ты точно ничего не знаешь, — мягко начал он. — И тогда нужно просто доверять своему сердцу. Ты сам научил меня этому давным-давно. В доме миссис Харрогейт на Никель-стрит-Уэст. Помнишь? Тебе придется решать самому, Мар. Если бы я мог сказать какое-то секретное слово или как-то иначе доказать, что это я, то, конечно же, я это сделал бы. Но не могу. У меня есть только вот это, — он протянул пустую руку ладонью вверх. — Ты либо берешь ее, либо нет. Но ты должен принять решение. Потому что у нас нет времени.

В тумане за ними что-то промелькнуло — что-то большое, темное, направляющееся к озеру. Кейрасс мяукнул, тихо, по-кошачьи.

Наконец мальчик положил свою маленькую руку, теплую и мягкую, на ладонь Чарли.

— Ну что ж, хорошо, — прошептал Чарли, крепко сжимая руку Марлоу. — А теперь пойдем, ладно?

Марлоу кивнул. Подхватив клетку, Чарли направился к монастырю, то и дело тревожно оглядываясь и словно ощущая, что их ждет дальше.

Туман впереди расступился, и из него выплыла высокая фигура. Чарли пронзил страх. Это было то самое существо с зубастой ухмылкой, худое, как скелет, и в капюшоне, которое он видел в лодке на озере. Оно двигалось неторопливо, но почему-то с каждым шагом становилось гораздо ближе. Чарли понял, что им от него не убежать.

— Мар, бери кейрасса, — прошептал он. — Беги к орсину. Я за тобой.

И повернулся, притягивая к себе всю пыль, какую только мог найти. Заставляя себя усилием воли оставаться на месте.

Но рядом с ними вдруг проявился мерцающий призрак Бринт.

— Иди с Марлоу. Я задержу карикка. Идите, — произнес призрак.

— Но… он же убьет тебя, Бринт, — сказал Марлоу. — Ты сама так говорила.

— Я уже мертва, — ответила Бринт. — А так это будет милосердие. Идите. Не оглядывайтесь. Обещайте.

Чарли кивнул и поднял клетку.

— Обещаю, — хрипло сказал Марлоу.

И они побежали по скользким камням к темному входу в пещеру. Позади них послышался крик. Чарли остановился, обернулся и увидел, как карикк размахивает своими цепями, рассекая воздух, стараясь попасть по преграждающему ему путь серебристому сгустку. Но Марлоу, сдерживая свое обещание, не оглянулся, а лишь с силой дернул Чарли за руку, увлекая его в темную пещеру. Внутри не было ни единого духа мертвых. Каменные ступени поднимались во тьму.

Марлоу посмотрел вверх широко раскрытыми глазами.

— Чарли?

— Ты готов?

Марлоу серьезно кивнул, сжимая его ладонь.

— Только не отпускай меня, ладно?

— Хорошо. Я держу тебя, — сказал Чарли.

И еще крепче сжал маленькую ладошку. Другой рукой он высоко поднял клетку и решительно шагнул в нависшую над ними темную воду, которая не была на самом деле водой и за которой уже виднелись размытые, освещенные мерцающим факелом очертания его друзей — Рибс, Элис, костяной ведьмы Джеты. Он ускорил шаг, а Марлоу деловито последовал за ним.

Далеко внизу, в клубящемся тумане на берегу Лох-Фэй, в самом сердце мира мертвых, стоял Аластер Карндейл, Первый Талант, и смотрел, как посреди озера скрывается в тумане и исчезает остров. Он не злился и не был утомлен. Тело его затекло от долгого сна, но боль была даже приятной. В руках он держал перчатку с тихо позвякивающими сломанными пластинами. Она еще пригодится. Вокруг себя он ощущал тысячи мертвецов, позабытых, уныло парящих в воздухе, и ощущение это, похожее на уколы мелких булавок, тоже доставляло ему удовольствие. Ощущал он и карикков, голодных, лишенных выкачанных из них сил. Как ощущал и испуганный орсин.

