Обыкновенные монстры. Из пыли и праха

2. Вызов

Шаркая ногами, старуха прошла под аркой и побрела по мокрому переулку, направляясь к темному моргу. Это была Кэролайн Фик, женщина шестидесяти семи лет, кривая, как оплывшая свеча, некогда покинувшая Карндейл невестой.

То было целую жизнь назад. Теперь из нее не вытащить прошедших лет, засевших в ней, как ржавые кривые гвозди в иссохшей доске. Иногда по утрам ей казалось, что она слишком стара. Слишком стара для того, что от нее требовала жизнь.

И все же она продолжала жить, давно овдовевшая, вечно усталая. Вместе со своим братом Эдвардом она обитала в торговой лавке на площади Грассмаркет, но настоящей ее работой было мрачное исследование талантов. Они с братом ухаживали за семью детьми, размещенными в комнатах над лавкой. За детьми, наполовину превращенными в глификов ныне покойным безумцем; за детьми, потерявшими таланты, но не мужество, в своих попытках сохранить этот мир. При взгляде на них у нее разрывалось сердце. Пальцы на ее здоровой руке покраснели и покрылись мозолями от щелока и уксуса. По дороге она посасывала их, согревая. Половину другой руки она потеряла много лет назад. К культе, среди кожаных ремней и плетений, был пристегнут тонкий клинок ее собственной работы. Руку скрывала широкая зеленая шаль, но кривое плечо и наклон в сторону было не спрятать. Платок был местами залатан, а находившееся под ним синее платье с теперь заляпанным грязью подолом выцвело до серого: вид как у ведьмы из сказки. Сходство с ведьмой дополняло и то, что всю жизнь миссис Фик изучала алхимию и знала наверняка: ни одна вещь не превращается в другую без какой-то потери. Она и сама наблюдала это бессчетное количество раз. Но и в превращениях были свои секреты. Этому ее научили дети, искаженные глифики, которых она любила и среди которых жила. Ей всегда нравилась темнота, влекли тайны и секреты, а здесь, в угольно-черном переулке, освещенном лишь свечными фонарями с дымчатым стеклом, царила настоящая тьма.

Сумерки цвета оседающей на стенах сажи медленно сгущались. Холодало. Хмуро оглядевшись по сторонам и удовлетворенно кивнув, старуха поспешила через дорогу, скрипя сапогами.

Когда она вошла в морг, звякнул колокольчик.

Это место всегда навевало на нее тоску. Внутри было холоднее, чем снаружи. В суровой тишине дрожал слабый свет, отбрасываемый в коридор единственным газовым светильником за прилавком. Все те же два мягких кресла, тот же потрепанный красный шарф на вешалке для шляп, тот же помятый экземпляр «Панча» прошлой осени. Ноздри щекотал тяжелый запах цветов.

Через мгновение из задней комнаты, вытирая руки о кожаный фартук, вышел мужчина. Это был Макрей, хозяин с копной жирных, блестевших в свете фонаря неухоженных волос, с доходившими до плеч бараньими вихрами.

— Миссис Фик, — поприветствовал он ее.

Она кивнула в ответ:

— Я насчет тела. Из Лох-Фэй.

— А мы вас почти уже не ждали. Это недавняя находка, понимаете. Утопленник. Ничего общего с тем пожаром.

— Но все равно послали за мной, — позволила она себе вспышку раздражения.

— Да, послали. Из-за… некоторой необычности. Я вспомнил, как вы спрашивали, не замечали ли мы в них каких-то странностей. Ну так вот, здесь их хватает.

Он явно недовольно почесал запястье.

— Должен предупредить вас, что это нечто неестественное. Дьявольское.

— А я думала, что дьявол плавает получше.

— Ошибаетесь. Вода для него смерть. Я уже говорил вам, что Лох-Фэй — это потустороннее место. Вы и сами это знаете. Мало кто посещает его, да и Карндейл тоже. Чем ближе к его воротам, тем неприятнее ощущения. Мистер Макферсон вырос в тех краях и говорит, что богобоязненные люди даже не смотрели в ту сторону. А еще он утверждает, что этот труп пропитан озерным злом. Сказать по правде, его уже несколько дней назад надо было отправить в известковые ямы. Как подумаешь, что он лежит там, во тьме, так сразу кошки на душе скребут.

— Неизвестность пугает лишь до тех пор, пока не познакомишься с ней поближе, — сказала миссис Фик. — А потом это просто…

— Что?

— Наука.

Похоронных дел мастер горько усмехнулся и приподнял крышку прилавка, чтобы она могла пройти.

— Лучше я вам просто покажу.

Тогда, услышав новость о Карндейле, Кэролайн не сдержала слез. Истинных слез.

Она понимала, что сама была причастна к случившемуся; она читала о трупах, которые один за другим привозили в Эдинбург в полицейских фургонах. В своем воображении она представляла всполохи неестественного пламени по всему каменному зданию и старые таланты, выстраивающиеся цепочкой, пока к ним из темноты выходил Джейкоб Марбер. Она почти слышала, как с тихим грохотом рушится орсин и огонь пожирает древний вяз на острове посреди озера.

Прошло почти четыре месяца, а Кэролайн так и не собралась с духом, чтобы отправиться к развалинам и посмотреть на все своими глазами.

Вот только она продолжала ходить в морг, стоять над мертвецами и платить за их погребение не скупясь. Тяжелее всего было видеть трупы детей, но потрясали ее и тела слуг, садовников, старых талантов — многие из них были ужасным образом изуродованы. Что бы мистер Макрей с помощником ни думали о пожилой женщине в грубой одежде и с покрасневшей от труда кожей, они уважали ее. Некоторых умерших она знала по именам. Другие упокоились в безымянных могилах под стальным небом. Она да ее брат были единственными посетителями, которые ездили в черном экипаже из «Свечной Олбани» на кладбище. Ездили так часто, что кобыла в упряжке научилась сама преодолевать этот путь безо всяких понуканий.

Не проходило и ночи, чтобы она не вспоминала тех воспитанников Карндейла, которые однажды пришли к ней в поисках ответов на вопросы об искаженных глификах. Комако, Рибс, Оскар. Они были полны ярости и уверенности в своей правоте. Она же объяснила им, как можно уничтожить орсин: вырезать сердце глифика и погрузить его в портал. Но она не верила в то, что у них получится. Тогда в ней кипели гнев, злоба и обида на Бергаста. Но кто знает, правильно ли она поступила, учитывая страдания, последовавшие за этим? Иногда, закрыв глаза, она вспоминала то, что случилось, снова слышала панический стук в дверь лавки в ту роковую ночь, снова видела ту американку, мисс Куик, растерзанную и окровавленную, лежащую на крыльце в окружении испуганных детей, среди которых была Комако с друзьями.

Они провели здесь две недели, преследуемые ужасом. Сидели в подвале, теснились в коридорах, бродя по проходам, пока не было покупателей. Достаточно долго, чтобы некоторые из них оправились от пережитого, чтобы самые старшие ученики — Комако, Оскар и Рибс — смирились с тем, что никто больше не выжил. Две недели она варила жидкую кашу и раздавала им черствый хлеб. Две недели ее застенчивый брат Эдвард сидел в своей комнате, боясь показаться им на глаза. Две недели Кэролайн ходила по моргам, а потом вернулась в лавку, чтобы рассказать обо всем Элис Куик. Элис нравилась ей своими твердостью и молчаливостью, но проглядывала в этой женщине и ошеломившая Кэролайн печаль. Печаль, а под ней нечто темное. Именно Элис однажды ночью, проверив барабан своего револьвера, решила отвезти всех на юг, по старому адресу миссис Харрогейт в Лондоне. Для Кэролайн с братом их было слишком много, а площадь Грассмаркет находилась чересчур близко к руинам. Свой план Элис излагала тихо и размеренно. И именно Элис позже сообщила в письме, буквы в котором выводила старательно и усердно, о своих опасениях по поводу другра, который, возможно, и не был уничтожен, и о том, что Кэролайн следует соблюдать осторожность, поскольку ее подопечным до сих пор может угрожать опасность. Хуже того: все они боятся, что в том, другом мире может находиться одинокий мальчик Марлоу.

Кэролайн задумчиво изучила это письмо при свете лампы. Почерк Элис был на удивление плохим. Конверт отправили из Палермо на Сицилии в конце года. Со дня разрушительного пожара в Карндейле прошло четыре месяца. С тех пор не поступало никаких вестей.

Владелец морга провел ее по кирпичному коридору, поднялся по пандусу и вошел в комнату в задней части здания. Обшарпанные и промокшие обои некогда, по всей видимости, были желтого цвета. Кэролайн обратила внимание на узкие столы, свисающие с низкого потолка резиновые шланги и на большой шкаф, в котором не хватало двух ящиков. К стулу был привязан небрежно прикрытый шерстяным одеялом труп женщины с торчащими из рук и шеи трубками. Над телом трудился помощник с длинной, заправленной в фартук, рыжей бородой.

— Никаких документов у этого дьявольского отродья, конечно же, нет, — сообщил мистер Макрей. — Но, думаю, оно пробыло в воде не более одних-двух суток. Либо упало в воду, либо зашло само, если вы меня понимаете. О его пропаже никто не заявлял. Его нашел под скалами местный парень.

— Со стороны Карндейла?

— Да. Может, он ходил туда посмотреть на обгоревшие остатки. Там кое-кто бродил в последнее время — охотники за сувенирами и им подобные. Из-за публикации в газетах эта история привлекла некоторое внимание. Но если я что-то смыслю в этой жизни, никакие достопримечательности он не осматривал. Ни черта подобного.

Мистер Макрей замешкался у ведущей в подвал лестницы.

— Приехал даже инспектор из Лондона. Из Скотленд-Ярда. В связи с происшествием в Карндейле. Я ожидал, ну, разве что священника.

— Я бы не приняла вас за суеверного.

— Можно закрывать глаза, а можно смотреть фактам в лицо, миссис Фик, — бросил на нее мрачный взгляд мистер Макрей. — Говорю же вам, ничего естественного тут нет.

Вынув из кармана две пробковые затычки, он вставил их в ноздри. И еще две протянул ей.

Спустившись по лестнице, владелец морга отпер дверь и снял с крючка закопченный фонарь. Они прошли через большое помещение без окон с белыми стенами и трупами на деревянных полках. Здесь было очень холодно.

Следующая камера оказалась поменьше. Под простыней на столе лежало единственное тело. Мистер Макрей зацепил фонарь за кольцо над столом и вернулся к двери; свет немного помелькал и выровнялся. Мужчина отбросил простыню и отошел в сторону.

Мертвец, разумеется, был голым. Не похоже, что он долго пробыл в воде. Густая черная борода и тяжелые черные брови. На удивление длинные и красивые ресницы. Одна щека изуродована — шрам длиной дюйма в четыре шел от уголка губ к уху. Кэролайн не смогла представить, как можно получить такую травму при падении — нанести ее могло только лезвие. На горле, ягодицах и бедрах виднелись синяки, а на ребрах — следы когтей, как будто на него напало животное. Но не это казалось самым странным. Обе руки и вся грудь были покрыты татуировками.

— Посмотрите внимательнее, миссис Фик, — сказал похоронных дел мастер с порога.

Кэролайн пригляделась и увидела, что татуировки двигаются. Сначала она подумала, что это ей только кажется из-за тусклого света фонаря, но затем поняла, что он тут ни при чем. Татуировки лениво извивались под кожей мертвеца, словно струйки выпускаемого из трубки дыма. Отступив на шаг, она заметила нечто парящее в воздухе примерно на высоте ее лица. Пятно темноты. Она прищурилась. Облачко, похожее на клубящуюся пыль или сажу. Размером с человеческое сердце.

— Летает за ним из комнаты в комнату, — произнес по-прежнему стоявший в дверном проеме хозяин морга. — Куда ни понесешь. Инспектор предположил, что это что-то вроде магнетизма. А на мой взгляд — куда более смахивает на работу дьявола.

Кэролайн слушала вполуха. Она прошагала вдоль тела, перешла на другую сторону и вернулась. В ушах стучала кровь. Ей вдруг стало страшно, ведь она поняла: это труп извращенного повелителя пыли, чудовища Джейкоба Марбера.

Тени в морге тоже тихо двигались.

Кэролайн осторожно вытянула руку и помахала ею над клубочком пыли. Та сразу расцвела голубым сиянием, как будто глубоко внутри нее сверкнула молния. Когда Кэролайн поднесла ладонь ближе, внутри, казалось, поднялся сильный ветер, яростно закручивая сажу и пыль. Кэролайн ощутила слабый холодок на кончиках пальцев, и внутри нее что-то всколыхнулось — такого чувства она не испытывала с далекого детства. Она отпрянула, словно обжегшись. Вытерла пальцы о юбки. Голубое сияние погасло.

— О господи, — прошептал владелец морга.

В свете фонаря его лицо выглядело мрачным и странным.

— Такого никогда раньше не было, сколько бы мы ни исследовали… А мы множество раз проводили по нему руками… Что это, миссис Фик? Что они принесли в мой морг?

Испорченная пыль. Вот что это. Но она ничего не произнесла, лишь попыталась как следует все обдумать. Будь жив Генри Бергаст, он бы неплохо заплатил ей. Но она знала, что и сейчас найдется немало желающих раздобыть эту пыль. Опасных личностей, которым лучше никогда не знать о ее существовании. Например, лондонские изгнанники, безумные в своей ярости. Или та ужасная женщина во Франции, Аббатиса, со своими приспешниками. Те, кто слышал старые истории о потустороннем мире, о том, на что способна его пыль. О том, как пыль делает целым то, что было разорвано на части, как она переписывает язык этого мира.

К этому моменту миссис Фик уже кое-что решила. Она не доверяла себе. Она ощущала, как пыль хочет поработить ее, развратить, как развратила Джейкоба Марбера. Но нельзя было и оставлять ее просто так. Здесь, где ею мог завладеть кто угодно.

Повернувшись к владельцу морга, Кэролайн спросила:

— У вас есть какая-нибудь банка? Флакон? Что-нибудь чистое?

Тот вышел и вернулся с маленьким пузырьком, в котором некогда хранились чернила. Кэролайн осторожно зачерпнула пыль из воздуха. Та будто прилипала сама к себе, и, как только часть ее попала в ловушку, остальная потекла следом. Закрыв бутылочку пробкой, Кэролайн поднесла ее к свету. Внутри словно парило облачко беспорядочно клубящихся крохотных галактик, и все пылинки сверкали на свету, точно металлические опилки. Ее охватило чувство, как будто она спускается с крутого склона, и ей пришлось закрыть глаза, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и быстро засунуть бутылочку за подкладку шали.

— Трудно отвести взгляд, правда? — пробормотал мужчина, набрасывая простыню на труп, на коже которого до сих пор едва шевелились татуировки, и снимая фонарь с кольца. — Если что-то и можно понять на моей работе, так это то, что смерть — это дверь, открывающаяся в обе стороны. Так кем же он был?

Кэролайн ответила не сразу:

— Если верить рассказам, он был опасным человеком. Возможно, даже причиной пожара.

— Так он сделал это нарочно?

— Да, — тихо кивнула она.

Она почувствовала, как свет покидает ее лицо. Долгое время никто ничего не говорил.

— Ужасное зрелище, все эти дети, — сказал владелец морга. — Не забуду их до конца своих дней. Худшее, что мне когда-либо доводилось видеть, миссис Фик. Худшее.

Он провел рукой по усам, словно смахивая с них капли воды.

— И что же нам делать с трупом?

— Сожгите его, мистер Макрей, — мрачно ответила Кэролайн. — Сожгите так, чтобы ничего не осталось.

Позже Кэролайн, то и дело поправляя шаль на голове, устало возвращалась по ночным улицам Эдинбурга на площадь Грассмаркет. Она все еще размышляла о блестящем пузырьке в кармане, о том, как с ее пальцев осыпалась пыль. И о приливе сил: словно в доме, долгие годы стоявшем темным, во всех комнатах по очереди зажглись свечи. Нужно было понять, что все это значит. На площади перед свечной лавкой горел одинокий фонарь. Эдвард запер дверь. Кэролайн опасливо посмотрела на верхние, закрашенные известью, окна, будто боялась увидеть там кого-то из искаженных глификов. Конечно же, там никого не было, а света не показалось ни единого пятнышка. Она для уверенности обошла здание, вернулась и наклонилась к замочной скважине, как вдруг услышала голос:

— Миссис Фик?

Кэролайн повернулась. В тени кто-то стоял. Высокий, широкоплечий, в низко надвинутой шляпе-котелке. Потрепанное пальто было расстегнуто и сильно порвано у плеча. Выйдя из жидкой темноты, глазам миссис Фик предстал юноша на полпути к мужчине — лет семнадцати, с еще довольно мягкими чертами лица, со смуглой кожей и скрытыми тенью глазами. Выговор у него был как у американца. Нахмурившись, Кэролайн выпрямилась и шагнула назад, она встретилась с ним взглядом и опустила пузырек с испорченной пылью глубже в карман юбки.

Юноша нащупал у себя на шее шнурок и протянул его миссис Фик. На шнурке висело кольцо с гербом Карндейла. Даже в слабом уличном свете площади кольцо казалось весьма необычным: полосы темного дерева и металла, сверкающего, словно черный иней. Казалось, будто оно всасывает в себя весь окружающий свет. Она вновь всмотрелась в черты незнакомца и вдруг поняла, кто перед ней.

— Ты Чарли, — робко улыбнулась она.

— Я не хотел вас пугать, — пробормотал тот.

Чарли Овид. Хаэлан. Юноша, о котором рассказывала Элис Куик после пожара в институте. Ему пришлось несладко, он пережил ужасное и даже попытался противостоять другру, Генри Бергасту и всему миру мертвых. А еще он потерял в орсине своего единственного друга, «сияющего мальчика» по имени Марлоу. Тогда Элис боялась, что он тоже погиб, и только позже из присланного с Сицилии письма Кэролайн узнала, что Чарли выжил.

Но что-то было не так.

Кэролайн более пристально рассмотрела стоящего перед ней юношу. Лоб его пересекала рана, из ноздрей сочилась кровь, костяшки пальцев распухли. На щеках виднелась странная сыпь, а под ухом — шрам. Глаза казались слишком старыми для его лет, и чудилось, будто он читает ее мысли.

— Я… я потерял свой талант у орсина, пытаясь остановить доктора Бергаста, — сказал он. — Я больше не хаэлан. Я обычный. Я… это просто я, — в голосе его звучала напряженность. — Я проделал долгий путь, чтобы оказаться здесь, миссис Фик. Я хотел написать вам заранее, чтобы вы знали, что я приеду. Но мисс Дэйвеншоу не сочла нужным. Она посчитала, что это небезопасно.

— Эбигейл Дэйвеншоу? Из Карндейла?

Юноша кивнул:

— Это была ее идея — найти вас. Ее и Элис.

На вымощенной булыжниками площади стояла тишина. Одинокий уличный фонарь освещал неровную поверхность, выхватывая из тьмы отдельные пятна. В ушах Кэролайн шумела кровь. Ее охватило тревожное чувство, словно она ждала этого, будто знала, что нечто подобное произойдет, с тех пор как сгорел Карндейл, с тех пор как ушли Элис, Комако, Рибс и остальные. У нее остались дети, искаженные глифики, остался брат — ей было о ком заботиться. Но, присмотревшись к стоящему в тени юноше, Кэролайн поняла, что ответственности теперь стало больше.

Чарли снял шляпу-котелок и провел длинной тонкой рукой по голове. Тьма ползла по нему, будто живое существо.

— Нам нужна ваша помощь, миссис Фик, — тихо сказал он. — Прошу вас.

«Странно, как одно решение в жизни может изменить все остальные, — подумала она, ругая себя. — Это все ты, Кэролайн Олбани Фик, и твое мягкое сердце. Однажды оно погубит тебя».

Но все же она заглушила доводы разума. Войдя в лавку, она посторонилась, пропуская паренька, а затем задвинула засов на уровне колена и сквозь мрак направилась к лестнице в подвал. Спустившись, Кэролайн зажгла свечу и жестом велела Чарли поскорее закрыть за собой дверь. Постепенно пламя разгорелось, высвечивая ступени. Этот подвал служил лабораторией на протяжении тридцати лет. Перед очагом стоял длинный дощатый стол, сколоченный Эдвардом несколько десятков лет назад; на нем вперемешку со стеклянными колбами, глиняными мензурками и пыльными дистилляторами были разбросаны стопки книг в кожаных переплетах и пергаменты с записями экспериментов Кэролайн. Повесив шаль на крючок, она придержала ее лезвием протеза, а здоровой рукой достала бутылочку с голубой пылью и осторожно поставила ее на стол.

