Хозяйка старой пасеки 4

21

Накануне отъезда я собрала всех в гостиной. Сгущались сумерки, за окном стрекотали кузнечики — последний, отчаянный концерт уходящего лета.

— Варенька, ты остаешься за старшую.

Она вскинулась. Я видела, как в ее глазах мелькнула тень разочарования: ярмарка, дорога, новые города, приключение… Но она тут же едва заметно кивнула сама себе. Поправив шаль — вечера уже стали прохладными — глянула на генеральшу.

— А Марья Алексеевна?

— Стара я, графинюшка, бегать по хозяйству. А ты молодая, ноги крепкие.

Я кивнула.

— Марья Алексеевна будет советовать. Но решения — твои.

Куда только делась та юная графиня, рассуждавшая о неземной любви и о неспособности женщин к литературе! Похоже, идея притащить взбалмошную родственницу на место преступления, чтобы ткнуть ее носом в реальную, а не книжную кровь, была не такой уж идиотской, как казалось тогда. Наивный ребенок превратился в юную барышню — в чем-то по-прежнему неопытную, но уверенную и рассудительную. Ученики ее обожали, да и в хозяйстве она стала мне надежной помощницей. Не страшно дом оставить. Даже если бы с ней не было генеральши, которая точно не даст графине натворить глупостей.

Варенька задумалась. На лице ее отразилась борьба: девчонка, жаждущая впечатлений, против молодой хозяйки, которой доверили пост.

— За домом смотреть, за припасами, — перечисляла я. — Школу не забрасывать: там Петька уже почти читает, ему немного осталось. А главное — люди. Герасим, Стеша, новенькие. Они теперь на тебе.

— А если… — Варенька запнулась. — Если кто-то придет? С плохими намерениями?

— Если что срочное — посылай к отцу Василию или к Еремею. Староста мужик тертый, в обиду не даст. А если совсем беда — к князю Северскому. Или к княгине.

Варенька выпрямилась. Взгляд ее стал жестче, взрослее.

— Хорошо. Я справлюсь. Дом будет в порядке.

— Знаю, что справишься.

Она посмотрела на кузена, Кирилл молча кивнул, но взгляд его светился такой любовью и гордостью, что Варенька расцвела.

Он уехал вечером, к обозу, который собирался у Северских: так было удобнее. На прощание обнял Вареньку — крепко, по-братски.

— Не балуй тут без меня, — шепнул он, поглаживая ее по волосам. — Слушайся Марью Алексеевну. И… будь осторожна.

— Я буду умницей, — шмыгнула она носом, уткнувшись в его мундир. — Ты только возвращайся. И Глашу привези. Целой.

Он отстранил ее, заглянул в заплаканные глаза и серьезно кивнул.

— Обещаю. Я никому не дам ее в обиду. И себя тоже.

Варенька вдруг порывисто поцеловала его в щеку и сунула ему в руку какой-то маленький сверток.

— Это тебе. Ладанка. Я сама вышила. Чтобы… ну, ты понимаешь.

Кирилл сжал подарок в кулаке и улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которая предназначалась только своим.

— Спасибо, Варвара. С таким оберегом мне никто не страшен.

Утром туман еще лежал в низинах, когда тарантас — не роскошный, но крепкий, на высоких колесах — подали к крыльцу. Нелидов лично проверял упряжь, а Герасим укладывал наши сундучки, перевязывая их веревками так, что не шелохнутся.

Я подошла к дворнику.

— На тебя дом оставляю, Герасим. Ты теперь за главного мужчину. Береги их.

Он посмотрел на меня своим спокойным, глубоким взглядом, снял шапку и поклонился в пояс. Я знала: пока он жив, и мышь не проскочит.

Марья Алексеевна отвела меня в сторону.

— Ты там поосторожнее, Глашенька. Дорога длинная, всякое бывает.

— Буду.

— И графу своему доверяй. Он человек надежный, хоть и с придурью служивой.

Я невольно улыбнулась.

— С какой придурью?

— С такой, что долг выше сердца ставит. — Она вздохнула, поправляя мой воротник. — Впрочем, это, может, и не придурь вовсе. Честь называется. Редкая нынче штука.

Она осенила меня священным знамением, потом притянула к себе и крепко обняла.

— Возвращайся с прибылью. И живая возвращайся. Это главное.

Варенька подошла к Нелидову. Тот как раз закончил проверять подпругу и выпрямился, отряхивая перчатки.

— Сергей Семенович, — тихо сказала она.

Он обернулся.

— Варвара Николаевна?

Она протянула ему небольшой сверток.

— Это вам. В дорогу.

Нелидов смутился, но сверток принял. Развернул.

Это была маленькая подушечка-думка, расшитая васильками. Не слишком яркая, чтобы не выглядеть аляповато, но уютная.

— В тарантасе трясет, — пояснила Варенька, и щеки ее слегка порозовели. — Под спину положите. Или под голову, когда остановитесь на ночлег. Подушки на постоялых дворах… сами знаете.