Итак, Карндейл открылся. Его темница станет его крепостью. «Пусть приходят, — подумал он. — Пусть попробуют». Где-то в мире мертвецов создавался другой орсин — тот, который доставит его в мир живых, на его законное место.

Задумчиво глядя перед собой, Первый Талант с испачканной кровью седой бородой медленно вращал в руках артефакт. Сальные волосы лезли в глаза. За спиной его сгрудились верные другры, затаившиеся в тумане, ожидающие его приказа.

Но он пока не двигался.

— Марлоу, — пробормотал он.

Его шестая, самая великая сила. То, что было отнято у него, но должно было вернуться. А затем, словно цитируя строчку из какого-то священного текста, он прошептал:

— Кто грядет передо мной, готовя мир к приходу моему?

Туман затих, как и весь затаивший дыхание мир.

В холодном сером свете Аластер Карндейл улыбнулся.

43. Книга освобождения

Мокрые и дрожащие Чарли с Марлоу вышли из орсина в подземную галерею. Глаза их остекленели от невыразимой боли.

Они не сказали ни слова, даже когда Элис, схватив прибывших за руки, протащила их по мутной жиже и забрала у Чарли клетку с кейрассом. Даже когда Рибс погрузила сердце глифика обратно в темную густую воду орсина, после чего Марлоу, маленький Марлоу, едва держащийся на дрожащих ногах и облаченный в лохмотья, сквозь которые просвечивало голубое сияние, вытянул руку и запечатал орсин, отчего вода словно испарилась, а кирпичи бассейна рухнули и рассыпались в пыль. Даже после этого они с Чарли не могли ничего сказать, а лишь дрожали от глубоко затаившегося внутри них холода.

И даже когда их обогрели, накормили и успокоили, даже за весь долгий путь до виллы в Сицилии они так и не нашли слов, чтобы описать, что произошло по ту сторону орсина. Сидя в покачивающемся вагоне поезда, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза, Чарли прислушивался к стуку колес и пытался не обращать внимания на откровенно жалеющих их Элис, Рибс и костяную ведьму. Марлоу, маленький как птичка, прижимался к нему, но, напротив, старался не смыкать глаз, как будто опасаясь, что весь окружающий его мир исчезнет, если он перестанет смотреть на него.

С каждой минутой Париж с его ужасными воспоминаниями оставался все дальше и дальше. Спящий на коленях Элис кейрасс тихо мурлыкал. И только однажды вечером, уже на борту направлявшегося в Палермо парохода, Марлоу рассмеялся в ответ на какую-то глупую шутку Рибс, а Чарли поднял голову и улыбнулся. Ближе к вилле мальчики уже казались вполне живыми и не похожими на ходячих мертвецов. На подъездной дорожке их приветствовали Оскар, Лименион и миссис Фик. С тяжелым сердцем они рассказали о нападении другров. Джета стояла в сторонке, с любопытством посматривая на Лимениона, и только серьезно кивала. Миссис Фик, увидев кейрасса, присела в старомодном реверансе, как будто выражая ему свою благодарность. Чарли оглядывался в поисках Комако, но ее нигде не было видно. Затем прибывших проводили на виллу. По дороге Чарли пытался представить, что произошло здесь той роковой ночью. Все оплакивали погибших, потерянных детей, гувернантку мисс Кроули, всеми любимую мисс Дэйвеншоу.

В саду Чарли наконец набрался храбрости и спросил:

— А где Ко?

Выяснилось, что она ушла в пещеру, расположенную в близлежащих холмах. Вместе с дюжиной детей. Когда Чарли с Марлоу появились на краю освещенной солнцем поляны с пожухлой травой, Ко вышла из пещеры, облаченная во все темное, с распущенными волосами, в тонких серых перчатках без пальцев и грубых мужских ботинках. С подведенными черным глазами.