Чарли же тем временем достал из плаща свиток, перевязанный бечевкой, и с любопытством посмотрел на сосуд.

— Что это?

Кэролайн замешкалась. Она держала огарок свечи боком, пламя разгорелось высоко.

— Я ходила посмотреть на труп, — тихо сказала она. — Труп Джейкоба Марбера. Это осталось от него.

— Джейкоба Марбера? — ноздри Чарли расширились.

— Да.

— Вы уверены? В том, что это был именно он?

— Черная всклокоченная борода. На руках и груди татуировки. Над трупом в воздухе висит облачко испорченной пыли, — она позволила себе слабо улыбнуться. — Я бы сказала, что уверена. Почти.

— Значит, он мертв, — вздохнул юноша. — Джейкоб Марбер мертв.

— А ты сомневался?

Он только кивнул.

— Значит, ты мудрее многих, Чарли Овид. А теперь скажи, что у тебя в руке? Послание?

Он молча протянул ей свиток. Кэролайн взяла его и медленно развернула, прижав угол тяжелым фолиантом. Это оказалось не сообщение, а нечто вроде рисунка, начертанного углем. Она зажгла еще одну свечу в блюдце, чтобы рассмотреть получше, и склонилась над бумагой.

— Зачем мне это?

— Мисс Дэйвеншоу сказала, что вы единственная, кто сможет прочесть.

— Это очень древние письмена, Чарли. Даже не знаю, смогу ли разобрать что-то.

— Но вы ведь знаете, что это? Знаете?

Кэролайн кивнула и спросила:

— Откуда это?

— На вилле под Агридженто нашлась… потайная комната, — ответил он. — Эти символы изображены там на всех стенах. Раньше, века назад, на этой вилле жили таланты. Она принадлежала Карндейлу, поэтому мисс Дэйвеншоу и отвезла нас туда. Сперва там были одни развалины, но мы постарались восстановить здание. Мисс Дэйвеншоу полагает, что эта надпись может быть ключом к открытию орсина и что она поможет нам вернуть Марлоу.

— Агносценты, — пробормотала Кэролайн. — Вот кто жил там. Они не были талантами, но жили рядом с ними, защищали их, хранили их знания.

— Агносценты, — прошептал юноша, пробуя на вкус незнакомое слово. — И как их найти?

— Найти? Ах, они давно исчезли, Чарли. О них ничего не слышно уже много веков.

Плечи Чарли поникли, и он разочарованно вздохнул. Кэролайн же поднесла бумагу совсем близко к глазам, пытаясь разобрать символы.

— Это не чистая латынь, а некая ее смесь с греческим. А вот эта пометка — древняя галльская руна. Похоже, указание на некую дверь, которая может открыться в любой стене. Дверь одна, а ключей много. Но что обозначают вот эти символы, мне неведомо. Вероятно, что-то вроде солнца. Или утро…

— Может, будет понятнее, взгляни вы на них своими глазами?

Кэролайн увидела тревожные морщинки вокруг глаз Чарли. Его послали сюда именно за этим, и он боится, что она откажет. Но Сицилия слишком далеко.

— Я не могу просто так взять и уехать, Чарли, — мягко сказала она. — Наверху у меня дети, о которых нужно заботиться. И еще Эдвард. Тут вся моя жизнь.

— Так возьмите их с собой. Что для вас осталось в этом Эдинбурге? Карндейла больше нет. Поезжайте все вместе.

— Я стара для такого путешествия. Я давно никуда не ездила.

Чарли неуверенно взял бутылочку с испорченной пылью. Было заметно, что он пытается придумать аргументы. Склянка тут же ярко засветилась. Кэролайн, заинтересованная символами, обернулась не сразу, а когда все же сделала это, то увидела, что Чарли уже откупорил сосуд. Светящаяся пыль закружилась вокруг его костяшек, словно клубок сажи в дымоходе.

— Положи на место! — грозно окликнула Кэролайн, но тут же осеклась и застыла на месте, не веря своим глазам.

Рана на лбу Чарли срасталась сама собой, будто зашиваемая невидимой нитью. Он медленно поднял руку к лицу, размазывая оставшуюся кровь.

— Зажила, — удивленно произнес он. — Моя рана…

Кэролайн выхватила бутылочку из его рук и поставила ее на стол. Вокруг ее пальцев тоже заплясали сверкающие искорки. Ее вновь окутало странное, давно забытое чувство, переполнявшее ее, словно вода чашу. Она изо всех сил вцепилась в край лабораторного стола, оставляя вмятины на дереве. Как тогда, давно, в детстве, когда еще была клинком…

— Миссис Фик? — Глаза Чарли сияли. — Мне… лучше? — потрясенно прошептал он. — Мой талант вернулся?

— Нет, — уверенно ответила Кэролайн. — Угаснувший талант не возродить. Твой талант пропал, Чарли, как и мой. Это действие пыли.

Она закупорила бутылочку, ощущая, как сила мгновенно покидает ее тело, и снова попробовала сжать столешницу. Бесполезно.

В наступившей тишине послышался скрип половиц сверху — это были тяжелые шаги ее брата Эдварда, пополнявшего запасы на полках.

Чарли разочарованно потирал заживший лоб, но вовсе не рвался к пузырьку. «Он еще так молод, — подумала Кэролайн. — Еще совсем невинный». Она вспомнила, с какой добротой о нем отзывалась Элис. А после подумала о таившейся в этом флаконе опасности, о заключенной в нем силе. О тех, кто захочет овладеть ею.

— А вы знали, что она так умеет? — спросил едва заметно дрожавший Чарли, прерывая ее размышления. — Что может заставить работать наши таланты вновь?

— Не знала, — ответила она.

— Но все было как-то не так, — продолжил Чарли. — Не так, как раньше. Я ощущал ее, эту пыль. Думаете, то же чувствовал и Джейкоб Марбер, когда применял свой талант? Словно… словно кто-то другой двигает его руками вместо него?

— Не знаю, Чарли, — тихо сказала Кэролайн, осторожно взяв бутылочку, продолжавшую светиться.

Пыль в ней будто ждала, когда до нее дотронутся вновь. Голубоватый свет выхватил из полутьмы и свиток с начертанными углем знаками.

— Мне нужно время подумать. Побольше узнать об этом.

— Хорошо, — сказал Чарли и добавил: — Это какая-то тайна?

Кэролайн взглянула на его мокрый котелок, уже начавший пахнуть затхлостью, и посмотрела во встревоженные глаза.

— Такие вещи всегда дают о себе знать. Вскоре за пылью потянутся другие.

— Но другр мертв, миссис Фик. Карндейл разрушен. Кто может прийти сюда?

Кэролайн подняла блюдце со свечой, стараясь разогнать мрак по углам.

— Мир талантов огромен, Чарли, и он не ограничивается одним лишь Карндейлом, — мрачно ответила она. — Ты не встретил и половины того, что в нем есть.

3. Костяная ведьма

В раннем детстве по ночам Джета Вайс лежала в повозке своего дяди, ощущая, как вокруг нее толкутся живые кости женщин из табора. Они пульсировали под толчками окружающей их крови, шевелились и скрипели, запертые в плоти тел. И, окутанная темнотой, она понимала — в ней пробуждается ведовство.

Она не говорила об этом никому, даже тете. Родителей она не помнила: они умерли от болезни, когда ей было всего два года. Их небольшая семья вместе с двумя другими восточными цыганскими семьями странствовала по Большому Пути между Грацем и Загребом в громыхающих повозках с парусиновыми навесами и звенящими колокольчиками. Отца и дядю Джеты в 1852 году, еще мальчишками, продали с аукциона в монастыре Святого Ильи в Валахии, а когда четыре года спустя рабство отменили, из Румынии они отправились на запад, подальше от своих сородичей, не имея при себе ничего, кроме краюшки хлеба и инструментов лудильщика. Когда ее дяде было девять, боярин отрубил ему левую руку, и тот с яростной гордостью демонстрировал обрубок всем гаджо[3], которые оказывались рядом. Вшитые в его плащ монеты блестели холодным светом, густые черные усы свисали ниже подбородка. Он ехал впереди каравана вместе с другими мужчинами, а женщины с Джетой находились в повозках позади. На перекрестках он слезал с лошади, чтобы прочесть оставленные другими цыганами путевые знаки — перевязанные тряпкой веточки, сломанные особым образом кости. А потом решал, куда поворачивать.

В южных лесах еще водились волки, но в больших городах, таких как Дубровник или Триест, уже давно властвовали люди. Цыгане занимались торговлей и кое-каким ремеслом, обслуживая местное население, и, хотя Джета ненавидела церковные дворы и скотобойни на окраинах городских кварталов, еще больше она ненавидела вечернее ощипывание и разделку куриных тушек. Уж слишком живыми ей казались кости. Но величайший ужас ей внушали человеческие мертвецы. Их кости были хрупкими и сухими, и ей, маленькой девочке в цветастых юбках, приходилось быть осторожной: они могли заплясать от одного лишь движения пальца. Она помнила, как в свете фонаря одиноко сидела у смертного одра своей даки-дедж[4], заставляя руку старухи подниматься к щеке, как делала она при жизни. И пока у костра снаружи пел и плакал табор, внутри Джеты бурлила запретная сила. Все ее кости, все ее маленькое тело охватила ответная боль, острая пульсация заставила ее задыхаться и плакать. Когда умерла даки-дедж, ей было пять лет. В ту ночь испуганная Джета поняла, что умеет делать.

Сращивать и разбивать кости.

Это было ее проклятием. В каждом человеческом теле примерно двести шесть костей, и Джета чувствовала каждую из них, пересчитывая их вновь и вновь. Мягкая ключица, похожая на плечики для одежды, на которых висит тело. Крошечная подковообразная подъязычная кость, не связанная ни с какими другими костями, а плавающая в мягких тканях, словно камень в банке с желе. Бедренные кости, длинные и крепкие, как дядины ломики. Она ощущала, как скрипят колени стариков, когда те идут рядом с лошадьми. Летними вечерами Джета сидела среди младенцев у костра, чувствуя, как срастаются пластины их черепов, а волосы у нее на руках встают дыбом.

Казалось, что она стоит в реке, тянущей ее за собой. Тяга к живым костям была слабее, по крайней мере поначалу. Но Джете всегда приходилось широко расставлять ноги и держаться, чтобы ее не унесло.

Со временем она уже не могла справиться с окружающим ее шорохом костей и скрывать свою истинную натуру. Рядом с большим количеством тел у нее кружилась голова, и тогда она зарывалась в тетины юбки. Родные не понимали ее, но видели, как Джета тосковала по одиночеству и свежему воздуху, как бледнела и начинала дрожать, когда они приближались к деревням и городам, и вскоре дядя, испугавшись, направил табор в глухие леса к северу от Мостара. И вот одним весенним днем, когда Джета рубила там хворост, топор выскользнул из хватки и отсек средний и указательный пальцы ее левой руки. И тогда ужас вновь нахлынул на Джету. На ее крики из-за сосен прибежал дядя, он обмотал ее окровавленную руку своей рубахой и понес девочку вниз по склону к повозкам. У нее кружилась голова, ее тошнило от боли. Но когда тетя развязала ткань, чтобы очистить рану, все увидели обрубки пальцев с окровавленным мясом, из которых, словно весенние побеги, торчали белые косточки. Ее тайна была раскрыта.

Она была уродом и монстром. И если с первым еще можно было смириться, то со вторым — никогда. В те же страшные дни к ним пришел незнакомец. В памяти Джеты все перемешалось, казалось, все произошло одновременно: топор, кровь, новые кости, гаджо, пробирающийся сквозь прохладную хвою, с красным лицом, цепляющийся большими пальцами за жилетку, хоть он и виделся ей лишь порождением воображения. В ее воспоминаниях оранжевое солнце отбрасывало длинные тени на горные склоны. Жилетка незнакомца была в пятнах засохшей крови, на голове красовалась черная шляпа с узкими полями. Он немного походил на медиума из Вены, с которым ее табор как-то столкнулся прошлой осенью. Этот человек прибыл на корабле, поезде, телеге и пешком с запада, из огромного города под названием Лондон. Его звали Коултон.

По его словам, он пришел за Джетой.

И она испугалась. Всю жизнь ее учили бояться большого мира, в котором живут гаджо. Они поработили ее народ, изуродовали ее дядю, они плевались при виде цыган, насмехались и издевались над ними с порога своих домов, когда мимо проезжали повозки. Но этот гаджо до поздней ночи сидел у их костра, и дядя, казалось, не возражал, этот человек говорил на ломаном цыганском, а ее дядя отвечал низким, грохочущим голосом. Она слышала их разговор, лежа одна под звездами, оторванная от всех, никому не нужная. Она слышала тяжелый звон монет на плаще дяди, слышала его медленные, недовольные вздохи. На следующий день он отрезал ей волосы, тетя сняла башмаки и вымыла ей ноги в тазу. После ее поставили босиком на землю, а она стояла и плакала, пока остальные члены табора собирали повозки и совершали над ней знамения мертвых, как они делали с ее даки-дедж, вот только Джета не была мертвой. Она стояла, зажав искалеченные пальцы с костями под мышкой, а боль, словно натянутая веревка, удерживала ее в вертикальном положении. Она продолжала плакать, пока повозки разворачивались и со скрипом навсегда уезжали из ее жизни, а страшный англичанин просто сидел и задумчиво глядел на пепел костра. На тот момент ей было восемь лет, и с тех пор она больше никогда не видела своих тетю и дядю.

Кости двух отрубленных пальцев восстановились, но плоть с кожей вокруг них нет, ибо то, что разрублено топором, никогда уже не станет целым.

Это случилось шесть лет назад, в другом месте. Теперь она была совсем другой. Четырнадцатилетняя Джета спокойно смотрела в дребезжащее окно наемного экипажа, наблюдая за проплывающими мимо шотландскими пейзажами, и вспоминала. О том, что было раньше, о том, что она потеряла. Ночью выпал снег, и белые дорожки уже почернели от грязи проезжающих повозок.

Детство ее выдалось не самым лучшим. Маленькой Джета испугалась бы того, во что она превратилась. Она убивала взрослых мужчин и женщин в грязных переулках Уоппинга, и вовсе не из крайней нужды; она убивала людей в Олдгейте и Саутварке ради выгоды и цели, а теперь была готова убить кого угодно в любом районе по приказу спасшего ее человека. Кожа ее была такой же смуглой, как у дяди, а смоляные волосы — как у тети. Она заплетала их в две косы, свисающих на грудь, как у даки-дедж. Густые брови соединялись в длинную строгую линию. Губы были полными, глаза — такими же черными, как и волосы, жесткими, кроме тех случаев, когда в них попадал солнечный свет. Тогда в их глубине мелькала та маленькая девочка, которой она была раньше. Но ярость к табору никогда не покидала Джету и отражалась в сжатой челюсти и свирепости взгляда. Гнев жил внутри нее так долго, что стал ее частью, как талант, как отполированные до блеска желтые кости двух пальцев на левой руке. И то, что она ненавидела больше всего, то, что винила во всех своих страданиях, в своем мрачном одиночестве, во всем, что ей довелось испытать за короткое время пребывания на этой земле, было именно тем, что делало ее особенной, — талантом. Будь все они прокляты.

Она подняла лицо. Напротив сидела мисс Рут и наблюдала за ней.

— Постараемся закончить побыстрее, — сказала та, разглаживая одеяло у себя на коленях.

Мисс Рут была намного старше Джеты и обидчива по натуре, а еще не любила надолго оставлять подземный мир Водопада. Когда-то, давным-давно, она была обращателем, пока ее не покинул талант, после чего испуганную и одинокую девочку вывезли из Карндейла. Пять лет она выступала в роли посредницы между Клакером Джеком и Джетой. Именно Рут устроила Джету в тот сомнительный пансион в Биллингсгейте, где костяной ведьме разрешили жить в обмен на кое-какие услуги.

Стальные седые волосы, бледно-голубые глаза и темно-синий плащ вкупе с ее неподвижностью придавали Рут по-зимнему холодный вид.

— Тебе нужно принять настойку, — сказала она.

Экипаж резко затормозил на покрытой слякотью дороге. Рут достала из сумки у своих ног маленький пузырек из граненого стекла и капнула три прозрачные капли во фляжку с холодным чаем. В сумке тихонько звякнули другие флаконы — яды, кислоты, темные зелья.

— Я тебе не домашняя собачка, — прошептала Джета тихо, почти про себя.

Рут лишь усмехнулась:

— Как скажешь. А теперь пей.

Джета на мгновение отстранилась, будто желая показать самостоятельность, но тут же потянулась за флягой, как делала и будет делать всегда. Чай она выпила несколькими быстрыми глотками. Почти мгновенно по костям разлилось онемение; она вздрогнула и провела дрожащей рукой по глазам. Чувствительность отступила, зелье Клакера Джека, что бы в нем ни было смешано, вновь доказало свою силу. Оно не нивелировало ее талант, а лишь ослабило его. Действовало, будто окно с плотно задернутыми шторами: свет проникал, но лишь немного. Зелье делало ее менее опасной, а заодно и приглушало муки, которые она испытывала в окружении большого количества костей. Когда-то Клакер Джек сказал, что большинство костяных ведьм живут в уединении, отшельницами в горных пещерах, сумасшедшими в лесных домиках, потому что не могут отстраниться от тяги к чужим костям.

Джета подняла взгляд к окну — они проезжали через заснеженную рощу. В окне она разглядела свое призрачное отражение. Простой плащ, под ним старое платье из разноцветных лоскутов. Неровные пуговицы из коричневой китовой кости. На левой руке гладкая перчатка из красной лайки, скрывающая два костяных пальца. На горле узкое ожерелье со сверкающей серебряной монетой.

— Ты ведь еще не бывала в Карндейле? — спросила Рут с каменным лицом. — Мерзкое местечко. Сама увидишь.

Джета старалась не показывать своих чувств. Она понимала, что эта женщина презирает ее — презирает и боится в равной степени. Как и все изгои, как их вождь и повелитель, сам Клакер Джек, Рут ненавидела таланты, ненавидела со всей страстной яростью презираемого. Ее разъедала ненависть, сырая злость на то, что кто-то может щедро пользоваться некогда принадлежавшим ей даром.

Да, Джета никогда раньше не бывала в институте. Иногда ей казалось, что ее всегда обходят стороной и не пускают туда, куда другие попадают по праву, полученному при рождении. Она никогда не спускалась и к Водопаду, где жили Клакер Джек и Рут, где в своей подземной нищете обитали изгои. Клакер Джек предупредил ее, что это место не для талантов; если бы там ее застали изгои, то разорвали бы на куски. Он держал в тайне сам факт существования Джеты ради ее собственной безопасности. Он единственный в ее ужасном детстве не бросил ее. «Ты мне как дочь», — сказал он однажды, вытягивая руку, чтобы пригладить ей волосы. Она хранила эти слова в глубине души и никогда не произносила их вслух, тем более в присутствии Рут, потому что знала: эта женщина криво усмехнется и все испортит.

Наемный экипаж неспешно остановился, извозчик спустился на землю, откинул деревянную, сильно потертую ступеньку и широко распахнул дверь.

— Вот то самое место, мэм, — обратился он к Рут, касаясь рукой полей своей шляпы. — Боюсь, тут мало что осталось. Лошади дальше не идут.

Джета вышла вслед за Рут. Под сапогами захрустел тонкий слой снега. Она столько раз за эти годы представляла это место, сначала с тоской, потом с гневом, молясь о том, чтобы его постигла самая ужасная участь. Черные ворота были закрыты, их створки — скреплены цепью, хотя было видно, что они едва держатся в петлях. На столбах лежали шапки снега, перед воротами же он был утоптан. Выведенная красной краской надпись предупреждала посторонних держаться подальше.

— Это из-за всяких зевак, — объяснил извозчик и запнулся, словно боясь их обидеть. — Конечно, я понимаю, вам хочется посмотреть место трагедии. Отдать дань уважения, как говорится. Но это небезопасные развалины. По крайней мере, не для прогулок. Осенью тут одна дама подвернула ногу. А из озера несколько недель назад вытащили труп моряка в увольнении. Должно быть, прочитал в газетах и тоже пришел поглазеть. Говорят, поскользнулся, упал и утонул.

Рут натянула перчатки и перекинула через плечо дорожную сумку, внутри которой звякнули склянки.

— Моряк утонул? Посреди Шотландии?

Возница потеребил усы и с любопытством посмотрел на сумку, словно гадая, что там могло находиться.

— Да уж. Не повезло ему.

— А как узнали, что это моряк? — спросила Джета.