Нелидов смотрел на подушечку так, будто ему вручили орден Андрея Первозванного.

— Благодарю вас, Варвара Николаевна. Это… очень ценный подарок. Я буду беречь его.

— Берегите себя, — просто ответила она.

Полкан сидел у крыльца и смотрел. Я присела рядом, заглянула в темные умные глаза.

— Поедешь со мной?

Он мотнул головой — коротко, почти по человечески. Потом поднялся, обошел меня кругом и встал между мной и домом. Лег. Положил морду на лапы, всем видом показывая: мое место здесь. Ты уезжаешь, а дом остается без защиты. Я буду стеречь.

У меня защемило сердце. Он понимал. Понимал, что опасность может грозить не только на большой дороге, но и прийти сюда, в наше гнездо, пока хозяйки нет.

— Хорошо. — Я потрепала его по голове. — Стереги. Береги их всех. Я вернусь.

Он лизнул мне руку.

Я забралась в тарантас. Нелидов, бережно уложив подушечку рядом с собой, сел напротив. Федька — напросился в поездку заработать денег к свадьбе, и опасность не испугала — тронул вожжи.

— Ну, с Богом!

Оглянулась. Варенька на крыльце, прямая, строгая — настоящая хозяйка. Марья Алексеевна посылает священное знамение вслед. И Полкан — темный неподвижный силуэт, охраняющий вход.

Тарантас покачивался, Нелидов молчал, деликатно не мешая мне думать, а я снова и снова прокручивала в голове давнишний разговор. Когда я сказала, что поеду с обозом, Кирилл посмотрел на меня так, будто хотел запереть в подвале и проглотить ключ.

— Ты останешься дома, — отрезал он.

Мы стояли в моем кабинете. Окно было распахнуто в сад, но воздуха в комнате катастрофически не хватало.

— Поеду. — Я смотрела ему в лицо, и голос звучал спокойно. Я понимала, что он будет против, — скорее удивилась бы, если бы сразу согласился. Но знала и что мое желание — не каприз и не прихоть. — Это мои деньги. Деньги моих партнеров. Я не могу управлять продажами по переписке через три губернии.

— Деньги? — Кирилл шагнул ко мне, нависая скалой. — Глаша, ты не понимаешь? Мы выходим на открытую местность. Кошкин не трогал тебя здесь, потому что здесь ты под защитой. Под моей защитой, под защитой князя, стен, людей. Там, на тракте, закон — это тот, у кого ружье заряжено. Мы уверены, что он нападет. И женщине — даже такой, как ты — не место под пулями.

— Именно поэтому я и еду. Потому что знаю, на что способен Кошкин.

Он замер, глядя на меня как на умалишенную.

— Объясни.

— Если ты уедешь с обозом, кто останется здесь? Гришин? Герасим? — Я загибала пальцы. — Против наемников Кошкина этого мало. Если он решит напасть на дом…

Я криво улыбнулась.

— Впрочем, ему и нападать не понадобится. Меня просто выкрадут. Увезут в какой-нибудь дальний скит или охотничий домик. И «обвенчают» с кем угодно.

— Венчание, совершенное против воли девицы…

Я горько рассмеялась.

— Кир, ты же воевал. Ты исправник не первый год. Даже Нелидов не настолько наивен.

Он скрипнул зубами. На самом деле он все понимал.

— Ты называл меня стальным клинком, и… я горжусь этим. Но даже стальной клинок можно сломать. Я — всего лишь женщина. И, случись что, меня никто не защитит, потому что ты будешь за триста верст отсюда охранять мои горшки с медом.

Кирилл молчал, только перекатывались желваки на скулах. Он понимал, что я права. Дом — это ловушка, если убрать из него гарнизон.

— Я буду в центре вооруженного отряда, — продолжала я, видя, что он колеблется. — Под присмотром десятка ветеранов. Под твоим присмотром. Скажи честно, Кирилл: где мне безопаснее? В пустом доме или за твоей спиной?

Он долго смотрел мне в глаза. В нем боролись страх за меня и холодная логика офицера. Логика победила.

— Ты будешь ехать в середине колонны, — глухо сказал он. — Не высовываться. Не отходить от телег ни на шаг. И слушаться моих приказов беспрекословно. Если я скажу «беги» — ты бежишь. Если скажу «лежи» — ты лежишь и не дышишь. Поняла?

— Так точно, господин исправник, — козырнула я, пытаясь свести все к шутке, но он не улыбнулся.

— Я серьезно, Глаша. Это не прогулка. Мы идем в пасть к зверю. И если с твоей головы упадет хоть волос… я сожгу этот мир дотла.

…Тарантас тряхнуло на ухабе, что вернуло меня в реальность.

«Мы идем в пасть к зверю», — эхом отдалось в голове.

Что ж. Посмотрим, чьи зубы окажутся крепче.