Марлоу, не выдержав, побежал ей навстречу и прижался к ней. Она долго держала его в своих объятиях и гладила его взъерошенные волосы, ничего не говоря, лишь глядя поверх него на Чарли. За ней в тени пещеры стояли дети-личи, неестественно бледные и молчаливые, и у каждого на шее виднелись три красные полосы. Чарли вдруг ощутил себя необычайно усталым и старым. У него защемило сердце. Марлоу же подошел к ближайшей девочке — это была Зоря, — опустился перед ней на колено и что-то прошептал ей на ухо, а она с нежностью прижалась к его груди. К ним медленно приблизились остальные дети с острыми зубами и печальными, как у Комако, глазами. Вытянув ладони, они гладили Марлоу по рукам, лицу, плечам, как будто были одной большой семьей.

Мисс Дэйвеншоу и гувернантку Сьюзен Кроули похоронили в юго-восточном углу сада с видом на море — вместе с несколькими не воскрешенными Комако малышами. Могилы, расположенные в тени лимонного дерева, украшали небольшие белые камни. Убитого Комако другра сожгли на костре за стенами, а пепел развеяли. На месте костра до сих пор не росло ни травинки. Лименион с Оскаром часто спускались к могилам и ухаживали за ними.

В первые дни Чарли старался не задерживаться на вилле — с утра выходил и гулял по пыльным дорогам или стоял у фонтана в саду, осмысляя странные слова Аббатисы о его отце, о нем самом, о том, что ему суждено свершить. Он не говорил об этом никому, даже Комако и Марлоу, а просто вглядывался в небо, желая позабыть обо всех тревогах. Но темная истина не желала исчезать, окрашивая все окружающее в мрачные багровые тона. Рядом с прачечной он нашел выбивающийся из почвы побег золотого вяза, чем-то похожего на то огромное дерево, что росло на острове в Карндейле. Иногда он спускался в подземное помещение, где в окружении цветущих веток спокойно спала Дейрдре, и, положив руку на ее холодную щеку, размышлял о судьбе и о том, что не обязательно должно сбываться то, о чем все говорят.

Кейрасс держался рядом с Элис, забираясь ей на колени или путаясь под ее ногами во время обеда и щурясь всеми четырьмя глазами от удовольствия, когда та гладила его по шерстке.

Элис же, после того как из нее удалили пыль, несмотря на общую слабость, наслаждалась вновь обретенным ощущением целостности. Мысли ее постоянно возвращались к Адре Норн и к матери, жизнь которой испортила эта ужасная женщина, до сих пор разгуливающая где-то на свободе и не испытывающая ни малейшего сожаления по поводу содеянного. Чтобы совсем не завязнуть в грустных мыслях и хотя бы немного отвлечься, Элис, засучив рукава, вместе с Лименионом восстанавливала каменную кладку на балконе. Ей нравилось ощущать здоровую боль в мышцах в конце дня, было приятно погружаться в сон без всяких сновидений.

Кэролайн Фик проводила дни в плетеном кресле на солнце, оправляясь от раны в боку. Свой протез она держала отстегнутым и дни напролет читала. Однажды из Эдинбурга пришло письмо от ее брата Эдварда, в котором, в частности, писалось: «Дарогая Каролайн. Я щаслив, што ты щаслива. Я роботаю каждый ден. В лафке фсе спакойно. Как там малышы?» Отложив письмо, она заплакала.

На деревьях зрели плоды. В сад вернулись птицы.

Дни удлинялись.

И все всегда возвращалось к Марлоу, к Чарли и Марлоу. Они не расставались с утра до вечера, почти не разговаривали. Просто удивлялись тому, что снова нашли друг друга, и были благодарны судьбе за это. А под вечерним солнцем, после ужина и мытья посуды, они выходили к разбитому фонтану в центре сада, где под жужжание насекомых в цветах уже отдыхали сонные Рибс, Джета, Оскар и Лименион. Иногда к ним присоединялась Комако, спускавшаяся из своей пещеры на холмах. Все они были живы и вместе. Их лица и руки освещало теплое солнце, и они откидывались назад, в тень ветвей над головой. Рибс кидала клочки травы в волосы Оскара. Лименион фыркал и тяжело дышал. Джета тихонько напевала какую-то цыганскую песенку из своего детства. Чарли чуть ли не впервые в жизни ощутил томность лета, тем более сладкого от осознания того, что, как и детство, как и сама невинность, оно не может длиться вечно.