Извозчик удивленно заморгал:

— По татуировкам, мисс. Уж очень странные они были. Мой кузен знаком с парнем, который его нашел. Сказал, что ужас, какая трагедия. Ну, если вы настаиваете, я бы посоветовал вам обеим быть как можно осторожнее. Держитесь подальше от озера. Могу проводить вас, если хотите. Понесу ваши… сумки и прочее.

Он кивком указал на поклажу мисс Рут.

— Мы не нуждаемся ни в носильщике, ни в сопровождении, — резко сказала она. — Только дождитесь нас. Не хотелось бы здесь задерживаться.

Джета подошла к воротам и заглянула внутрь. От холода у нее перехватило дыхание. За воротами простиралось казавшееся девственным ровное снежное поле, словно туда никогда не ступала нога человека, будто там никогда ничего не происходило. Она прошла несколько футов вдоль каменной стены, счистила локтем снег и перекинула через стену ноги. Через мгновение Рут последовала за ней.

— Если не возражаете, позвольте спросить, мэм, как долго вы с дочерью собираетесь здесь пробыть? — полюбопытствовал возница.

Но женщина не удосужилась ответить, а Джета, уже вдыхавшая странный неподвижный воздух Карндейла, даже не расслышала вопроса.

Идти было недолго. Джета остановилась на краю двора и оглянулась. Их кривые следы вели через белое поле к далекой стене, к ожидавшей за ней повозке. Рут шла рядом с ней. Джета поплотнее закуталась в плащ. Перед ними вырисовывалась засыпанная снегом разрушенная усадьба — почерневшие останки на фоне белого неба. Больше всего поражали размеры главного здания и ощущение глубокой старости. Массивная постройка из камня и мрачных обещаний. Она представила всех детей, которые приходили сюда, обретали здесь убежище, — и вновь в ней заклокотал старый гнев. Стены второго этажа местами были разрушены, внутренние помещения погружены во мрак, окна зияли. Скорее всего, стены в какой-то момент раскалились, потому что камни были опалены, а стекла в рамах расплавились. В воздухе, точно дым, висело чувство какой-то неправильности.

Волосы на затылке Джеты зашевелились. Внезапно костями она ощутила темную болезненную тягу, какую не испытывала раньше. Тягу, влекущую ее к поместью. Она резко обернулась к Рут.

— Ты сказала, что поместье заброшено.

— Так и должно быть. А что? Ты кого-то чувствуешь?

— Не кого-то, а что-то, — нахмурилась Джета.

— Кости повелителя пыли?

— Нет, чего-то… живого, я думаю.

— Может, какое-нибудь животное. — Рут достала из кармана нож и проверила лезвие пальцем в перчатке. — Но не будем мешкать. Начнем с орсина, если он еще там. Идем.

Неохотно, все еще ощущая исходящую из разрушенного строения тягу, Джета развернулась и позволила отвести себя через снежное поле к озеру. Вода походила на застывшее стекло и отражала серебристое небо. Покосившийся причал с одной стороны наполовину погрузился в воду, сквозь его доски под ногами просачивалась черная вода. Никаких лодок поблизости не было. Джета посмотрела на остров, на остатки древнего монастыря. На мгновение ей показалось, что из тени развалин на нее взирает какая-то маленькая фигура.

Тут под скрип досок к ней подошла Рут.

— Пожары по озеру не распространяются, — сказала она, указывая кивком на обгоревший остров. — Там поработал не пожар. Раньше там росло дерево. Прямо над орсином. Вяз с золотыми листьями, не облетавшими даже зимой.

— Даже зимой? — нахмурилась Джета.

— Одни говорили, что его питает глифик; другие — что глифик питается им.

Рут поправила горловину плаща и посмотрела на Джету бледными глазами, окруженными паутиной мелких морщинок.

— Тогда я была молода. Очень молода. Я стояла здесь же, и мне казалось, что глифик и дерево — это одно и то же. Мне казалось, что они поют и песнь эта обращена ко мне.

Она скорчила гримасу.

— Какой же глупой девчонкой я была! Надо было ненавидеть это место. Ненавидеть его директора.

Джета смутно вспомнила высокого, сурового и страшного мужчину. Того самого, что отправил ее в работный дом.

— Ну и черт с ним, — пробормотала она.

— Хм-м. Надеюсь, Генри Бергаст сейчас как раз с чертями в аду.

— Я бы и сама охотно отправила его туда, — сплюнула Джета.

— Ну, посмотрела бы я на твои попытки, — тихо сказала Рут, словно опасаясь, что предмет их разговора оживет. — Слабый на его месте так долго не прожил бы. Ты не единственная, кого он отверг. Клакер Джек, узнав о его смерти, поднял бокал — ты знаешь? И еще поднял бокал за всех, чья жизнь оборвалась из-за всей этой «банды талантов».

Последние слова прозвучали с отвращением. Джета попыталась представить Клакера Джека, произносящего тост. Он всегда заботился о ней, присматривал за ней, любил ее — может, даже несмотря на ее талант. Но внутри него таилась ненависть, острая ненависть к Карндейлу. Она снова посмотрела на остров и обратила внимание на то, что половина его поверхности как бы приподнята, словно крышка консервной банки. Из переплетения корней вяза в стороны торчали тонкие ветки, похожие на руки мертвецов.

Но со стороны монастыря Джета не ощущала ни тяги, ни боли, ни смутного предчувствия. Ее кости не ныли. Иначе и быть не могло. Если глифик и существовал там когда-то на самом деле, то он давно исчез с лица земли. Остров был мертв.

Они отправились в поездку ради испорченной пыли.

Они отбыли с вокзала Кингс-Кросс, всю ночь прислушиваясь к реву паровоза, и уже приближались к Питерборо, когда зимнюю тьму прорезали первые лучи красного солнца. Они проделали долгий и утомительный путь из Эдинбурга в Карндейл. Джета должна была выполнить для Рут роль ищейки — найти кости погибшего в пожаре таланта, повелителя пыли, слуги другра и убийцы детей. Кости человека по имени Джейкоб Марбер. Если его тела не окажется в Карндейле, им придется прочесать кладбища и улицы Эдинбурга. Ибо его тело должно было где-то оставаться, а пыль до сих пор сохраняла свои силы.

И Клакер Джек очень хотел бы заполучить ее.

Все это Джета знала потому, что Клакер сам решил об этом рассказать. Но она не была настолько глупа и понимала, что о многом он мог умолчать. Например, почему для такого задания потребовались они обе. Или о том, что другр может оказаться реальным существом, а не просто кошмаром. До Лондона быстро дошли слухи о сожжении Карндейла, о гибели его глифика, о разрушении его орсина. Даже Джета, державшаяся в тени, как клочок тьмы на фоне еще более кромешной тьмы, спустя несколько дней узнала о судьбе института и смерти его устрашающего директора Генри Бергаста. Услышав новости, она испытала острое чувство удовольствия. Зашла в первую попавшуюся шоколадную лавку и, не обращая внимания на взгляды других посетителей, заказала целую коробку карамелек. Она была удивлена, когда несколько месяцев спустя Клакер Джек предложил лично увидеться с ней по поводу Карндейла.

Они встретились на скотобойне и прошли между висящими на крюках, все еще истекающими кровью тушами. В дверном проеме их дожидалась Рут. С тех пор как Джета видела Клакера Джека в последний раз, он постарел. Или она повзрослела. Во всяком случае, он выглядел иначе — более хрупко, — и она ощутила это. В его глазах промелькнула нервозность, словно он совсем не доверял ей, и Джете не понравился этот всполох. Ей хотелось сказать, что она благодарна ему, что многим ему обязана, что он ей в некотором роде как отец. Разве не он спас ее, не он вырвал ее из того ужасного Общества вспомоществования дамам, не он, зная о ее таланте, все равно взял ее себе под крыло? Разве не он сказал, что она может стать чем-то большим, чем просто талант? Почему же сейчас он смотрит на нее так строго?

На сером лице застыла маска серьезности, взгляд был суров. Итак, она должна найти тело Джейкоба Марбера. Рут извлечет из трупа испорченную пыль, изолирует и сохранит ее, а Джета сотрет все улики и возможных свидетелей. В Эдинбурге они должны были узнать все о судьбе Карндейла, о том, что случилось с экспериментами Генри Бергаста. И о судьбе старых талантов. Неужели погибли все до единого? «О да, это очень любопытно, — тихо сказал Клакер Джек, раздвигая свисавшие в виде занавеса цепи. — Очень любопытно».

«Конечно же, я был знаком с Генри Бергастом, — прошептал он, придвигаясь ближе. — Не совсем мальчиком. Но уже после того, как меня выставили из Карндейла. Мы переписывались много лет. Я наблюдал за тем, как он меняется. Во многом я с ним не соглашался. Но когда мы перестаем прислушиваться к миру — мы перестаем его понимать. Бергаст отличался блестящим умом, следует отдать ему должное, но умом, лелеющим ужасные планы».

Снаружи доносилось мычание скота в загонах. Ботинки оставляли кровавые следы на бетонном полу.

Джета и Рут развернулись и пошли прочь от озера. Поднявшийся ветер разбрасывал снег и развевал их юбки. Белое небо темнело. Далеко на склоне высилась черная усадьба, похожая на терпеливо замершего на месте паука.

Джета ни за что не стала бы горевать о Карндейле, каким бы он ни был. Не стала бы скорбеть ни по глифику, который нашел ее в своих снах далеко в восточных лесах к северу от Мостара, ни по орсину, который придал глифику сил. Ни по Коултону, который привез ее в Лондон. Сначала они ехали в поезде из Вены, где ее доводили до обморока полчища человеческих костей, а затем, уже медленнее, по пустым сельским пейзажам, пока Коултон продолжал наблюдать за тем, как девочку мучает ее собственный талант. Ведь в конце концов он тоже бросил ее. Она не стала бы горевать и о Харрогейт, той ужасной женщине в черной вуали, которая держала ее в подвале, испытывая и задавая вопросы. Не стала бы горевать и обо всех детях, которые счастливо жили здесь в своего рода семейной обстановке, окруженные никогда не ведомыми ей заботой и любовью. Нет. И никогда-никогда она не будет оплакивать то чудовище Бергаста, который приехал в Лондон, чтобы ночью посмотреть на нее в свете кривого фонаря и с неодобрением покачать головой в знак отказа.

«Она нам не подходит», — сказал он.

На следующее утро Коултон оставил ее на пороге работного дома для сирот в Степни с пожертвованием в две гинеи на содержание и складной коробкой, в которой лежала единственная смена одежды. По ночам она закрывала глаза, и, пока другие дети спали, от тяжести их костей у нее кружилась голова, ее тошнило. Теперь ее табором были эти гаджо. Весь нечистый мир. Она представляла большой зал Карндейла, каким его описывал Коултон, смех таких же, как она, маленьких костяных ведьм и прочих бегающих по коридорам талантов, собирающихся вместе за едой. В восемь лет она еще очень плохо понимала английский и постоянно плакала во сне. В Степни Джета пробыла недолго; ее койку с явным удовольствием отдали другой сиротке, а она отправилась бродяжничать среди сточных канав в трущобах Сент-Джайлс-Хай-стрит, воруя, вступая в драки за объедки с другими бездомными. И постоянно сжимая руками череп от боли из-за тысяч мелких костей в этих телах, обматывая собственные костяные пальцы тряпками, словно прокаженная, чтобы скрыть правду о себе. Вплоть до того дня, когда перед ней появился высокий грязный мужчина в плохо подходящих друг другу предметах гардероба. Он опустился рядом с ней на колени, снял с головы шелковую шляпу и прошептал, что знает, кто она такая.

Так она впервые увидела Клакера Джека.

Он забрал ее из трущоб, забрал из прежней жизни, все время шепча о том, что Бергаст и Карндейл поступили с ней плохо, о том, что его когда-то бросили, как и многих других, и что они с Джетой не такие уж и разные, несмотря на ее талант. Они могли бы стать почти что семьей. В стоявшем у обочины обшарпанном экипаже сидела мисс Рут, которая осмотрела ее с ног до головы, словно оценивая кусок мяса, а затем отвернулась.

— Мы будем кормить тебя и заботиться о тебе, дитя, — сказал Клакер Джек, похлопывая по перегородке и подавая сигнал извозчику. — А со временем ты найдешь способ отплатить нам.

Маленькой цыганской девочке, выросшей в балканских лесах, Лондон представлялся бурым от копоти кошмаром. Во всем были виноваты люди из Карндейла во главе с Бергастом — это они ввергли ее в этот ужас, а потом бросили умирать. Все они видели, кто она, и осуждали ее за это.

Все, кроме этого странного, грязного человека.

— Но ты никому не должна доверять, — добавил он, — никому, кроме меня. Что такое? Это из-за костей вокруг? У меня есть лекарство, которое поможет тебе справиться с болезнью. Ты хочешь его принять, да? Ну ладно, успокойся. Ты будешь моей тайной, а я — твоей.

Она ощущала, как покачиваются его кости, как шевелятся кости запястья поправляющей юбку Рут, как поднимаются и опускаются кости рук сидящего впереди извозчика.

— Ты не обидишь меня? — пропищала Джета.

— О дитя, — вздохнул Клакер Джек и медленно, словно стараясь не напугать робкого зверька, протянул руку и прижал Джету к себе. От прикосновения другого человека, даже сквозь пальто и перчатки, от ощущения его тяжелой руки на плечах, она совершенно неожиданно и беспомощно расплакалась.

Джета вспоминала ту первую их встречу, вспоминала, как покачивался экипаж, как пахло табачным дымом шерстяное пальто Клакера Джека, и думала о том, насколько давними кажутся эти воспоминания. Между тем Рут привела ее к покрытому снегом двору и к парадному входу в поместье Карндейл.

— Ну так что? Повелитель пыли похоронен здесь или нет? — спросила она.

Джета ответила неуверенным взглядом и вошла в дверь. Крыша обвалилась. Джета подняла глаза к белому, ослепительно яркому небу. Силуэтом выделялись обугленные балки. Огромная лестница белела нетронутым слоем снега, а там, куда снег не добрался, была черной от некогда бушевавшей здесь огненной бури. Перила исчезли, половина ступеней провалилась. И все же Джета ощущала себя как во сне, она переживала те моменты, которые давно представляла — как она опаздывает на завтрак, бежит по фойе под руку с другой девочкой, как они вместе смеются. Как считают ступеньки, прыгая по ним во время детской игры. Как она удивленно всматривается в огромное витражное окно, за которым встает солнце. Она развернулась. Стена обвалилась, и от былой красоты, от знаменитого витража не осталось и следа. Вдруг Джета вновь ощутила тягу, похожую на поток холодной воды, — тягу, будто дергавшую ее за одежду и волосы.

— Рут, — прошептала она резко и указала на потолок.

Подобрав юбки и опираясь руками в перчатках на разрушенную балюстраду, Джета направилась наверх. На полпути ей пришлось перепрыгнуть через провал. Рут следовала за ней, позвякивая склянками в сумке.

На втором этаже царил полумрак, нарушаемый лишь пятнами света из пустых окон среди обугленных стен. Они медленно шли по широкому коридору, мимо выгоревших комнат со сломанными каркасами кроватей и клочьями занавесок. Влекущая Джету темная тяга не походила ни на что испытанное раньше. Невозможно сильная. В мозгу засвербила боль. Джета потерла запястья, поморщилась и замедлила шаг.

Тяга привела ее в комнату в конце коридора. Перешагнув через звенящие на полу обломки, она растерянно заморгала от внезапного дневного света. Задняя часть комнаты обрушилась, и теперь на этом месте снежные поля спускались к сланцево-серому озеру. На груде обломков сидело нечто, в чем Джета не сразу опознала повернувшую голову птицу.

Птицу, целиком состоявшую из костей. Из костей и оборванных перьев. Металлическая грудная пластина скрывала сросшиеся вместе вилочковую кость и грудину. Безглазые глазницы смотрели в пустоту. Птица — или каким бы существом она ни была — отрывисто хрустнула костями и снова замерла.

Словно в трансе, осторожно, чтобы не напугать существо, Джета шагнула вперед, сняла перчатку с левой руки и протянула к нему два своих костяных пальца. Существо на мгновение замешкалось, а затем прыгнуло на них и снова затихло.

— О боже, — прошептала стоявшая в дверном проеме Рут. — Это костяная птица.

Джета подняла другую руку и провела пальцами по тонкому скелету. Как же она была прекрасна!

— Костяная птица, — пробормотала она в изумлении.

Никогда раньше она не представляла ничего подобного. Она восхищалась изысканным мастерством, с которым было создано это существо, восхищалась переплетением узлов и невидимых нитей, благодаря которому кости держались вместе. Хвостовые позвонки птицы слегка подрагивали. Наверняка это дело рук сильной костяной ведьмы, куда более могущественной, чем она.

— Она кажется… такой старой, — пробормотала Джета.

— Считалось, что все они уничтожены, — помрачнев, сказала Рут. — Когда-то их было девятнадцать. Или примерно столько. Я читала о них. Их создала одна костяная ведьма лет сто назад. Сама она умерла, а ее творения сохранились.

Рут покачала головой, лицо ее побледнело.

— Любопытно, что доктор Бергаст хранил ее все это время. Говорят, эти создания были посланниками из нашего мира в другой. Но что они передавали в мир мертвых, кому… никто об этом не писал. В этом-то и кроется проблема истории: нам известно лишь то, что решили сохранить живые. И кто скажет, сколько знаний утрачено?

К одной ноге птицы бечевкой был привязан бумажный свиток. Джета сняла его и изучила. Это было адресованное Генри Бергасту предупреждение, отправленное еще до пожара. В нем упоминались Джейкоб Марбер, лич и возможная гибель глифика. Джета передала записку Рут, та прочитала ее и подняла глаза.

— Это из Лондона. Отправлено несколько месяцев назад. Похоже, не успело прибыть вовремя. Значит, это… существо находилось здесь с самого пожара. Просто ждало.

— Лондон, — медленно произнесла Джета. — Наверное, прибыла с Никель-стрит-Уэст. От Харрогейт.

— Скорее всего. Одному Богу известно, что замышляла Маргарет. Презренная женщина, вечно сующая всюду свой нос.

Сложив бумагу, Рут засунула ее в перчатку.

— Ты ощутила ее там, внизу?

— Не знаю. Может быть. Трудновато чувствовать с… лекарством.

— Думаю, это была она. Зло призывает зло, не так ли? Впрочем, костяная птица вряд ли поможет нам найти кости повелителя пыли. Ну-ка, дай мне ее.

Рут вытянула обе руки, костяная птица же на пальцах Джеты щелкнула и задрожала. Мгновение девушка не понимала, что Рут имеет в виду, а затем отшатнулась от нее.

— Нет, не надо.

— Что не надо? Уничтожать ее? — выгнула брови Рут. — Почему бы и нет?

Джета замялась. Ей хотелось привести какие-то убедительные доводы, чтобы Рут согласилась. Но вместо этого, не удержавшись, она пробормотала:

— Потому что она красивая.

Рут презрительно рассмеялась.

— Не надо, — с убийственной мягкостью повторила Джета. — А то я сама сверну тебе шею.

— И разочаруешь своего драгоценного Клакера Джека? — спросила Рут, ничуть не смутившись. — Ну уж, не думаю, собачка. И что ты с ней сделаешь? Будешь держать в Биллингсгейте? Надеешься, хозяйка не заметит ее? Или кто-то из жильцов? Нельзя скрывать свою истинную сущность и при этом держать такое существо.

Джета шагнула еще дальше к стене:

— Не трогай ее.

Рут переплела пальцы и уставилась на нее бледными и мутными, как у ящерицы, глазами. А затем медленно подняла брови.

— Ну что ж, пожалуй, нам лучше разделиться, — наконец произнесла она. — На севере темнеет рано, хотелось бы вернуться до наступления ночи.

— Тогда иди, — сказала Джета.

Рут слабо улыбнулась и на мгновение задержала на ней взгляд, а после вышла из комнаты.

Оставшись одна, Джета шумно выдохнула. Она подошла к разрушенной стене и посмотрела на заснеженные поля. Ее била дрожь. Она была еще ребенком, но рано повзрослевшим. Вот что с ней сделал мир. Стоило Джете провести скелетными пальцами по черепу костяной птицы, как она ощутила в руке слабое покалывание.

— Что бы ты сказала, умей ты говорить? — пробормотала она. — Может быть, ты знаешь что-нибудь о повелителе пыли по имени Джейкоб Марбер?

Неподвижная птица хранила молчание.

Затем Джета ощутила что-то еще. Разглядывая покрытое снегом поле и выпуская клубы пара изо рта, она пыталась разгадать это чувство. Волоски на ее шее встали дыбом. Казалось, будто совсем рядом, в соседней комнате, перешептывается целая толпа народа. Но здесь никого не было, на снегу виднелись следы лишь ее и Рут, ведшие по тропинке в сторону озера. Джета повернулась, чтобы уйти, но тут же замерла.

В дверях стоял маленький мальчик в грязной одежде и с подвернутыми рукавами, гораздо моложе Джеты, очень бледный. Сквозь его тело просвечивала стена. От его кожи исходило слабое голубоватое сияние, а сам он выглядел размыто, словно его лицо и тело впопыхах набросали углем, а затем размазали рисунок пальцем. Черные волосы развевались на воздухе, будто под водой. Он явно был одним из талантов, но раньше Джета не видела никого подобного ему.

— Кто ты такой и что тебе надо? — спросила она чуть более требовательно, чем хотела.

Мальчик не шелохнулся. Время, казалось, замедлилось. Что-то в этом ребенке вызывало в Джете жалость, и она закусила губу. Холодный мир вокруг отдалялся от нее. Она вспомнила о том, как сама была одинокой маленькой девочкой в Лондоне, как над дверной коробкой у теплых труб, за которыми она пряталась, просачивался желтый туман. Как капала вода в темном переулке. Какой холодной была рука мистера Коултона, когда он вел ее по ступенькам работного дома для сирот, как она дрожала, когда врач взял у Коултона гинею, а затем, поправив жилетку, приказал ей никогда не показывать костяные пальцы другим…

Джета растерянно моргнула. Костяная птица на запястье щелкнула и снова затихла. Вокруг скрипел огромный особняк, будто в его комнатах двигалось нечто. Что-то тут было не так. И Джета поняла, что именно. Кости мальчика не тянули ее к себе. Совсем. Словно он состоял из одних лишь пыли и света, а также из печали, столь же бесплотной, как воспоминания.

Призрак. Мальчик, мерцающий и смотрящий на нее мертвыми глазами, был призраком.

— Ты не Чарли, — прошептал он.

4. Темный помощник

В первые вечера в Эдинбурге, несмотря на смешанную со снегом слякоть, Чарли отправлялся на север по Вест-Боу к улицам Старого города с фонарем в одной руке и принадлежащим Элис Куик кольтом «Миротворец» в другой. Он вспоминал ощущение от испорченной пыли в подвале миссис Фик, вспоминал, как в его плоти вновь вспыхнул талант и сладость покалывающих огоньков, что тот нес с собой.

Он ожил в нем, существовал по-настоящему, а потом вновь исчез. Чарли даже не знал, как к этому относиться. Поэтому он оставлял миссис Фик и ее брата спать в их ветхой лавке и выходил на ночные улицы, вспоминая своих друзей — как бы странно ни звучало для него сейчас это слово, — друзей, разбросанных по свету. Одни жили теперь на вилле под Агридженто, другие плыли на пароходе по освещенным водам где-то к востоку от Александрии. Комако вела охоту на улицах Барселоны. Но, по крайней мере, убеждал он себя, они были в безопасности. В безопасности и сухости. И как всегда, мысли его перескакивали к Марлоу. Он вспоминал, как смотрел на него ночами в Карндейле, как они шептались, как маленькая рука Марлоу лежала в его большой, как мальчик икал, когда смеялся, и не мог остановиться. В такие моменты Чарли плотнее надвигал капюшон на лицо, благодарный за темноту, ведь по его щекам стекали уже не только капли дождя. На площадях из тумана выплывали каменные церкви, приземистые и черные, плащ тяжелел от сырости, а Чарли продолжал шагать вперед, вспоминая бледное лицо Марлоу, словно искал его. Но на деле он искал лишь неприятностей и нового для себя ощущения томительной боли, ведь пожар в Карндейле изменил все.

В том числе и его самого.

Так, например, теперь его тело покрывали шрамы. И не только миссис Фик заметила это. Он ненавидел, что все остальные смотрели на него так, будто он чрезвычайно хрупкое существо. Ко так и вовсе предпочитала держаться от него подальше. А Элис дала свой револьвер и кучу патронов для надежности, после того как внимательно оглядела длинный шрам под его ухом и еще один на горле. И царапины на руках. Обкусанные до крови ногти. Гладкая раньше кожа Чарли покрылась прыщами. Со времени Карндейла он не вырос, но раздался в плечах и груди и от этого казался шире. Ловя свое отражение в окнах, он видел все те же темные, широко расставленные глаза, но с застывшим в них теперь выражением печали. И дело было не только в Марлоу. Он просто забыл о том, другом мире, о скрываемых им ужасах. Ему было известно лишь то, что Мар заперт в нем, как муха в янтаре, но он не мог вспомнить, что это означает.

Но больше всего его раздражала новообретенная слабость. Ощущение боли, продолжительной боли, и медленное восстановление, если раны вообще заживали. Вся странность происходящего заставила его сомневаться в том, кто он на самом деле. Всю жизнь он был неуязвимым. Человеком, любые раны которого мгновенно затягивались. Все это исчезло враз с его талантом, вырванным из него Бергастом на краю орсина. На долгом пути в Эдинбург Чарли всю ночь просидел в каюте второго класса, нанося длинные порезы на руки и предплечья, с недоверием ощущая боль и размазывая кровь в едва теплившейся надежде на возвращение таланта. Но он так и не вернулся. Теперь Чарли был самым обычным человеком, таким же, как все. И для спасения Марлоу стал бесполезным.

«Ты должен найти способ, — сказал ему Мар вчера во сне. — Способ вернуть меня. Должен. Должен».

Высокий голосок Мара звучал в голове Чарли постоянно — ровный и спокойный, как в ту последнюю ночь. Убежденный в том, что это возможно. Верящий в него. Никто из остальных, как бы он ни любил их, — ни Ко, ни Рибс, ни Оскар, ни Элис — не подвел Мара так, как подвел он, пусть в тот момент они и находились далеко. Они не жили с этим чувством вины, не расхаживали по палубе наемного средиземноморского судна в бессоннице, преследуемые призраками и мыслями не о будущем, а об оборвавшейся в прошлом жизни. Мисс Дэйвеншоу привезла их на юг, на старинную виллу под Агридженто на Сицилии — на виллу, которая уже более ста лет находилась в собственности Карндейла и некогда была убежищем для талантов. Таковой она будет опять. Новый Карндейл. Это было ее мечтой. А затем на камне в потайной комнате под прачечной они нашли надписи, причем на языке, которого не знала даже мисс Дэйвеншоу. Но висевший за алтарем древний гобелен дал им подсказку: открывающийся орсин с выходящими из него фигурами, окутанными тенью. Мисс Дэйвеншоу надеялась, что это инструкции по обращению с орсином. Возможно, даже описание, как найти талант и вернуть его в этот мир. Если бы только они могли его прочесть!

«Ты должен найти способ. Способ вернуть меня».

И вот Чарли в одиночку отправился в Эдинбург, как можно ближе к источнику своего горя, чтобы попросить помощи у единственного живого человека, кто разбирается в подобных вещах. Отправился с револьвером Элис, завернутым в ночную рубашку в маленьком сундуке, и с висящим на шнурке на шее кольцом матери, что было подарено отцом. По правде говоря, лучше было бы послать Ко, Рибс или Оскара; любой из них знал владеющую алхимией пожилую миссис Фик лучше, чем Чарли, любой из них показался бы убедительнее.

Но теперь он, потерявший талант, был единственным, без кого могли бы обойтись. С горечью Чарли подумал, что теперь годится для любых поручений. Тот, кем не жалко пожертвовать.

Ну что ж, пусть будет так.

Вот только миссис Фик не дала ему ответа — ни в ту первую ночь, ни в последующие. С тех пор он почти не встречался с ней. Только видел, как она в любое время суток, невзирая на погоду, возвращается в свечную лавку, прикрыв голову и лицо старой шалью. Или слышал скрежет и стук тяжелых предметов из-за запертой двери в подвал — старуха погрузилась в исследование жуткой испорченной пыли. Тем временем Чарли, не в силах сомкнуть глаз, лежал в дальней комнатушке, натянув до подбородка изъеденное молью одеяло и подложив под подушку револьвер Элис. Он гадал, испытывает ли миссис Фик те же шок и агонию, когда касается испорченной пыли, охватывает ли ее оцепеневшие мышцы тот же древний огонь, что охватил в тот раз его самого.

Изредка в лавку заходили немногочисленные покупатели. В такие моменты до Чарли доносились тяжелые шаги мистера Олбани, брата старухи, который спускался, чтобы обслужить клиентов. Но Чарли никогда не видел его. Ведущая на улицу дверь с грохотом захлопывалась, и в лавке вновь наступала тишина. Воздух густел от пыли, а мистер Олбани опять уходил куда-то наверх. Если Чарли надоедало лежать, он принимался расхаживать по этажам и складам вдоль полок с товарами, осматривая в тусклом свете, едва проникающем сквозь грязные окна, свечи, веревки, фитили и кресала с кремнями, оставляя следы ботинок на половицах.

Однажды, поднявшись на верхний этаж, он остановился, держась рукой за балюстраду и поставив ногу на край площадки. По всей длине здания тянулся темный коридор без окон, с несколькими дверями с одной стороны. Хозяйки лавки нигде не было.

— Эй, есть кто-нибудь?

Ответом ему была лишь тишина. Чарли подошел к первой двери и прижался к ней ухом. Изнутри не доносилось ни звука. Он уже потянулся к задвижке, но услышал глухой стук из соседней комнаты и тогда попробовал открыть ту дверь.

Поначалу Чарли не понял, что перед ним. Странная комната с необычной обстановкой, с закрашенными окнами. В углу стояла кровать с перилами, похожая на детскую кроватку. На стенах на уровне пояса висели странные репродукции из ежедневных газет — черно-белые гравюры с изображением туманных ночей, мужчин в залах суда и тому подобного. Из горшка, висящего на стене рядом с прикроватным столиком, спускались запутанные стебли засохших цветов.

Но самым странным было то, что посреди комнаты, прямо на полу, неторопливо перекатывала мяч девочка, не похожая ни на одну из тех, кого Чарли видел до этого. На ней было белое платье, явно обрезанное и перекроенное под ее фигуру. Кожа лица с одной стороны превратилась в древесную кору, скрюченные пальцы одной руки походили на ветви, на переплетенных деревянных ногах виднелись сучки и зазубрины. Тут Чарли вспомнил мистера Торпа, прозываемого Пауком, — глифика из Карндейла, который в свое время так сильно пугал его и которого убил лич, вырезав ему сердце. Эта девочка походила на Торпа, она была одной из тех, про кого рассказывали Рибс с Комако, — одной из изгнанников, над которыми экспериментировал доктор Бергаст. Были и другие, запертые в комнатах, немые, уродливые.

— Монахини таких не берут, — раздался позади него низкий голос.

Чарли в тревоге обернулся. В тусклом коридоре вырисовывалась громадная фигура мрачного бородатого мужчины. В одной руке он держал банку с чем-то плавающим в красной жидкости — крови или краске. Запачканными в этом пальцами другой руки он достал из банки нечто вроде маринованного лука. Но не сводил с Чарли немигающего взгляда блестящих глаз.

— О господи, — выдохнул Чарли. — Вы меня напугали.

Бородач перестал жевать, засунув маринованную луковицу за щеку, и, казалось, какое-то время обдумывал услышанное.

— Иногда бывает полезно не шуметь. — И проглотил лук.

Постепенно сердце Чарли успокоилось. Он неловко шагнул в сторону, пытаясь разглядеть лицо мужчины. Густая борода. Большой, немного свернутый набок нос. Длинные тонкие ресницы. Широкая грудь — настолько широкая, что ему пришлось повернуться боком, чтобы пройти в дверной проем. Вспомнив рассказы Ко и Рибс, Чарли догадался, кто перед ним.

— Вы, должно быть, мистер Олбани?

Мужчина прочистил горло, будто подыскивая слова для ответа:

— Меня зовут Эдвард.

— Эдвард. А я Чарли.

— Я знаю.

— Я хотел поговорить с вашей сестрой. Я… я не хотел вам мешать.

— Хорошо.

Мужчина странным образом будто впитывал слова Чарли, обдумывал их, а затем, точно выкладывая его камешками, выдавал ответ. В чем-то он походил на ребенка. С невинной душой.

Достав из банки очередную луковицу, он произнес:

— Кэролайн собирается уехать.

— Она так сказала? — спросил Чарли.

— Да, слишком далеко, чтобы можно было навещать ее. Мне будет одиноко.

Хотя в голосе мужчины не было ни малейшего упрека, Чарли вдруг охватило острое чувство вины. Всю жизнь, сколько бы ему ни было лет, Эдвард Олбани прожил рядом с сестрой, а теперь Чарли пытался разлучить их. «Но не навсегда, — повторял он себе. — Только до тех пор, пока она не расшифрует надпись и не поможет нам добраться до Мара».

— Вы можете поехать с ней, — сказал Чарли. — Там много всяких дел, и вы тоже будете полезным, Эдвард. Мы строим новый дом, дом для талантов, где они будут в безопасности. И ваши… подопечные тоже.

— Они в безопасности здесь.

Чарли посмотрел на искаженного глифика — девочку, которая сосредоточенно катала красный мячик вдоль стены.

— Возможно, — признал он. — Но, как по мне, вид у них довольно грустный. Мои друзья встречались кое с кем из здешних раньше. Наверное, им будет веселее, когда они увидятся вновь.

Великан подошел ближе и посмотрел на Чарли. А после опустил свою тяжелую, будто мешок с кормом, руку ему на голову, как бы благословляя.

— Ты тоже грустишь, — тихо сказал он.

На третий день миссис Фик наконец-то позвала его.

Лабораторию в подвале загромождали бочки, ящики и сложенные в кучи мешки из тюленьей кожи. В воздухе витал странный запах раскаленного железа и чего-то горького, похожего на миндаль. В очаге пылал огонь, в колбах пузырились жидкости. Чарли неуверенно спустился к ней и увидел, как старуха отстегивает и снимает искусственную руку с поблескивающими в тусклом свете фонаря шестеренками и рычагами. Почти не удостоив Чарли взглядом, она помассировала нежную плоть своей культи, а затем проворно развязала одной рукой кожаный фартук и повесила его на крючок. Чарли настороженно наблюдал за ней, размышляя об Эдварде и искаженных глификах. А еще о том, насколько можно доверять этой миссис Фик.

— Ну что ж, идем, — заговорила она. — Знания не принадлежат одному человеку. Я расскажу тебе, что выяснила.

Она взяла другой протез с крюком на конце и с помощью ремней и пряжек пристегнула его к культе, ловко орудуя пальцами другой руки и зубами. Это зрелище невольно зачаровало Чарли. Затем миссис Фик подвела его к книжному шкафу и нажала на какой-то рычажок. К изумлению юноши, полка откинулась, открыв проход в небольшую каморку, стены которой были сплошь заставлены древними томами. Внутри, на небольшом письменном столе, также заваленном книгами, горели тусклые свечи. Тут же лежало свернутое в трубку послание, доставленное Чарли. А рядом с ним стояла бутылочка с испорченной пылью.

— Ты, должно быть, удивляешься, почему эта пыль так подействовала на нас, почему вернула наши таланты.

Чарли кивнул.

Старуха окинула его мрачным взглядом:

— Так вот, все это иллюзия. Я до сих пор многого не знаю. Но пыль — это… своего рода паразит. Она питается своим хозяином, становится сильнее внутри него, а взамен предоставляет некоторые невозможные… возможности.

Чарли вспомнил пылевой кнут Джейкоба Марбера и содрогнулся.

— И эта пыль — порча, — продолжила Кэролайн, протискиваясь между полками и столиком, чтобы переставить свечи, отбрасывающие на ее лицо странные тени. — Порча, что разъедает человека целиком. Пока он полностью не потеряет свою прежнюю суть и не станет таким же, как Джейкоб Марбер.

— А держать ее в бутылке безопасно?

— Да.

Чарли взял блестящую склянку в руки, в голове возникло яркое воспоминание, как в стране мертвых Марбер склонялся над Марлоу и приковывал его запястья к стулу веревками из серебристой пыли. Потом видение исчезло.

— Он был таким страшным и жестоким. Джейкоб Марбер, — сказал Чарли тихо. — Но, мне кажется, в каком-то странном смысле он действительно заботился о Марлоу: любил его, хотел его защитить. Он просто… не знаю. Ради этого он был готов уничтожить любого.

Чарли поставил бутылочку обратно на стол и отвел руки.

— Как-то не по себе держать ее и вспоминать, что было.

— Такова природа испорченной пыли, Чарли. Ей место на дальней стороне орсина, а не здесь, среди нас. Это часть мира за гранью.

— Вы имеете в виду мир мертвых?

— Да, мир мертвых. И другра. Попав под его влияние, Джейкоб Марбер заразился. Заразился тем самым веществом, субстанцией, из которой и был сотворен другр.

Чарли замер:

— Постойте. Вы хотите сказать, другр… сотворен?

Старуха медленно кивнула на фоне своей сгорбленной тени:

— Это старая история. По мнению некоторых, выдуманная. Но в старых историях есть своя правда, Чарли. Особенно если желаешь ее увидеть. Так вот, согласно хроникам агносцентов, давным-давно в месте под названием Гратиил, расположенном «под блюдом мира», собрались самые могущественные таланты. Это было место силы, где встречались мир живых и мир мертвых. Не орсин, не дверь между мирами, нет, Гратиил был чем-то иным. Неким промежуточным пространством, не принадлежавшим ни одному из миров. То было время великих потрясений. Таланты боролись за образ существования, решали, стоит ли раскрыть свои способности, чтобы помогать мирам, или же остаться в тени. Из собравшихся в Гратииле пятеро талантов вызвались уйти в мир иной в роли стражей — уйти навсегда, чтобы охранять врата между мирами. Орсины. По одному на каждый вид таланта: заклинатель, клинок, обращатель, повелитель пыли и глифик. Им предстояло охранять проходы от любого зла и не дать ему проникнуть в наш мир, а также помешать некоторым талантам прорваться туда с этой стороны.

Чарли внимательно посмотрел на миссис Фик:

— Как это делал доктор Бергаст в Карндейле?

Пожилая женщина устало положила руку на книги.

— Так вот как другр прошел?

— Нет. Послушай. — Ее лицо оставалось непроницаемым. — Те пятеро добровольцев-талантов должны были претерпеть некую трансформацию, чтобы выжить в другом мире. Ты сам видел, Чарли, каково там. Ты понимаешь, что это место не для живых. В Гратииле их таланты… изменили.

Миссис Фик указала на светящуюся голубоватым склянку:

— Для этого воспользовались именно этим веществом. Оно из того места, Гратиила. Когда те таланты полностью изменились, то попали в мир мертвых, и их больше никогда не видели. Что произошло с ними дальше, никто не знает. Но одна из них точно осталась жива, ее видели. И ты тоже видел ее.

Казалось, что тьма вокруг них сгущается.

— Другр, — прошептал Чарли.

— Да, — кивнула миссис Фик. — То существо, которое развратило Джейкоба Марбера, которое питалось самыми маленькими талантами. Но оно вовсе не походит на ту женщину, которой было прежде, — ту, которая некогда вошла в орсин, чтобы защищать врата. Долгие годы пребывания в том ужасном мире исказили ее. Говорят, она научилась приходить в сны живых и принимать облик тех, кого знала. Обрела способность перемещаться сквозь стены, появляться и исчезать по своему желанию. Научилась переходить из одного мира в другой и вытаскивать из мира живых отдельных людей, словно рыбу крючком. Она трансформировалась до такой степени, что теперь это существо нельзя назвать человеком. И вот эта пыль, Чарли, — все, что осталось от нее в этом мире. Когда раны у тебя на лбу затянулись, ты ощутил прикосновение другра. Это была она.

Чарли уставился на сияющий голубой пузырек, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой.

— Ты боишься?

— Дело не в этом. Я… видел такое раньше. Сияние. Вокруг Мара. Он тоже так светился.

Миссис Фик плотно сжала губы.

— Сияющий мальчик… — пробормотала она. — О нем я не подумала. Элис тоже говорила о нем. Он ведь не такой, как вы все?

Чарли не стал рассказывать о том, как Джейкоб Марбер заявил, что другр — будто бы мать Марлоу. Не стал упоминать об испытываемом ею голоде, об ее ужасном желании добраться до Мара. Воспоминания его были путаными, с многочисленными прорехами, но кое в чем он не сомневался. Он потер руками лицо. Нужно было еще подумать.

— Мисс Дэйвеншоу не рассказывала, каким точно талантом обладает Мар. Но Ко с Рибс говорили, что он и вправду… другой.

— Все мы слышали истории о младенце. О том, как его пытался украсть Джейкоб Марбер.

— И я слышал. Но он не был таким, как младенец из тех историй. Он был просто… Маром.

Пожилая женщина окинула его странным взглядом. Мерцающий свет подчеркивал черты ее изрезанного морщинами лица.

Чарли сглотнул комок в горле и провел пальцами по голубоватой склянке. Сияние на мгновение вспыхнуло, запульсировало и вновь потухло.

— Странное ощущение, когда к тебе возвращается талант. Пусть даже на мгновение. Но ведь это было не по-настоящему, правда?

— А ты хотел бы вернуть его?

Чарли вздрогнул:

— Но ведь это… порча. Нет, не хотел бы.

Ему показалось, что миссис Фик с облегчением выдохнула.

— Элис Куик была права насчет тебя. Она сказала, что ты сильнее своего таланта. Что твоя сила находится внутри тебя.

Лицо Чарли обдало жаром. Он не привык слышать такие отзывы о себе. Он повернулся, чтобы выйти, и уже шагнул к потайной двери, как миссис Фик вновь заговорила, останавливая его:

— И еще кое-что. Кое-что важное. Испорченная пыль сохраняет связь с другром, где бы тот ни находился. И сохраняет свою силу. Возможно, та женщина-другр утратила свою мощь из-за Бергаста, но благодаря этой пыли могла бы восстановить ее…

Чарли задумчиво покачал головой:

— Но ведь доктор Бергаст уничтожил другра. В орсине. Я там был, миссис Фик. Она умирала, у нее не оставалось сил. Она схватила доктора Бергаста и утащила с собой, но она точно… умирала. Я сам видел.

— Подумай хорошенько. Ты видел, как умирала другр?

Чарли замялся.

Миссис Фик подняла полные тревоги глаза, в них задрожало двойное отражение пламени свечи. Она словно хотела сказать что-то еще, но вместо этого произнесла:

— Другр принадлежит миру мертвых. Она существовала на грани этого мира на протяжении веков. И из-за этого стала тем, кем стала. Я даже не представляю, что значит «она умирала». Она всегда была мертвой, Чарли, и никогда не сможет умереть.

Чарли ощутил, как по телу пробежал холодок. Он подумал о Марлоу, оказавшемся в ловушке в другом мире. Когда он пододвинулся ближе к голубоватому пузырьку, сияние вокруг него вновь усилилось.

— Вы хотите сказать, что эта вещь… субстанция… может вернуть другра?

— Я хочу сказать, что это возможно.

— Тогда мы должны спрятать его, — сказал он более решительным тоном. — Или уничтожить.

Старуха сердито ухмыльнулась:

— Спрятать? Другр не полицейский инспектор, Чарли, который бродит по темным переулкам с перерывами на чай. Она чует пыль, как волк чует добычу. Они связаны между собой. И где ты собираешься ее прятать? Такого безопасного места не существует.

— Значит, надо уничтожить.

— И как же? Это же тот самый материал, из которого сделана другр. Его нельзя ни сжечь, ни разбить, ни размолоть, ни утопить. Его нельзя рассеять, как нельзя рассеять и самого другра.

Чарли почувствовал, как внутри закипает нетерпение. Если другр до сих пор жива, что бы это ни значило, то одинокий и всеми покинутый Марлоу никогда не будет в безопасности в том другом мире, особенно когда это ужасное вещество вернет себе силу.

— Не знаю как, но мы должны попытаться. Должен же быть какой-то способ!

Старуха откинулась на спинку стула и спросила убийственно мягким тоном:

— Даже если пыль могла бы снова сделать тебя хаэланом? Вернуть тебе талант?

— Мне нет до этого дела, — вспыхнул Чарли.

— Нет?

— Нет.

Пляшущие тени скрывали выражение лица миссис Фик.

В этот момент дверь подвала скрипнула, и до них донесся голос Эдварда. Огромный, похожий на медведя мужчина, размахивая перчатками, ступал тяжело, словно ломовая лошадь, и улыбался сквозь всклокоченную бороду.

И вдруг заклятие вокруг них будто вмиг развеялось. Эдвард Фик, превышавший любого другого известного Чарли мужчину минимум на голову, выше даже гиганта из плоти Лимениона, буквально втек в подвал и своим грузным телом теперь едва не подпирал потолок, словно толстая колонна. От его бороды пахло маринованным луком. Нос раскраснелся от холода, от которого, казалось, Эдварда не спасали даже плотное пальто и шляпа. Пошмыгивая, он сбивчиво сообщил, что выменял у тележника темный экипаж «Свечной Олбани» на большой фургон и двух лошадей.

— Идите, сами посмотрите, — возбужденно повторял он.

Чарли не сразу понял, что речь идет о повозке, в которой уместятся все странные дети. Миссис Фик кивнула, но по-прежнему с каменным лицом. Втроем они вышли в узкий переулок за лавкой, где Эдвард с гордостью показал им старый фургон с небольшими колесами и деревянной крышей, выкрашенный в желто-красную полоску. Когда-то этой повозкой пользовалась семья, владевшая ярмарочным зверинцем. Запряжены в нее были две костлявые пугливые лошади, которым было бы самое место на кожевенном заводе, а не на сельской дороге. Миссис Фик задумчиво прошлась вдоль фургона, рассеянно постукивая по доскам рукой, явно недовольная увиденным. Над скамьей кучера свисал небольшой полог, подвязанный двухцветной веревкой. Сквозь открытую заднюю дверцу виднелись расшатанные рейки и торчащие из досок погнутые гвозди без единой лавки. Миссис Фик хмуро посмотрела на брата, продолжавшего довольно улыбаться.

— И дополнительные гвозди в комплекте, — сказал он, вытаскивая длинный ящик из-под сиденья кучера. — И непромокаемая парусина на случай дождя. Ну как, нравится?

Миссис Фик вздохнула. Чарли подумал, что стоимость старого экипажа, наверное, была куда выше.

— У тебя из носа течет, — сказала она.

Эдвард провел рукавом по усам, приоткрыв рот в предвкушении похвалы.

— Ты молодец, Эдвард. Идеальное приобретение.

— Это точно, — выдохнул мужчина и пододвинулся к Чарли, чтобы получше рассмотреть шаткую повозку.

Чарли ощущал макушкой его горячее дыхание.

— Ага, точно, — повторил Эдвард.

Чарли начал потихоньку понимать суть характера Эдварда. Ясность и четкость во всем, что тот делал. Сначала одно, потом другое. Без всяких хитростей, уловок. Без того, чтобы позволять своему уму разбегаться в разные стороны и путаться в обязательствах и сложных задачах. Мысли Эдварда походили на воду, которая бежит по склону вниз, находит свое русло и следует по нему. Чарли готов был поспорить, что большинство людей всю жизнь воспринимали Эдварда как человека недалекого ума, едва ли не как глупца, но дело было совсем не в этом.

— Я приняла решение. Я поеду с тобой в Агридженто, — сказала миссис Фик, поворачиваясь к Чарли. — И дети тоже поедут. Им будет лучше находиться среди себе подобных. Но сначала нам нужно добраться до Лондона, там постараемся нанять судно на причале Миллера. Возможно, в старых зданиях института найдутся новые сведения о пыли другра. Нужно узнать о ней как можно больше. Ты же был в доме Маргарет Харрогейт, в ее старой конторе?

Чарли кивнул, но его облегчение сменилось беспокойством. Он ненавидел безумный дом миссис Харрогейт, там ему было страшно, он был одинок, там на него спящего напал лич, и он едва выжил. Иногда ему до сих пор снились кошмары, связанные с тем домом. Но именно там он познакомился с Маром, там впервые почувствовал привязанность к нему, впервые понял, что значит иметь брата. Посмотрев на миссис Фик, он кивнул. Та же вновь обратилась к Эдварду:

— Ты сегодня утром случайно не видел Дейрдре?

Чарли вспомнил девочку-глифика с верхнего этажа. На лице Эдварда отобразилась напряженная сосредоточенность.

— А, ну да, — ответил он наконец.

— И что с ней?

— Она не хочет ехать, — потряс он массивной головой. — Она боится поездки. Хочет остаться, как и все они.

Миссис Фик снова нахмурилась и помассировала двумя пальцами явно тревожащую ее культю руки. Чарли подумал о том, что она совсем не походит на своего брата, а ведь ближе него у нее никого нет. Глядя на покрытое от старости морщинами лицо великана, Чарли понял, что Эдварда беспокоила не только девочка, маленькая Дейрдре, но и его собственная судьба. Его посещали грустные мысли о том, как он останется один, без своей сестры. Чарли вновь охватило чувство вины. Это все из-за него. И ему придется с этим смириться.

Оставив Эдварда у повозки вместе с Чарли Овидом, Кэролайн вернулась в дом и по низкому каменному коридору прошла в лавку, где находились сундуки, ящики и завернутые в ткань вещи для поездки. Там она поднялась по шаткой лестнице, чтобы увидеть девочку.

В голове ее теснились разные мысли. Их с братом жизни грозили решительные перемены. Больше всего ее беспокоила испорченная пыль. Кэролайн понимала, что на вилле под Агридженто будет безопаснее всего, но осознавала она и то, что путешествие с пылью будет грозить такими опасностями, о которых ей пока не хотелось даже задумываться.

Дети находились в своих комнатах. Лежали, свернувшись клубком вокруг мягких игрушек, или сидели на краю кровати, глядя на руки. Кэролайн поприветствовала каждого, налила каждому воды в стакан и пригладила листья руками. Вислава и Брендана, Мэдди и Честер. Неподвижные, искаженные, еще больше похожие на деревья, чем раньше. На взгляд обычного человека — настоящие уроды, обезображенные до неузнаваемости. Такими их сделал Бергаст в своих отчаянных попытках создать нового глифика до того, как умрет старый, пока не нарушилась целостность орсина. Но у него ничего не вышло. От всех попыток остались одни лишь эти бедняжки.

И теперь они существовали так. Молчащие или изредка издающие непонятные звуки. Запертые в своей немоте. Совсем непохожие на тех детей, которыми были когда-то. У Кэролайн сжалось сердце.

Комната Дейрдре, второй по старшинству, оказалась пустой. Кэролайн нашла ее в комнате маленького Шеймуса. Девочка водила пальцами по его голове и шее, словно успокаивая. Кэролайн наблюдала за ними, стоя в дверях, пока Дейрдре не повернула к ней свое маленькое личико с обтянутой корой кожей, в тусклом свете казавшейся обожженной. Из рук торчали похожие на шипы веточки и листья, одна нога уже почти полностью превратилась в корень, упиравшийся в пол в поисках опоры. Кэролайн видела все это, но обращала внимание лишь на глаза Дейрдре и на слабое подобие улыбки, которая зажглась при виде ее. Кэролайн понимала: у нее не должно быть любимчиков, все они дороги для нее в равной степени, но эта слабая улыбка, говорившая о том, что юная Дейрдре все-таки ее узнаёт, заставляла потемневшее с годами сердце миссис Фик смягчаться.

Но что-то в девочке изменилось, что-то стало другим.

Ноги ее всегда были скрючены, теперь же суставчатые отростки от них расползлись по всему полу, словно усики, ищущие, где бы им приткнуться.

Раньше такого не замечалось. Именно это и пытался объяснить Эдвард. Осторожно войдя в комнату, Кэролайн опустилась на колени перед Дейрдре и маленьким Шеймусом, преодолевая боль в старых коленях, и провела по разрастающимся усикам своей покрытой старческими пятнами рукой. Она с ужасом подумала, что девочка словно пускает корни. Неужели так влияет на бедняжек испорченная пыль? Но тут же одернула себя. Она любит их такими, какие они есть, им не нужно для этого меняться.

— Что, птичка моя, пришла успокоить испугавшегося маленького Шеймуса? — пробормотала она, обращаясь к Дейрдре. — Хотела сказать, что он не один? Очень мило с твоей стороны.

Девочка заморгала желтыми глазами и закивала — голова в тот же миг заскрипела.

— А ты, Шеймус, малыш, что ты здесь устроил? Завтра утром мы все вместе поедем. Не бойся, ладно? Ты не один. Тебя никто не бросит. Никогда.

Сквозь закрашенное известью окно пробивался белый свет. В расположенной внизу лавке стояла гробовая тишина. Кэролайн стало не по себе. Испорченная пыль как маяк притягивала опасность к любому, кто находился рядом с ней. И все же она должна была каким-то образом переправить всех этих несчастных детей на юг. Оставаться здесь им нельзя. Тут будет небезопасно, особенно после ее отъезда.

Безопасность. Что за слово такое?

«Ну что ж, — подумала она. — Устанавливая дверь, мы не выбираем, кто в нее постучится. Нам остается лишь отвечать на стук».

5. Присутствие

— Ты кто такой? — спросила Джета в испуге. — Ты… призрак?

В институте было холодно; дыра в стене пропускала злой ветер. Где-то по развалинам бродила Рут в поисках останков повелителя пыли.

Мерцающий мальчик наблюдал за Джетой. По его лицу расплывалось голубоватое сияние, подобное слегка развевающейся паутине. На его потрепанной одежде не было эмблемы Карндейла, но каким-то образом Джета поняла, что он отсюда — один из тех, кто погиб в огне. Дух-мертвец, как их называли. Она точно знала, что где-то на острове находился разрушенный орсин, и, быть может, в процессе разрушения миры живых и мертвых странным образом переплелись и перепутались. Возможно, этот бедолага проскочил с той стороны или же не успел туда уйти. Но слишком уж он мал, даже для воспитанника Карндейла.

Мальчик продолжал шевелить бледными губами, словно намереваясь что-то сказать.

— Где… я? — наконец прошептал он.

Джету вдруг охватила внезапная жалость.

— Ты в Карндейле. То есть в том, что от него осталось.

По лицу сияющего мальчика пробежала тень. Казалось, ему стоит немалых усилий попытка оставаться видимым. Края призрака разъедала тьма.

— В Карндейле… — шептал он. — Но он пропал. Все пропало.

Он поднял лицо, и тьма отступила, будто упав за откинутый капюшон.

— Мне нужно найти… Джейкоба Марбера. Он знает, что делать.

Джета замерла:

— Марбера? Повелителя пыли?

Призрак внимательно вглядывался в нее.

Она медленно покачала головой:

— Джейкоб Марбер мертв. Погиб здесь, во время пожара.

Призрак помолчал, посмотрел на нее и сказал:

— Ты талант. Я это чувствую.

Ровный полуденный свет дрогнул, словно над головой пронеслось огромное крыло, и сквозь облик мальчика проглянула стена, на фоне которой он стоял. Обои на ней были испещрены странными узорами, будто изъедены языками пламени. Джета не знала, пугаться ей или злиться. Но что-то в словах мальчика заставило ее сердце сжаться и заболеть так, как оно не болело уже много лет. Заставило вспомнить ту маленькую девочку в приюте, которой отказали в приеме в Карндейл. Здесь, рядом с бывшим орсином, мир живых и мир мертвых были друг к другу настолько близко, как ни в одном другом месте. Должно быть, в этих стенах много мертвых.

— Ты тоже пришла за пылью, — тихо произнес призрак, поднимая мерцающую голубым, совсем маленькую руку. — Не бойся. Тебе она тоже нужна, Джета, правда? Поможем друг другу…

Она испугалась и шагнула назад, непроизвольно потянувшись к висевшей на шее монете.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Призрак окинул ее неожиданно хитрым и пугающим взглядом, который быстро сменился невинным выражением, и он вновь стал ребенком, маленьким мальчиком.

— Потому что мы одинаковые, — прошептал он грустно.

Маленький призрак хотел что-то показать ей.

И Джета поняла это без всяких слов. Когда малыш повернулся и скрылся за стеной, она последовала за ним, держа на запястье костяную птицу и шелестя длинными лоскутными юбками. Коридоры извивались, разделялись на более узкие проходы, а почти прозрачный призрак устремлялся вперед, проскальзывая в очередной дверной проем. Они шли мимо темных комнат с обрушенными потолками и заваленными обломками окнами. Мимо комнат, открытых всем непогодам.

Поднявшись по узкой лестнице, призрак исчез за маленькой дверцей. Джета последовала за ним и оказалась на длинной плоской части крыши, обнесенной с трех сторон невысокой стеной. Дневной свет слепил глаза. Холодный ветер всколыхнул юбки, забрался в косы. В центре крыши зиял выжженный провал, ведущий чуть ли не до подвала, откуда доносилось журчание воды. Призрак куда-то пропал.

Джета выругалась.

На дальнем краю крыши стояла рыжая от ржавчины железная голубятня со слегка приоткрытыми дверями. Костяная птица, легко прыгнув с запястья, перелетела на другую сторону — странными дергаными движениями, будто была сделана из бумаги.

— Ну, как пожелаешь, — пробормотала Джета.

Птица уселась на жердочку внутри клетки. На полу валялись хорошо различимые останки двух других костяных птиц, наполовину покрытые снежной пылью. Джета нахмурилась, разглядывая их. Тут явно не ограничилось одним пожаром. По двору ниже, не поднимая головы, прошла Рут, поправляя лямку тяжелой дорожной сумки.

Костяная птица вдруг заметалась, ударяясь о стены клетки и о кости других птиц, а затем рванула мимо Джеты прямо в небо. Наблюдая за ее полетом, Джета ощущала, как что-то сжимается в груди. Затем она подошла к дыре и вновь увидела того призрачного мальчика — он стоял на дне колодца, в подвале, смотрел наверх, и его слегка дергающееся голубоватое лицо было бесстрастно.

Потом он шагнул в сторону и скрылся из виду.

— Эй, постой! — раздраженно крикнула Джета.

Если он хотел, чтобы она спустилась в подвал, зачем тогда повел ее на крышу? Неуверенно перепрыгнув через разрушенную стену, она поспешила спуститься обратно в опустошенные останки огромного дома с усеянным обломками полом и запахом гари. Споткнувшись, она двинулась дальше, пока не нашла ведущую вниз лестницу для слуг, и, перебравшись через груду обугленных поленьев, тяжело дыша, не остановилась в подвале.

Единственный свет проникал сюда сквозь дыру в крыше, выхватывая из сумрака оплавленные кувшины и опрокинутые полки. Медленно капала вода.

Тут на краю глубокой черноты появился призрак. Похоже, это был вход в туннель, ведущий в глубь земли. Тьма сочилась из него, как холодный воздух, будто слабый шепот.

— Он появился отсюда, — сказал призрак. — Прошел через это место. Очень давно. Это так… странно. Я почти помню его здесь…

Голос у него был совсем не детский. Джету вдруг охватил острый страх. О чем говорит этот призрак? Слова его казались путаными, как во сне.

— Кто? Кто появился? — спросила она.

— Джейкоб.

Джейкоб Марбер. Повелитель пыли, слуга другра. Она до сих пор не понимала, какое отношение к этому имеет ребенок. Откуда они знали друг друга? Неужели Джейкоб убил этого малыша? Рут наверняка заинтересовалась бы им.

Черты маленького призрака исказила боль.

— Все связано, — произнес он с внезапной грустью. — Вот чего они не знали. Все связано, Джета. Джейкоб пришел сюда не ради того, о чем говорил.

— А ради чего?

— Он пришел сюда не за мной.

— И кем же ты был?

— Я был тем, кого он любил больше всего, — прошептал призрак. — Так он всегда говорил.

Джета расхаживала вокруг столба света, мысли ее путались. Она боялась, что призрак снова исчезнет. Мальчик же невозмутимо продолжал смотреть на нее. Он, очевидно, был частью какой-то головоломки. Чего она не понимает? Он знал Джейкоба Марбера при жизни; он знал об испорченной пыли.

— И как же ты умер? — спросила она, поджав губы.

Вдруг в облике мальчика что-то изменилось. Лицо его показалось более взрослым, более знающим. Из какого бы мира он ни появился, Джете вряд ли многое было известно о нем.

Вместо ответа на вопрос мальчик продолжил:

— Мы можем отыскать пыль вместе, Джета. Найти тело Джейкоба. Если ты… поможешь мне.

— Как?

— Я… связан с ним. С Джейкобом. Я не знаю, как это объяснить.

— Его тело здесь, в Карндейле?

Лицо призрака замерцало в темноте жутким голубым светом.

— Я не ощущаю его здесь.

— Но ты мог бы ощутить его, если бы оно находилось рядом?

Призрак приблизился к ней — не скользя, а как бы внезапно оказавшись рядом, — и вытянул маленькую мерцающую руку, пройдя ею сквозь запястье Джеты. Ей показалось, словно ладонь погрузили в ледяную воду. Затем же холод поднялся к плечу, разлился по всему ее телу — и перед мысленным взором Джеты предстал тот ужасный последний день в таборе, когда дядя срезал с отворота пальто монету и вложил в ее грязную руку. Когда заскрипели колеса повозки, на которую уже уселся Коултон в яркой жилетке. Потом промелькнуло лицо Бергаста на Никель-стрит-Уэст, который двумя пальцами приподнял ее подбородок, изучающе заглянул в ее темные глаза и вынес вердикт: «Она нам не подходит». Тем самым обрекая ее — ребенка, цыганскую девочку, очень плохо говорящую по-английски, одну на всем белом свете, — на отчаяние и убогую жизнь в работном доме. Еще она увидела высокого и испачканного Клакера Джека, склонившегося над ней в том переулке, и вновь испытала страх, смешанный с чувством жгучей благодарности, когда он повел ее сквозь туман к ожидающему их экипажу. И почему-то ей казалось, что призрак тоже видит все это, испытывает те же самые эмоции.

И тогда она поняла, что они действительно похожи. Поняла, что от этого ребенка в свое время тоже отказались. Увидела темноту и испытала то особое чувство страха, когда ты просыпаешься, а рядом нет никого, кто любил бы тебя. Увидела уходящие в туман рельсы. Увидела тьму, которая, подобно свету, излучала из себя собственный ужас. Увидела уверенного в себе мужчину, бородатого, с татуировками на руках и горле, которые двигались…

Она попятилась, задыхаясь.

— Ты проклинаешь свой талант? — спросил призрак со смесью растерянности и печали на лице. — О. О, ты думаешь, что из-за этого тебя не любят? Но тебя могут любить. Я тоже так думал. А потом много что случилось. Мы не виноваты в том, что с нами произошло. Однажды они поймут. Поймут и увидят тебя такой, какая ты есть на самом деле. И им будет жаль. Они испугаются.

Мысли Джеты смешались, в голове загудело.

— Неважно. Что было, то было. Ничего теперь не изменишь.

— Но завтра не обязательно должно быть таким, как сегодня. Оно может быть другим. Ты можешь стать другой.

— Как? — ее голос показался ей чужим, принадлежавшим какому-то другому, далекому человеку.

— Для начала нам нужно найти пыль, — сказал мальчик. — А потом я тебе покажу.

Джета растерла похолодевшие руки. В подвале потемнело. Почти против своей воли она прошептала:

— Ну ладно. Давай найдем ее вместе.

— Но нужно поторопиться, а то они придут.

— Кто? Кто придет? — взволнованно спросила Джета.

— Они.

Ответ прозвучал почти как угроза. Ее охватил глубокий ужас. Она и этот мерцающий ребенок так похожи. Он тоже был нежеланным. Нелюбимым. Осужденным за талант, к которому никогда не стремился и которого не желал. И все же она понимала, что он многое недоговаривает. Что за всеми его словами скрывается какая-то темная и запутанная история. Доверять ему было бы безумием. Затем она подумала о Клакере Джеке, далеком, властном и холодном, но вместе с тем единственном за всю ее жизнь, кто приютил ее и принял такой, какая она есть. Он поставил перед ней сложную задачу, потому что верил в нее; она не должна разочаровать его.

Маленький призрак между тем постепенно бледнел и почти растворился в воздухе.

— Подожди. Ты можешь покинуть это место? — в тревоге спросила она. — Можешь поехать со мной в Эдинбург? Как мне найти тебя?

Но призрак уже исчез, и она лишь напрасно вертелась по сторонам, всматриваясь в тени.

Когда она нашла Рут во дворе Карндейла, зимнее солнце опустилось почти до самого горизонта. Тени вытянулись. Снег был испещрен следами женщины, будто та без устали расхаживала по нему все это время, несмотря на тяжелую дорожную сумку, забитую обугленными книгами и старыми манускриптами.

— Ты нашла книги, — сказала Джета.

— А ты, как я вижу, ничего, — ответила Рут.

Джета натянула на костяные пальцы красную перчатку и едва не заговорила о ребенке-призраке, но промолчала. Она сама не знала, что ее остановило. Глядя в бледные, жуткие глаза Рут, она с трудом сдерживала слова и твердила себе, что еще успеет ей все рассказать.

Но мгновение ушло, внутри нее что-то всколыхнулось, словно предупреждая. Подняв голову, Джета увидела, как с белого неба спускается костяная птица, и от неожиданности у нее перехватило дыхание. Птица уселась ей на запястье, сухо щелкнув причудливыми крыльями, отчего по всем костям Джеты пробежала боль. Девушка поморщилась.

Рут накинула на свои седые волосы капюшон и пошла по снежному полю к воротам и ожидающей их карете.

— Костяные птицы — это зло, дитя. Предвестники мертвых. Ты поступила неразумно, притянув ее к себе.

— Это не моя заслуга, — возразила Джета. — Она просто… прилетела.

— Лучше уничтожить ее, пока есть такая возможность. Кто знает, что еще явится. Неизвестно, кто ее хозяин.

Джета молча последовала за Рут. Когда они выезжали из ворот Карндейла, рессоры экипажа скрипели и тряслись. Джета приподняла кружевную занавеску, чтобы увидеть в окне, как удаляются старые железные ворота. На ее коленях сидела завернутая в плащ костяная птица.

Рут же, достав маленький блокнот с карандашом, что-то записывала. Потом вытащила из перчатки послание, снятое с лапы птицы, и какое-то время просматривала его, а Джета наблюдала за ней. Экипаж с грохотом продолжал свой путь. Под ногами у них звякала сумка.

— Рут, — произнесла наконец Джета.

— Что?

— Как ты думаешь, сколько человек погибло в Карндейле?

— Не знаю. Много.

— И что с ними произошло? С духами мертвых. Как им перейти на другую сторону без орсина? Неужели они навсегда застряли в этом мире?

Рут нетерпеливо подняла голову:

— Мертвые не пользуются орсином, дитя. Мертвые просто отправляются в иной мир. Этот переход не имеет ничего общего с орсином. Орсин — это дверь для… другого.

— Например, для другра?

Рут отложила карандаш и, загнув страничку, закрыла блокнот.

— Да, в том числе и для другра. И для экспериментов Генри Бергаста. Он посылал таланты в мир мертвых. Не знаю зачем. Об этом шептались другие дети в Карндейле. А что касается точного назначения орсина и откуда он взялся…

Она окинула Джету мрачным, бледным взглядом и поправила шляпу.

— Мир мертвых и мир живых противоречат друг другу. То, что существует на одной стороне, не может существовать на другой, не должно существовать. Именно поэтому то существо, которое ты подобрала, кажется таким… неестественным.

Кивком Рут указала на костяную птицу, зарывшуюся в колени Джеты.

— Оно несет на себе отпечаток того мира, подобно заразе. И нет, не все, кто умирает, превращаются в духов на той стороне. Некоторые, похоже, просто теряются. Говорят, что они скитаются в потустороннем мире, постепенно лишаясь формы и забывая, кем они были при жизни. Именно такое утерянное состояние обычно описывается в древних книгах. А почему ты вдруг заинтересовалась духами мертвых?

— Да просто… подумала. О том, что теперь будет…

— Нет, дитя, мир не заполнится внезапно новыми мертвецами, — сухо ответила Рут. — Можешь быть в этом уверена. Солнце продолжит всходить и заходить. Мертвые уйдут в землю.

Джета покраснела. Она ненавидела снисходительность Рут, но была вынуждена с нею мириться, иначе ничего нового ей не усвоить.

— А что насчет испорченной пыли, которую нас послали найти? — продолжила она череду вопросов. — Что именно она делает?

В глазах Рут заиграла холодная улыбка. На какое-то мгновение Джете показалось, что она не ответит. Но потом, словно что-то решив про себя, женщина произнесла:

— Помнишь, извозчик рассказал про моряка с татуировками? Труп которого вытащили из озера. Он сказал, что татуировки были… необычными. Говорят, у Джейкоба Марбера на коже имелись двигающиеся знаки, сделанные из очень необычного вещества. Понимаешь ли, пыль, которой управлял Марбер, пришла из другого мира, с той стороны орсина, и предоставил ее Марберу другр. Пыль увеличивала его силу, но вместе с тем и укрепляла связь с другром. И эта же пыль помогла уничтожить Карндейл. Она страшнее всего, что нам с тобой доводилось видеть. Она очень сильна, опасна и стара.

Джета ощутила, как стынет кровь. Она вспомнила тот странный образ, который увидела благодаря таинственной связи с призраком ребенка — образ мужчины с бородой и шевелящимися татуировками. Вне всякого сомнения, это и был Марбер. Она как будто попала в чужую историю и не понимала, что происходит вокруг.

Постепенно темнело. Извозчик остановил экипаж, обошел его вокруг, зажигая фонари, затем тяжело поднялся, и они поехали дальше. Дождавшись, пока извозчик не сможет невольно подслушать их беседу, Рут продолжила:

— Почему и как пыль другра существует в нашем мире, не может объяснить никто, даже Клакер Джек. Известно только, что Джейкоб Марбер стал ее вместилищем. Его называли испорченным не потому, что он творил зло. Зло буквально находилось внутри него. И, судя по всему, остается там до сих пор. Аббатиса написала Клакеру Джеку письмо с известием о теле и указаниями, как его забрать. Дальше будем искать в моргах.

Джета потянула перчатку за пальцы:

— Что за Аббатиса?

— Это та, кого боится даже Клакер Джек.

Джета не могла представить, чтобы Клакер Джек кого-то боялся.

Постепенно грунтовая дорога под каретой сменилась булыжной мостовой. Вскоре в темноте показались фигуры и тусклые уличные фонари. Они въехали на окраину Эдинбурга. Рут повернулась к окну, положив руки в перчатках на блокнот и переплетя пальцы.

— И все же я не понимаю, — сказала Джета. — Откуда Аббатиса могла узнать о трупе? Разве она живет поблизости?

— Откуда таким, как она, вообще становится что-то известно? — пробормотала Рут. — Если бы она жила неподалеку от Карндейла, я бы сочла наше присутствие здесь излишним. Я не спрашиваю Клакера Джека о его делах; я лишь занимаюсь своими. Тому же следует научиться и тебе, дитя. Наша задача — найти труп повелителя пыли и проверить, при нем ли она.

— Что значит «при нем»?

— Окружает ли она его тело. Парит ли над ним. Как-то так.

Джета задумалась. Никогда еще Рут не была настолько откровенной с ней, и это смущало. Девушка не знала, кому и чему верить. Костяная птица у нее на коленях защелкала, подобно отмеряющим время часам.

— И что она дает, эта пыль?

— Ах, — тихо вздохнула Рут.

Лицо ее освещали уличные фонари. Экипаж уже сворачивал на мощенную булыжником улочку, где они сняли жилье.

— Это, дитя, очень хороший вопрос.

Уже на следующее утро Джета и Рут приступили к мрачным поискам утопленника, судя по слухам, найденного в озере у Карндейла. Снег больше не выпадал, но воздух был прозрачен от холода, а серые улицы города оставались мрачными и негостеприимными.

Проходили дни. Призрак ребенка не появлялся, а костяная птица, напротив, никуда не исчезала. Ранним утром Рут заходила в комнату Джеты с настойкой в руках и бросала подозрительный взгляд на клетку с новой питомицей.

Сначала они проверили кладбища и опросили смотрителей, надеясь получить сведения о недавно умерших, но местные жители не сообщили им ничего полезного. После этого они перешли к моргам. Даже несмотря на приглушающую талант настойку, тяга костей порой казалась Джете настолько сильной, что приходилось закрывать глаза, сжимать челюсти и терпеть снисходительные замечания джентльменов о том, что хрупким дамам не стоит посещать подобные мрачные места. Если бы только они знали настоящую причину ее недомогания!

Наконец они приехали в морг Уильяма Роберта Макрея — обшарпанное, мрачное заведение из камня и кирпича. Уже на пороге Джета сразу ощутила нечто особенное и замешкалась там, пока ее не подтолкнула Рут, но и тогда она зашла неохотно. Дверь захлопнулась, звякнул колокольчик. Внутри царил полумрак — на низком прилавке горела одна-единственная свеча в блюдце. Пламя качнулось из стороны в сторону и застыло.

— Это он? Он здесь? — зашептала Рут, вглядываясь в лицо Джеты.

— Не знаю… что-то не так, — покачала та головой.

Они оказались в узкой прихожей с закоптившимся от грязи и дыма окном. В воздухе ощущался резкий металлический привкус — пахло какими-то химикатами, которыми пользовался владелец морга. На вешалке висели две дешевые на вид шляпы. На маленьком столике лежал старый номер «Панча». Рядом со свечой стояла чернильница, а чуть поодаль лежало старинное бронзовое пресс-папье со статуэткой герцога Веллингтона на коне. Бледно-зеленая дверь с оловянной ручкой вела в заднюю комнату.

Через мгновение послышался скрип половиц, и в приемную вошел крепкий мужчина в рубашке без пиджака. Похоронных дел мастер, как догадалась Джета по кожаному фартуку. Закрывать за собой дверь он не стал.

И там, в проеме, виднелся призрак мальчика.

Джета замерла в тревоге. В ушах ее зашумела кровь. Темный коридор тускло освещался горевшей где-то вдалеке лампой. Окутанные едва заметным голубоватым сиянием волосы мальчика медленно колыхались, будто под невидимой водой. Взгляд у него был недетский, серьезный.

Джета скосила глаза на Рут, но та не заметила призрака, хотя он стоял у них на виду. Не обратил на него внимания и хозяин. Джета вновь пережила ту внезапную, непреодолимую жалость к мальчику, которую испытала в подвале Карндейла, и с большим трудом заставила себя отвести взгляд.

Хозяин был невысоким, почти лысым, с пышными бакенбардами. В мерцании свечи блестели оловянные пуговицы на его фартуке. Почесав подбородок, он настороженно посмотрел на сумку Рут, будто опасаясь, что она захочет что-то продать.

— Мистер Макрей к вашим услугам. Чем могу быть полезен?

Пока Рут рассказывала о поисках мертвеца, Джета рискнула повнимательнее рассмотреть призрака. Тот медленно повернулся, бросив через плечо немигающий взгляд, исполненный невыразимой печали, и растворился во тьме. С его уходом с сердца Джеты словно спала тяжесть, она медленно покачала головой и пришла в себя. К этому времени Рут как раз закончила свой рассказ.

— Утопленник из Карндейла? Ну да, знаю такого. Странное дело. Кое-кто говорит, что он имеет ко всему этому какое-то отношение, хотя я не понимаю, какое именно. Я мертвецами занимаюсь уже сорок лет и ни за что не сказал бы, что он погиб прошлой осенью.

Глаза Рут замерцали.

— Прошу прощения, так он здесь?

— Ах, простите, — внезапно встревожился хозяин морга. — Вы с девушкой его родственники? При нем не было никаких документов, из одежды сплошные лохмотья.

— Да-да, мы родственники, — поспешила ответить Рут.

— Ну что ж, тогда приношу свои соболезнования.

Рут кивнула и, снимая палец за пальцем перчатки, перевела взгляд на Джету, которая до сих пор ничего не сказала.

— Повелитель пыли здесь, Джета.

Владелец морга нахмурился и прочистил горло:

— Вы сказали «пыли», миссис?

Свет на мгновение померк, будто от порыва ветра. Владелец морга рассказал им о татуировках на теле и о том, как сами собой они двигались по рукам и груди. Говорил он неуверенно, не представляя, как отнесутся к его рассказу предполагаемые родственницы. Вдруг они и сами знают об этом? Или же слышат впервые. Заткнув почерневшие большие пальцы за пояс фартука, он рассказал и о висевшем в воздухе облачке пыли. Если ему не верят, то он готов сослаться на свидетелей. То же могут подтвердить и его помощник, и приехавший из Лондона детектив-инспектор. И кстати, им повезло, что тело до сих пор не утилизировали, хотя должны были. Или не отослали для дальнейшего расследования. Правда, им придется заполнить кое-какие бумаги. Сделав паузу, он спросил:

— Так вы хотите посмотреть на него?

— Да.

Он снова помолчал, переведя взгляд на Джету.

— Зрелище не для юных глаз. Покойник в морге — это не то же, что в гостиной на поминках.

— О, моей внучке уже доводилось видеть смерть, мистер Макрей, в самых разных обличьях, — ответила Рут.

Скривившись, но ничего больше не сказав, он повел их по наклонному коридору в помещение для вскрытия, где над столом с одним из покойников среди трубок и банок с зеленой жидкостью дергано, словно марионетка на веревочках, суетился мужчина в очках. Это и был тот самый помощник. Джета ощущала растущую тягу от костей мертвецов, но ребенка-призрака нигде не было видно. Хозяин морга не останавливаясь спустился по темной лестнице в холодный подвал, где зажег фонарь, и повел их вдоль стен, мимо полок с телами. В конце помещения Макрей открыл тяжелую дверь, ведущую в небольшую каморку. Подвесив фонарь на крюк, он отрегулировал свет, и они увидели цель своих поисков — труп повелителя пыли, того самого внушающего страх Джейкоба Марбера.

Вдруг Джете показалось, что по трупу пролетела какая-то тень, и она испуганно вздохнула. А затем увидела, что это призрак мальчика, сидящий на теле. Знакомый ей призрак, но с очень большим ртом. И этим ртом мальчик… облизывал белую кожу на груди мертвеца. На лице призрака не было глаз, одни черные впадины. Изо рта торчали зубы, тоже черные и слишком многочисленные для человека. Вдруг призрак поднял голову и посмотрел прямо на нее. Изо рта у него капало. Джета в ужасе отпрянула.

И призрак тут же исчез.

Остальные опять ничего не заметили. Рут деловито обошла труп, позвякивая сумкой. Нижняя часть тела была деликатно прикрыта тканью, но татуировки на руках и груди были хорошо видны. И они действительно двигались в свете фонаря. Джета осторожно, прислушиваясь к своему участившемуся сердцебиению, двинулась вперед.

При жизни повелитель пыли явно был красив. С густой черной бородой, выразительными бровями. Но теперь его лицо от губ до уха пересекала рваная рана, один глаз вытек. На груди и ноге виднелись синяки. Совсем непохоже на утопленника — казалось, что он умер насильственной смертью.

— Мисс, если вид вас немного смущает… — начал было владелец морга, но Джета проигнорировала его и провела пальцами в перчатке по руке мертвеца, разглядывая странные, шевелящиеся татуировки и размышляя о том, что тут делал призрак.

Никаких признаков гниения плоти, никакого разложения. Ничем не испорченное бледное тело как будто светилось.

— Это он, — тихо сказала Рут, подняв глаза. — Это Джейкоб Марбер.

— Значит, так его зовут? — спросил владелец морга с порога.

— Но я не вижу пыли, о которой вы говорили.

И действительно, как с внезапным разочарованием заметила Джета, никакой пыли рядом с трупом не было.

— Ах, это дело рук старой миссис Фик. Той самой, что помогала разбираться с телами этих бедолаг, погибших в пожаре малышей. Я даже не знал, кого еще позвать. Она кое-что тут забрала. Не без разрешения, разумеется. — Он провел по лбу голой ладонью, а затем вытер ее о фартук. — Видите ли, мы не предполагали, что у него объявятся родственники. И после ее визита это явление исчезло. Но оно было, уверяю вас, миссис.

Он в замешательстве разгладил усы и продолжил:

— Похоже, это вас нисколько не удивляет. С ним всегда так было?

— Что было?

— Инспектор из Лондона считает, что это магнетизм. А мистер Макферсон утверждает, что это работа дьявола. Со всем уважением, конечно…

— Прошу прощения, так она что, забрала пыль? — резко спросила Рут, не обращая внимания на другие сказанные им слова.

— Да. Собрала ее в бутылочку, — заморгал мистер Макрей. — А что, нельзя было?

Он перевел взгляд с женщины на Джету и обратно.

— Хотя странный поступок, надо признаться…

— Следовательно, ее здесь нет. И она точно из Карндейла, — сказала Рут устало и одновременно сердито, а затем повернулась к мистеру Макрею. — Как нам найти эту… Фик? Надеюсь, у вас есть ее данные?

— Да-да, миссис. Мы ведем тщательный учет. В ноябре прошлого года было печальное время, когда бедная миссис Фик приходила сюда чуть ли не каждый день. Ее адрес вам может дать мистер Макферсон наверху. — Он неуверенно прочистил горло. — Может, мне оставить вас тут на какое-то время с мистером Марбером?

Рут не ответила. Сняв сумку с плеча, она поставила ее на край маленького столика и с величайшей осторожностью достала бутылки.

Настал решающий момент. Джета знала — с того самого момента, как им показали тело, — чего именно ждет от нее Рут. В ее сердце словно открылся уголок, в котором могли спрятаться все части ее души, испытывающие страх или жалость.

Рут потерла ладони, будто очищая их от пыли, откупорила первую бутылочку и высыпала из нее мелкий черный порошок — полоской по всей длине тела Марбера. Стоявший в дверном проеме владелец морга не сдержал удивленного возгласа, но ничего не сказал.

В свете фонаря Джета уже сняла свою красную перчатку, подняла руки и почувствовала, как в костях разгорается знакомая боль. Ее охватила неодолимая дрожь. Она потянулась, мысленно прощупывая маленькие костяшки позвонков на шее мистера Макрея. Их было семь, и она осторожно, словно невидимыми пальцами, нащупала первый, у основания черепа. По опыту она знала, что перелом нижнего позвонка нарушает дыхание жертвы с последующим сердечным приступом и мучительной смертью. А опыта ей не занимать.

Щелкнув пальцами, она сломала самый верхний позвонок в шее мистера Макрея и перебила ему спинной мозг. Ноги у него подкосились, и он умер еще до того, как упал на пол. «Будь благосклонной, — говорил ей Клакер. — Проявляй милосердие».

Она уже не понимала, что означает это слово.

В костях зазвенела глубокая боль, и она сжала руки в кулаки, чтобы удержать ее.

От трупа повелителя пыли, с едва слышным шипением разъедаемого черным порошком, исходил странный серный запах. Рут откупорила вторую бутылку с прозрачной жидкостью, капнула ее на тряпку и провела по рукам и груди трупа.

— Хочешь вытянуть пыль из татуировок?

— Нет. Это просто остатки… Инертные.

Пожилая женщина внимательно осмотрела тряпку и перевела пристальный взгляд на Джету.

— Наверху еще один человек, верно? Помощник? Не забудь сначала узнать адрес миссис Фик, понятно?

Джета кивнула. Подняв юбки, она перешагнула через лежащего в дверях владельца морга и сквозь темноту двинулась в помещение для вскрытия. Заметив ее, мистер Макферсон замер в ожидании, но Джета лишь слегка пожала плечами и скрестила руки, пряча костяные пальцы.

— Они там задержатся. А мне стало как-то не по себе.

— Да, понятное дело, мисс, — кивнул помощник. — Моим дочерям не нравится даже запах одежды, в которой я возвращаюсь домой. Юным дамам здесь не место.

Из вежливости он передвинул стул так, чтобы заслонить тело, над которым работал, и Джета почувствовала укол вины.

— Сюда приходила одна женщина, миссис Фик, — начала она. — О ней говорил мистер Макрей. Бабушка попросила спросить, не сохранилось ли у вас каких-то сведений о ней. Например, адреса.

— Да. Кэролайн Фик. Она часто приходила сюда после пожара. Печальное тогда было время.

Мужчина подошел к небольшому шкафчику в углу, достал регистрационный журнал и приблизился к Джете. Пролистав журнал, он придавил пальцем предпоследнюю страницу. От него пахло смесью пота с химикатами. Вблизи было заметно, что он гораздо моложе, чем ей показалось вначале.

— Вот, нашел. Миссис Кэролайн Фик. Живет в «Свечной Олбани» на площади Грассмаркет. Полагаю, это заведение ее брата. Она оплачивала все погребения и когда-то работала в институте.

Заглянув в журнал, Джета прочитала имя и адрес женщины.

— Это где? Далеко отсюда?

— Нет, вы дойдете за полчаса неспешным шагом, — ответил мужчина, застенчиво улыбаясь, и отвернулся, закрывая журнал в кожаном переплете.

Тут Джета свернула ему шею — и он рухнул на пол. Не сдвигая его тела, она вырвала страницу с адресом миссис Фик.

Тем временем разочарованная Рут закончила обрабатывать труп повелителя пыли. К тому моменту, когда вернулась Джета, на месте трупа лежало бесформенное, похожее на воск, месиво. А Рут уже упаковала бутылки и снимала фонарь с крюка.

— Все готово, дитя? — отрывисто спросила она.

Джета кивнула.

Поднявшись по лестнице, Рут поискала в комнате для вскрытия что-нибудь воспламеняющееся. Перевернула большую банку с химикатами и разбрызгала повсюду парафиновое масло, после чего вернулась вниз. Прислушиваясь к ее возне, Джета подумала, что скоро все здесь пожрет пламя.

И тут прямо над трупом помощника вновь появился призрак.

Вздрогнув, Джета замерла. Мальчик больше не выглядел темным и съежившимся, как в том холодном доме, но почему-то от его мерцания на фоне теней по ее коже побежали мурашки. Черты его лица постоянно менялись, не давая присмотреться. И Джете вновь показалось, будто она погружается в туман.

— Ты убила его, — прошептал ребенок.

Джета яростно покачала головой и оглянулась в сторону подвала.

— Кто ты такой? Что ты делал с тем телом? Только не говори, что ты просто маленький мальчик, что ты…

Призрак теперь служил воплощением печали, и в нем не было ничего чудовищного.

— Прошу тебя, все не так, как ты подумала, — прошептал он. — Я не монстр, я не… тот, кем был. Мне просто не нужно было заходить сюда, на эту сторону. Не таким образом. От этого я меняюсь. Мне нужно вернуться.

Но Джета продолжала с гневом смотреть на него.

— Извини, — шептал призрак. — Извини, пожалуйста.

— И где ты был все это время? Ты совсем не помогал мне искать тело. Ты просто пришел за мной. Ты использовал меня.

Глаза призрака потемнели, словно внутренняя тьма проступила сквозь них. Рот на безглазом лице снова расширился, и он стал походить на насекомое, как тогда, когда склонялся над трупом. Джету замутило, и она едва удержалась на ногах.

— Пыли здесь нет, — шевельнул он губами и обернулся, будто что-то услышав. В его голосе ощущалась тревога. — Но она близко. Я ее… чувствую. Она у кого-то на этих улицах. Ее куда-то перемещают. Идем, я отведу тебя…

В поисках равновесия Джета оперлась рукой о стол, понимая, что Рут может подняться в любой момент.

— Я тебе не доверяю, — процедила она сквозь зубы.

— Мне нужна лишь щепотка, — умоляюще произнес ребенок.

Такой маленький и уязвимый. Она вновь ощутила жалость, как тогда, в Карндейле. Жалость и потребность защитить его.

— Только чтобы перейти границу. Остальное можешь забрать себе. Прошу тебя.

— Рут ни за что…

— Они уносят ее! Поспеши! — прервал ее призрак.

Такой маленький и одинокий. Голубое сияние моргнуло и направилось по коридору к входу в здание. Джета прошла за ним в приемную, повернула ключ в замке входной двери и задула свечи. Она действовала словно во сне, будто плыла в густом неподвижном воздухе. Голова раскалывалась, кости ломило. Какая-то часть ее души предупреждала, что не стоит доверять призрачному ребенку, «духу мертвых», кем бы он ни был.

И все же она накинула плащ и открыла дверь. Сияющий ребенок уже удалялся по улице. В этот момент изнутри дома раздался треск и в коридоре стало ярче. Скоро дом загорится, а Рут выбежит наружу.

Джета нащупала монету на шее и оцепенело потерла ее, как бы наблюдая за собой издалека, со стороны. В голове крутилась мысль о том, что ребенок может привести ее к пыли и что она нужна ему.

И вот черноволосая, черноглазая девочка четырнадцати лет, создание из костей и тьмы, вышла из освещенного дома в холодный город.

6. Из праха и пыли

Напряженно переступая ногами, Кэролайн Фик поднималась по извилистым, погружающимся в сумерки улочкам. Рядом с ней, тяжело вдыхая холодный воздух, шел Чарли Овид. В руках Кэролайн держала бумажный сверток с провизией для поездки на юг; мальчик нес еще несколько свертков. По булыжной мостовой прогрохотала повозка с уже зажженными, мотающимися из стороны в сторону фонарями.

Временами миссис Фик снились сны, тревожные сны, которые хотелось тут же забыть. Когда ей приснился последний, завеса между мирами порвалась, повелитель пыли Марбер ворвался в Карндейл, а глифик умер. Проказливые, но ставшие ей дорогими дети пришли к ней в поисках правды, которую она не имела права рассказывать. Собственный талант она утратила целую жизнь назад. Талант клинка, связанный с силой и ловкостью и не имеющий ничего общего со снами. Но были и загадки, не относящиеся к талантам. Ныне давно скончавшийся мистер Фик, высокий и худой, похожий на озябшую иву зимой, в первые годы их брака, когда оба они по утрам допоздна лежали в кровати, не желая вставать и отдаляться друг от друга, часто повторял: «Дары бывают самые разные, Кэролайн, но не все из них таланты, ибо разум человеческий многогранен и таинственен».

Шагающий рядом с нею Чарли казался слишком юным, чтобы пережить потерю таланта. Все они были очень юны. Хорошо, что у него есть друзья, готовые помочь. Возможно, если бы изгоев не выгоняли, проявили бы к ним хоть толику доброты, то они не погрузились бы на дно этого ужасного преступного лондонского мира. Она знала достаточно, чтобы понимать: ей еще повезло — ее миновала эта незавидная участь.

Что же теперь они затеяли, эти изгои? В последнее время от них совсем не было известий. О том, что происходит в Лондоне, она почти ничего не знала, это-то ее и тревожило. С тех пор как в Карндейле был запечатан орсин, мир изменился в более мрачную сторону, хотя пока что немногие осознавали это. Она слышала о странных находках за рубежом, о талантах без глаз и ушей. Один знакомый с дальнего берега Лох-Фэй рассказал о чудовищах, выедающих утробы овец, которые, заплутав, подходили слишком близко к развалинам Карндейла. Рассказывали и о том, что в Стамбуле взошло солнце, черное как чернила, но все равно слишком яркое для глаз. В Исландии на небе показались две луны, удаляющиеся друг от друга. Провидица из Токио сообщила письмом, что в ее стране за два года не открыли ни одного таланта. От общины талантов в Аккре весточки перестали приходить совсем, словно там все разом исчезли. И что хуже всего, через изгнанника с грязных улиц Вены, которому она доверяла, пришли слухи о том, что дали знать о себе другры из той исчезнувшей много веков назад четверки. Она не понимала, как это возможно, и все же, направляясь в сторону Королевской Мили и придерживая лежащий в потайном кармане плаща пузырек со сверкающей пылью, осознавала, что об отдыхе в эти мрачные дни можно было лишь мечтать.

Всю вторую половину дня они провели в хлопотах. Оставалось только встретиться с одним отъявленным карманником и фальшивомонетчиком, который пообещал предоставить ей документы для провоза подопечных.

Подобрав юбки, Кэролайн ускорила шаг.

Чарли, спотыкаясь, молча шел за миссис Фик и не проронил ни слова, даже когда понял, что их преследует какая-то девчонка.

Она шла за ними по темным улицам уже некоторое время, и он не мог объяснить, почему не решается привлечь внимание миссис Фик. Может, потому, что у той имелись свои тайны. А может, он делал это просто из упрямства. Комако определенно сказала бы именно так. В любом случае он лишь крепче сжал свертки и отвернулся в другую сторону. Скорее всего, это кухонная служанка и не более. Но девчонка с двумя черными косами и слишком алыми для ее положения перчатками на руках двигалась уж слишком плавно, как дым в сумерках. Она явно пыталась соблюдать осторожность, и это его беспокоило. Незнакомка держалась ярдах в тридцати, надвинув на лицо капюшон плаща.

Неизвестно только почему.

Они отправятся на юг сразу же, как только искаженные глифики получат свои документы. Сейчас, когда обнаружена пыль Джейкоба Марбера, затягивать с этим не стоит. Чарли с отвращением содрогнулся, вспомнив голубоватое электрическое свечение и покалывание при даже кратком прикосновении к порошку. Живой яд, питающийся талантами и разъедающий их изнутри. Часть того самого зла, что преследовало Марлоу всю его жизнь. Хуже того — семя той мощи, что способна вернуть силы другру даже сейчас.

Огни ярко освещенного паба выхватили из сумерек профиль миссис Фик: нос крючком, нависшие над глазами брови, выпирающий подбородок и похожее на кишку горло. Обойдя лужу, они свернули в безымянный переулок Старого города и прошли к Королевской Миле, по которой сновали многочисленные служащие. Пробиваясь через толпу, они добрались до площади Святого Джайлса. Подбирая подол юбки здоровой рукой, искусственной миссис Фик придерживала сверток. В кармане ее нижней юбки лежала пачка банкнот, которую она старалась не показывать Чарли, — плата за то, что, по его мнению, они должны сделать дальше. Не слишком-то она была любезна для той, кто хочет заслужить его доверие.

Что бы сказала Элис? Догадаться нетрудно. «Если голова говорит тебе одно, Чарли, а сердце другое — прислушайся к сердцу».

Ну что, стоит попробовать.

У статуи Карла II старуха остановилась, переложила сверток в другую руку и задумчиво нахмурилась. Чарли снял котелок, вытер лоб и осмотрел площадь. Девушка-служанка куда-то скрылась. Он оглянулся на миссис Фик:

— Ну, куда теперь?

— Подожди меня здесь, — ответила она, роясь в плаще и доставая завернутую в носовой платок склянку с испорченной пылью. — Вот, держи. Не потеряй. Человек, с которым я хочу встретиться… у него ловкие пальцы.

Чарли взял склянку с внезапной тревогой, будто прикоснулся к чему-то очень ценному.

— Так этот человек вор? — спросил он с беспокойством.

— Помимо всего прочего, да. И довольно талантливый.

Маленькие глазки миссис Фик от холода стали еще меньше. Она указала на здание с колоннами за собором.

— Это транспортная контора «Гудлайн». После мне нужно будет встретиться там с мистером Пиллинзом. Лучше договориться о проезде прямо отсюда. Приглядывай за пакетами. Купи пирожок, если проголодался и замерз.

Поеживаясь от холода, Чарли неуверенно обвел взглядом темнеющую площадь.

— Так мне просто стоять здесь, пока вы не вернетесь? Вы надолго? — в беспокойстве он дотронулся до локтя старухи. — А этот ваш вор, он ничего с вами не сделает? Ему можно доверять?

— О, со мной ничего не случится, — мягко ответила миссис Фик и холодной ладонью погладила Чарли по щеке. — Не волнуйся. Я давно его знаю, он ничем не отличается от нас. В каком-то смысле даже заслуживает доверия. И он жесток не более, чем создавший его мир.

Джета Вайс наблюдала за тем, как в сгущающихся сумерках удаляется старуха. По газонам скользнул вырвавшийся из-за туч ослепительный последний лучик солнца.

Она пошла было за пожилой женщиной, но призрак остался на месте. В ней вспыхнуло старое недоверие к миру гаджо, усвоенный еще в таборе дяди страх перед многочисленными незнакомцами. Узколобыми, предвзятыми, готовыми всегда встретить ее с ненавистью и презрением. А узнай они о ее способностях… Даже сейчас, несмотря на действие настойки Рут, она ощущала тягу их костей и как развеваются юбки от ветра.

«Это ради Клакера», — повторяла она себе, чтобы успокоиться. Это нужно ему.

Призрак ребенка смотрел не на удаляющуюся фигуру миссис Фик, а на ее спутника, которого та оставила позади. Юноша, почти еще мальчик, высокий и очень смуглый. Кажется, наполовину чернокожий. Возможно, слуга старухи. Но когда тот снял головной убор, провел ладонью по волосам и вновь надел шляпу, Джета подумала, что он все же не очень походит на слугу. Очертания ребенка-призрака с напоминающей мыльный пузырь кожей колыхались, в его черных глазах ощущался нескрываемый голод.

— В чем дело? — прошептала Джета. — Разве нам не нужно идти за этой миссис Фик?

— Пыль сейчас не у нее, — прошептал мальчик и показал пальцем на юношу. — Она… у него.

Джета прикусила губу, пытаясь сообразить. Что-то было не так. Но ведь она не собиралась делать ничего плохого. По крайней мере, пока не увидит испорченную пыль своими глазами, не подержит в руках и не убедится, что это действительно то, что нужно. А потом? Она подумала о лежащем неподвижно на полу морга мертвом помощнике. О том, в какой чудовищной позе призрак приседал над трупом, о его искаженных в тот момент чертах. О язвительной Рут.

— Ну, если ты ошибаешься и пыли у него нет… — прошептала она призраку в ответ.

— Она у него. — На детском личике отразилось нетерпение. — Иди и забери.

Джета пересекла площадь. Вблизи юноша оказался выше, чем она думала, хоть он и выглядел массивнее в тяжелом шерстяном пальто, шея его была тонка. Он повернулся и, как показалось, нисколько не удивился ей. Даже в полумраке она смогла разглядеть его открытое, доверчивое лицо, красивые глаза, длинные темные ресницы. Для всех жителей этого города он был чужаком. Как и она. Его слегка грустная улыбка заставила ее задуматься.

— Ты следила за нами, — заговорил он.

— Я… друг, — ответила она, не откидывая капюшон, и решила рискнуть. — Я пришла предупредить. Насчет того, что сейчас у тебя. Насчет пыли, которую дала тебе миссис Фик.

Он заметно удивился.

— Что? Нет у меня никакой… — Глаза его прищурились. — А откуда ты знаешь миссис Фик?

— Послушай, здесь неудобно говорить. Давай отойдем.

Подобрав свои лоскутные юбки, она повела его к большим дверям церкви Святого Джайлса, к погруженной в тень резной арке. На металлической перекладине висел грязный потухший фонарь. Собор был закрыт на ремонт. Минут десять назад из него выходили каменщики, так что сейчас он должен был быть пустым. Джета попробовала открыть дверь, и та с легкостью поддалась.

— Сюда, — сказала она, отходя в сторону. — Тут, внутри, будет безопаснее.

Вновь заморосил мелкий дождь. Чарли провел по лбу, смахивая холодные капли, зависшие на его ресницах, словно решаясь на что-то.

— Безопаснее, чем где? — спросил он.

Но все равно, к ее облегчению, вошел. От него пахло мокрой шерстью и дымом старой трубки, что навевало Джете воспоминания о давно забытом прошлом. Она затворила тяжелую створку. Во мраке собора слабо мерцал образ маленького мальчика, уже каким-то образом оказавшегося внутри.

— Джета? — вдруг зашептал призрак. — Мне кажется… кажется, я его знаю.

— Прости, что так внезапно, — обратилась она к юноше, откидывая наконец капюшон, и голос ее эхом отразился от каменных стен. — Как тебя зовут?

Он молчал лишь мгновение.

— Овид, — четко ответил он. — Чарльз Овид. Но там, откуда я родом, невежливо спрашивать, не назвав сначала своего имени.

Что-то в его облике заставляло ее ответить, но она понимала, что это было бы безумием. Наверняка это тот самый Чарли. Чарли, о котором мальчишка говорил еще в Карндейле. Между тем голубоватый призрак приблизился к юноше и вытянул голову, словно принюхиваясь к влажному пальто. Глаза его стали абсолютно черными.

— Чарли? — прошептал он с сомнением, будто не узнавая. — Он… изменился. Мне кажется. Стал другим. Что же с ним случилось? Он пугает меня, Джета.

Джета огляделась. Здесь, в темноте, они были совершенно одни.

И призрак вовсе не выглядел испуганным.

Кэролайн, жуя губы, поднялась по лестнице и вошла в темный сад Данидин-Клоуз, расположенный сразу же за церковью. Гул Королевской Мили, шум и суета Старого города не доносились сюда, словно на сад набросили покров, глушащий все посторонние звуки. Сев на лавку у почерневшего дуба, она огляделась.

Наконец между живыми изгородями появился незнакомец в поношенной шелковой шляпе и в очках. Он осторожно присел на край лавки и обратил на нее немигающий взор.

— Миссис Фик, — поприветствовал он ее.

— Я пришла за документами. На детей.

Мужчина кивнул:

— Не могу однозначно сказать, насколько они хороши для английских портов, но это лучшее, что вы могли приобрести за ваши деньги. Выполнены в точном согласии с вашими инструкциями.

Миссис Фик медлила.

— Так вы принесли деньги?

Она вынула банкноты. Незнакомец по-быстрому огляделся, расстегнул пальто и достал толстую пачку бумаг, перевязанную желтой бечевкой.

— Если им откажут, вы за это ответите, — сказала миссис Фик, забирая у него документы.

— Нисколько не сомневаюсь, — невозмутимо произнес мужчина. — Счастливого пути, миссис Фик!

И прикоснувшись к шляпе, он плавно поднялся и шагнул в наступающую темноту. Через мгновение она поднялась вслед за ним и отправилась назад, в ту сторону, откуда пришла, почти не думая о Чарли, который ждал ее со свертками у собора Святого Джайлса. Она размышляла о городе, в котором жила так долго, о его невидимой паутине связей. Скоро обо всем этом ей придется забыть, и эти мысли наполняли ее грустью.

Дверь в офис компании «Гудлайн» находилась в конце узкой улочки, казавшейся тупиковым переулком. В лицо Кэролайн подуло влажным туманом, и она повернулась навстречу ветру плечом искалеченной руки. Мужчина, с которым она хотела поговорить, не был ее другом, но в обмен на плату согласился решить несколько вопросов; и это лучшее, на что она могла надеяться.

Он работал допоздна, склонившись над небольшой конторкой, освещаемой тусклой свечой в блюдце. Обычный с виду клерк в клетчатом жилете, дешевыми часами на цепочке и с зачесанными назад волосами. Когда она вошла, он глянул в ее сторону, махнул рукой и продолжил что-то писать. Кэролайн села, достала пачку бумаг и положила на стол.

— Это на всех, — сказала она. — Полагаю, теперь вы оформите документы?

Клерк ухмыльнулся.

— Вы отправитесь на судне «Неудача». Не обращайте внимания на название, судно прекрасное. Оно доставит вас прямо в порт Палермо без лишних вопросов. Если только не возникнет проблем с начальством лондонского порта.

— И когда оно отплывает?

— Крайний срок — недели через две, — подмигнул ей клерк. — Точнее я, конечно же, сообщу вам заранее.

— Оно будет ждать нас?

— Оно будет ждать прилива. Большего я обещать не могу.

От напомаженных волос и жилета исходил слабый запах духов.

— Вам лучше попасть в Лондон и оказаться на пристани Миллера в течение двух недель, — добавил он.

Выйдя из конторы, Кэролайн не стала искать Чарли у собора Святого Джайлса, как обещала. Вместо этого она отправилась в полицейский участок на соседней улице. Постояв у стойки, она спросила у дежурного, можно ли увидеться с мистером Тули, и присела на жесткую скамью напротив довольно унылого мужчины, сжимавшего в руках шляпную коробку.

Маленький и седой мистер Тули был ее старым знакомым с некогда рыжими, как осенняя листва дуба, волосами. В каком-то смысле его можно было назвать даже другом Карндейла. Он вышел, поблескивая начищенными пуговицами и впитывая темноту синим мундиром. Подведя Кэролайн к своему рабочему столу, он спросил:

— Предложить вам чашку чая? Не думал, что увижу вас здесь, миссис Фик. Чем могу вам помочь? С мистером Олбани все в порядке?

Кэролайн нахмурила брови.

— Вообще-то, мистер Тули, как раз о мистере Олбани я и хотела с вами поговорить. Я в ближайшее время уеду по делам. И вернусь нескоро.

— Вы оставите мистера Олбани одного? — удивленно спросил мистер Тули. — Благоразумно ли это?

— О, он достаточно умен в своем роде. Он способен позаботиться о себе и привык к определенному распорядку дня. Но все же для меня было бы облегчением знать, что вы время от времени заглядываете к нему. Просто чтобы поинтересоваться, как у него дела.

— Какие-то проблемы? — чуть подумав, спросил мистер Тули.

— Нет, никаких.

Мистер Тули провел пальцем по лежащей на столе газете, словно растирая напечатанные в ней слова, и поднял глаза.

— Договорились, я с удовольствием присмотрю за ним. Он хороший человек, ваш брат. С большим и добрым сердцем.

— Да, это так, мистер Тули. И я не откажусь от чая, благодарю вас. Просто чтобы немного согреться от непогоды.

Ботинки Чарли скрипели. Сквозь витражное окно пробивался слабый свет, окрашивая синим и красным строительные леса, штабеля досок и обработанного камня. В холодном воздухе собора ощущался запах пыли, намокшей шерсти и гари от фонарей. В полумраке вырисовывались стоявшие рядами каменные столбы и накинутые на строительные леса белые полотнища. Слева от них в беспорядке валялись брошенные рабочими ведра и совки, рулоны брезента.

Девушка, кем бы она ни была, миновала уже половину пути по проходу, но Чарли остановился, снял перчатки, сложил их и сунул в тот же карман, где держал револьвер Элис.

— Кто тебя послал? — спросил он.

Девушка развернулась и медленно пошла назад. Теперь Чарли понял, что она не могла быть служанкой. На ней было диковинное лоскутное платье, сшитое, возможно, сумасшедшей портнихой. Две косы заплели странным, не виденным им ранее узором, на шее висел шнурок с монетой, словно плата паромщику. Глаза казались слишком жесткими и старыми для ее возраста и будто говорили о пережитых ею ужасах. Густые брови выглядели как нарисованные на смуглом лице. На руки были надеты алые перчатки из очень тонкого материала. Скорее всего, она обладает талантом — или обладала в прошлом, но в ней ощущалось нечто непонятное, склоняющее его к осторожности.

— Ты в чем-то похожа на меня, — сказал он тихо. — Ты же талант, правда?

Она прищурилась:

— Ты меня не знаешь, чего говорить без толку.

— Я не… я не это хотел сказать. Просто ты же тоже одинока. Как и я.

В ее темных глазах он явно видел это. А еще осторожность, уязвимость, задумчивость, печаль. И вдруг все это исчезло. Она глянула в сторону, словно там стоял кто-то третий. Но там никого не было.

— Я была на развалинах, — деловито заговорила она. — Ты же не возвращался туда после пожара, так?

— В Карндейл? — удивился Чарли. — Сейчас там ничего нет. Остались только… воспоминания.

— И кое-что еще. Или оставалось до какой-то поры. Нечто важное, я полагаю… — Она окинула его изучающим взглядом. — То, что привезли в морг Уильяма Макрея, откуда это забрала Кэролайн Фик. Но это не принадлежит ей. Меня послали забрать пыль, Чарли Овид. И я предпочла бы сделать это без особой суеты. Не хочется обижать тебя…

Чарли ничего не ответил. Ему довелось противостоять другру и существам похуже, так что эта девчонка его не пугала.

— Я работаю на человека по имени Клакер Джек, — продолжила она, медленно снимая алые перчатки.

В полумраке показались два торчавших из кулака пожелтевших костяных пальца. Такого он раньше не видел.

— Возможно, ты слышал о нем. Он хозяин общины в Лондоне, общины изгнанников из Карндейла. Если я вернусь без пыли Джейкоба Марбера, он пошлет за ней других. Они не будут столь… вежливы. Так что учти.

Чарли не понял, что двигало им в тот момент; позже он размышлял о том, что, возможно, поступить так его заставила некая посторонняя сила. Но на самом деле ничего подобного не произошло; он действовал по собственной воле, так что и винить он должен только себя. Ему захотелось показать ей бутылочку с пылью, захотелось посмотреть, чем это закончится.

Вынув платок, он развернул его и вытащил стеклянный пузырек, осторожно придерживая его пальцами. Пыльца внутри переливалась голубым свечением, отражавшимся от лица девушки и придававшим ему жутковатый и пугающий вид. Она, казалось, потеряла дар речи и была не в силах отвести взгляд.

— Тебе вот это нужно? Это? — спросил Чарли.

Она медленно кивнула.

— Ты знаешь, что это?

— Пыль другра, — прошептала она.

— А твой Клакер Джек рассказал, что она делает? Нет? Она гораздо опаснее, чем ты думаешь. Она притягивает к тебе другра. Любой, кто держит ее, превращается в магнит для другра. А ты талант; тебя-то другр и ищет. Так что пыль должна остаться у меня, а ты уходи.

— Другр, — повторила девушка. — Раньше я думала, что это просто легенда.

Чарли зажал склянку в кулак. Голубоватое свечение погасло.

— Я его видел. Он настоящий.

Тут девушка встряхнула головой, словно прогоняя остатки сна. На лице ее отразились недоумение, страх и что-то совсем иное — что-то вроде радости, — но тут же погасло. Молча она просто подняла руки и сжала их до белизны кожи, закрыла темные глаза — и вдруг Чарли ощутил, как хрустнули кости его выгнувшегося неестественным образом мизинца. Он закричал, попятился, задыхаясь, и заскочил за колонну. Боль была ужасной. Он прыгнул еще дальше в темноту. Но тут раздался второй треск — сломался и безымянный палец, — и Чарли вновь завопил. Девушка будто палец за пальцем разжимала его кулак, освобождая сжатый в нем пузырек.

— Я не хочу этого, — спокойно сказала она. — Прошу тебя, Чарли. Просто отдай пыль. Я должна доставить ее Клакеру Джеку. Она нужна ему.

— Перестань! — крикнул Чарли, пригибаясь и прячась за лесами. — Ты что, не слышала, что я сказал? Подожди!

Девушка спокойно шла по нефу собора.

— О Чарли. Это пустяки.

И в этот момент его охватил настоящий страх. Уж слишком спокойной она выглядела, слишком уравновешенной. В кармане пиджака Чарли лежал револьвер Элис, но он не стал доставать его. Даже сейчас, в таком состоянии, он понимал, что ни за что не нажмет на курок. Элис научила его стрелять, но это было выше его сил. Он ни за что не стал бы стрелять в таланта. «Ты же погибнешь, — говорил он себе с горечью. — И что тогда скажет Элис?»

Шаги девушки на мгновение затихли, затем возобновились. Она медленно приближалась.

— Стой! — вновь крикнул Чарли, и голос его эхом отразился от стен. — Погоди, ради всего святого…

— Позволь мне самой встретиться с другром, Чарли, — произнесла она где-то поблизости. — Или с тем, что ты там видел. Я уведу его от тебя. Дай мне пузырек. И я больше не причиню тебе боли.

Чарли прижался спиной к колонне, морщась и тяжело дыша. Дверь находилась футах в тридцати слева от него. Слишком далеко, чтобы сбежать. Но собор казался огромным, он мог легко затеряться в лабиринте из колонн и строительных лесов. Если только оторваться от нее… Переложив флакон в другую руку, он со стоном вправил сломанные пальцы. По его лицу стекали слезы. Он подумал о том, что предпринял бы сейчас, верни он свой талант с помощью пыли. И тут его охватил ужас. Нет! Он не станет этого делать.

— Я… чувствую тебя, Чарли Овид, — шептала девушка. — Я знаю, где ты.

И тут, словно в подтверждение ее слов, захрустели косточки в его среднем пальце. Он издал придушенный вздох, пересиливая боль, и, спотыкаясь, устремился в темноту собора. «Вытащи пистолет Элис, просто вытащи пистолет!» — подсказывала ему одна часть мозга. А другая часть кричала: «Беги!»

И он побежал.

Но далеко убежать не удалось. Нужно было двигаться тихо и осторожно, но вместе с тем быстро, прижимая руку со сломанными пальцами к груди, а в кулаке другой сжимая пузырек с пылью. Обогнув очередную колонну, он вдруг столкнулся лицом к лицу с девушкой, стоявшей неподвижно и смотрящей прямо на него. Чарли замер. Она выглядела такой юной, такой мирной. Задыхаясь, Чарли бросился назад за колонну.

Конечно же, она увидела его. Кости в указательном и большом пальцах резко хрустнули, его дернуло назад, и, не удержавшись на ногах, он закричал. Перевернувшись, Чарли упал на колени на холодный пол, боясь даже пошевелить рукой в страхе перед очередной волной боли. Лицо его исказилось в агонии, по мокрым щекам вновь покатились слезы, из горла вырывался сдавленный хрип, сквозь который он едва слышал шаги девчонки.

После этого все случилось стремительно.

Кости в запястье затрещали, словно сухие ветки под сапогами, кулак раздробленной изнутри руки разжался. Голова уже почти совсем не работала. В агонии он сжал другой кулак — тот, в котором держал пузырек с пылью, — и смутно ощутил, как в нем хрустит стекло. В ярости он поднялся на ноги, шагнул из-за колонны, неуклюже взмахнул рукой в сторону девчонки и разжал пальцы. Осколки стекла посыпались из широкой ладони дугой сверкающих конфетти.

Но в порезах на его ладони что-то горело, вгрызаясь в плоть и вскипая. В воздухе повисло яркое облачко пыли вперемешку с осколками. По коже ладони и запястью, словно наступающая тьма, пробежала тень. И в то же мгновение он ударил девчонку по уху, не так сильно, как хотел сначала, — скорее, дал неуклюжую пощечину.

Она закричала, закатив глаза, и рухнула на пол.

И все вдруг застыло.

В ушах Чарли зазвенело. Он едва держался на ногах. Переломанные кости левой ладони пронзала острая боль, а правая будто горела. Лежавшая на полу девушка не шевелилась, но ему было все равно. По руке у него, будто живая, расползалась тьма. Он подумал о пыли, паразитирующей, питающейся им. Ему стало дурно. На ладони виднелось множество мелких порезов, но кровь из них не шла. Они лишь мерцали голубоватым светом.

И вот, пошатываясь, он побежал к дверям собора и вырвался в холодную ночь, растерянный, едва осознающий происходящее от боли, озираясь в поисках миссис Фик или кого бы то ни было.

От удара в голову Джета потеряла сознание, но не сразу, а медленно, словно погружаясь в мутную воду.

Медленно двигалась и рука Чарли. Она плыла тяжело, будто сквозь толщу воды, но увернуться от нее не получилось. Неподалеку от Джеты во тьме, с выражением смертельной тоски на лице, сиял мальчик-призрак, но он ничего не говорил и ничего не делал, будто смирившись с тем, что все потеряно.

«Будь ты проклят», — подумала она.

А потом Джета увидела, как между пальцами Чарли Овида вспыхнуло голубое сияние, словно до этого он сжимал в кулаке сам свет, и какой-то частью сознания она поняла, что пыль теперь внутри него. Он разбил склянку — и живая пыль его заразила. От удара, больше похожего на неуверенное касание, настойка Рут вдруг утратила все свои сдерживающие свойства, и ее, Джеты, талант прорвался наружу с невероятной силой. На нее будто разом навалились все влажные живые кости всех обитателей огромного города, а также всех лежащих в земле мертвецов, наполняя агонией ее собственные кости. Агония все росла и росла, пока не перелилась через край. Джета судорожно ловила ртом воздух, ощущая свою ничтожность рядом с этой невообразимо огромной силой, уменьшаясь и растворяясь в ней.

«Клакер! — мысленно воскликнула она. — Я пыталась! Пыталась!»

И закрыла глаза, потерявшись во тьме.

Чарли лишь смутно помнил, как, спотыкаясь, вышел на площадь у собора, как прислонился к основанию статуи и как холодный дождь хлестал его по лицу; едва помнил, как миссис Фик склонилась над ним, придерживая его сломанную руку, а в темноте раздавался болезненный стук фургона. А потом брат миссис Фик, Эдвард, поднял Чарли своими огромными ручищами и понес его, как ребенка, в свечную лавку.

Когда он пришел в себя, все произошедшее в соборе показалось ему странным сном. В нем поселился страх, непонятный страх, и он судорожно шевелил губами и щурился на горевший за каминной решеткой огонь, переводя взгляд на сидевшую в кресле-качалке миссис Фик.

— Ты очнулся? — спросила она. — Я думала, ты проспишь дольше. Осторожно. Потрепало тебя немного, да?

Но он уже опустил ноги и с трудом уселся на краю кровати. Поднял и вытянул перед собой обе руки — ужасное зрелище. Пальцы левой вправлены и замотаны бинтами. Ему повезет, если переломы срастутся и он сможет пользоваться пальцами и рукой, как раньше. Но чувства под бинтами были странными — будто кисть что-то покалывало, ползало внутри нее. Не так, как когда он был хаэланом, а по-другому, словно в костях завелись крошечные кусачие насекомые. Остальная рука тоже болела, и он осторожно опустил ее.

Что до правой руки… казалось, будто ее закинули в печь. Миссис Фик отрезала рукав, и Чарли смог беспрепятственно осмотреть все, начиная с плеча. Гладкая, будто нетронутая кожа, но кисть вся в ожогах, точнее в чем-то напоминающем ожоги. Ибо он знал, на что смотрит. Он уже видел это на теле Джейкоба Марбера на крыше скоростного поезда — в той, другой жизни — и никогда не забудет причудливых, похожих на колдовские узоров.

Миссис Фик протянула руку и задержала пальцы над отметинами на его ладони. Узоры тотчас же зашевелились и поползли, словно живые.

Чарли покачнулся, голова внезапно закружилась, сердце бешено забилось.

— Она… во мне? — прошептал он, испуганно взирая на пожилую женщину. — Миссис Фик? Пыль другра, она… во мне? Что она сделает?

— Посмотри, что она уже сделала, — ответила она не сразу, с удивлением и жалостью в голосе.

Она развернула бинты на левой руке. Кости снова были целыми, кожа гладкой, отек спал. Именно это он чувствовал.

— Она привязалась к тебе.

Чарли заплакал, сгибая зажившие пальцы и вращая кистью. Казалось, будто это не его рука.

— Чарли. Я должна знать, что случилось.

— Я что, стану как он? — прошептал он сквозь слезы. — Теперь я буду как Джейкоб Марбер?

— Нет, — твердо ответила миссис Фик. — Его сделала таким не пыль. Порча таилась в нем с самого начала.

— Но я не хочу, миссис Фик. Не хочу!

— Ну что ж, хочешь ли ты того или нет, но ты теперь ее сосуд. Постарайся вспомнить, что произошло.

Всхлипнув, Чарли рассказал о девушке, которая подошла к нему на площади. Как она следила за ними, как завела его в собор, как пыталась забрать склянку с испорченной пылью.

— Она совсем юная. Может, даже ровесница Оскара. Она сказала, что хочет предупредить меня насчет… пыли. Она знала, как вас зовут. У нее были темные волосы и странная монетка вместо ожерелья. Платье все из заплат, похожее на стеганое одеяло. И еще… — он замялся. — Два пальца на ее левой руке были в виде костей. Без мяса, просто кости. Сначала я ее не испугался. Но потом она стала ломать мне пальцы, даже не глядя на них.

— Костяная ведьма, — тут же догадалась миссис Фик. — На тебя напала костяная ведьма. Это редкий талант, Чарли. И ужасающий. Тебе повезло, что остался жив.

Чарли невольно вздрогнул, но вспомнил лицо девушки, на котором читалось одиночество, и подумал, что вряд ли ему грозила смерть. Она могла убить его в любой момент, но не убила.

— Я держал пузырек в кулаке и, наверное, раздавил его, порезав ладонь. Потом я… ударил ее. Пыль разлетелась ярким облачком. В соборе было темно, так что ее было очень легко разглядеть. Она как бы всасывалась через порезы в ладонях, вот здесь… Миссис Фик, когда я ударил девушку, она просто обмякла. Я не сильно ударил, вы не подумайте… Просто… кажется, пыль заставила ее упасть.

Он пошевелил пальцами на руке с узорами, испытывая непреодолимое отвращение.

— Еще она говорила про какого-то Клакера Джека. Якобы она работает на него. Это имя вам знакомо?

Нахмурившись, старуха повернулась к огню:

— Клакер Джек руководит изгоями. В Лондоне, куда собираемся и мы.

— Говорят, изгои вроде бы ненавидят талантов. Зачем им нанимать костяную ведьму?

— Да-да, изгои ненавидят талантов всей душой. И это единственное, в чем они солидарны. Клакер Джек — худший из них, — глухо сообщила миссис Фик и добавила: — Но если он поручил костяной ведьме добыть пыль — ту самую пыль, что сейчас в тебе, Чарли, — то он, должно быть, в отчаянии. Думаю, она еще даст о себе знать.

Чарли содрогнулся, но тут же собрался и уверенно посмотрел на миссис Фик.

— Так вы можете… избавить меня от нее? То есть от пыли, я хочу сказать.

— Она доставляет тебе боль?

— Нет, — покачал головой Чарли, прислушиваясь к ощущениям. — Не боль. Скорее, будто кто-то ползает под кожей… не хочу, чтобы это оставалось во мне.

Пожилая женщина задумчиво закусила губу.

— Возможно, есть способ, — сказала она наконец. — Но не без риска. В Лондоне, в старом здании института, Генри Бергаст хранил сундук с необычными книгами. Старыми книгами, которые не должны были попасть в руки других талантов и все такое. Возможно, там описаны кое-какие рецепты. Однако дело это темное. Я не знаю, смогу ли помочь тебе, но попытаюсь.

Чарли с благодарностью посмотрел на нее:

— А как нам быть с костяной ведьмой?

— Так же, как подобные нам поступали всегда, — ответила миссис Фик, и глаза ее блеснули в свете огня. — Возьмем детей и убежим. Пока еще есть время.