Ворота усадьбы Северских были распахнуты настежь. Двор гудел, как разворошенный улей. Двенадцать подвод выстроились в неровную линию, занимая почти все пространство перед домом. Я мысленно перебрала содержимое — последние дни столько пришлось с этим возиться, что я могла бы перечислить груз без всякой описи. Бочки с медом — каждую проверить, не течет ли. Бочки с сыром, плавающим в рассоле. Ящики с «конфетным сыром». Переложенные соломой крынки с Настиной тушенкой и — отдельно — стеклянные банки. Дорогие, но видно содержимое, значит, и продать можно будет лучше. Настина же рыба. Мои свечи. Крынки с творогом, залитым маслом. Немного сахара Северского — его новый завод только начал набирать обороты, и товар прекрасно расходился в уезде. Тюки с сукном от Соколова — крашеным крапом, произведенным на фабрике все того же Северского. Отбеленные, тонкие — только на самое дорогое белье — льняные холсты Марьи Алексеевны. Все проверить, пересчитать, закрепить на телеге. Последние дни перед отъездом я почти не спала. Ничего, в тарантасе отосплюсь.

Возчики перекрикивались, проверяя упряжь. Кони фыркали, переступая копытами, пахло дегтем, кожей и дорожной пылью.

А мне померещился запах нагретых на солнце шин и бензина. Запах дороги, от которого у меня в детстве замирало сердце — сколько километров мы проехали на старенькой отцовской машине!

Но сейчас замирало оно не от радости.

Я оглядела охрану. Дюжина человек. Крепкие, битые жизнью мужчины с той особой, небрежной выправкой, которую не спрячешь под гражданской одеждой. У каждого — ружье за спиной, на поясе — тесак или сабля. Они держались особняком, не смешиваясь с возчиками, и поглядывали на Кирилла не как на барина, а как на командира.

— Здравия желаем, ваше благородие! — гаркнул один из них, когда Стрельцов проезжал мимо.

Кирилл коротко кивнул, что-то спросил, указал нагайкой на крайнюю телегу.

Формально — наемная охрана. На самом деле — почти личная гвардия Кирилла Стрельцова, не исправника. Люди, которые прошли с ним войну или службу и которые пошли бы за ним хоть к черту в зубы. Я знала, что он платил им из своего кармана, хотя мы договаривались, что расходы на охрану ложатся на товарищество. Но спорить сейчас было бы глупо.

Гришин обходил обоз, что-то проверяя. Шрам на его щеке — тонкая розовая полоска — уже почти не бросался в глаза, но напоминал, что дорога может быть опасной.

Недалеко от крыльца, у самого стремени Орлика, стоял князь Северский. Он о чем-то вполголоса переговаривался со Стрельцовым. Кирилл, придерживая коня под уздцы, кивал, принимая то ли советы, то ли напутствия предводителя дворянства. Сейчас исправник был без мундира, в простом дорожном рединготе. И только рукояти пистолетов в кобурах у седла выдавали, что он собирается не на обычную прогулку.

На крыльцо вышли дамы. Настя зябко куталась в шаль и смотрела на меня с нескрываемой тревогой. Рядoм с ней возвышалась Софья Александровна — она приехала специально, чтобы лично проследить за погрузкой своих драгоценных сыров.

Я выбралась из тарантаса им навстречу.

— Ну, с Богом, — сказала Настя и обняла меня. — Возвращайся скорее.

— Я бы сама поехала, тряхнула стариной, — заявила Софья, когда Настя отступила. — Да только хозяйство не оставишь, самый сезон.

Она положила руку на борт тарантаса.

— Береги себя, Глафира Андреевна. Товар — дело наживное. А ты у нас одна.

— Сберегу, — пообещала я.

— И вы себя берегите, Сергей Семенович, — добавила она, кивнув Нелидову.

Тот поклонился.

Тем временем князь крепко пожал руку Кириллу.

— Удачи, Кирилл Аркадьевич. Надеюсь, до крайностей не дойдет.

— Я сделаю все, чтобы не дошло, — ответил Стрельцов.

Он легко взлетел в седло. Орлик всхрапнул, переступая ногами. Я вернулась в тарантас.

— Готовы? — спросил Кирилл.

Голос спокойный, деловой. Но взгляд… В этом взгляде было всё: тревога, обещание, любовь. «Я рядом. Я не дам тебя в обиду».

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Готовы, — откликнулся Нелидов.

— Трогай! — крикнул Гришин, взмахнув рукой.

Телеги качнулись, заскрипели, набирая ход. Обоз, похожий на огромную гусеницу, медленно пополз к воротам.

Я смотрела на дорогу, убегающую вдаль, и в груди сжималась тугая пружина.

Все эти дни, пока мы свозили товар, пока проверяли телеги, я ждала удара. Ждала, что Кошкин попытается помешать сбору, как когда-то пытался помешать мне перевезти ульи. Поджог, сломанное колесо, «внезапная» болезнь лошадей — я была готова ко всему.

Но он молчал.

Кот-баюн не выпустил когти. Он позволил нам собрать силы, позволил выехать.

Почему?

Ответ пришел сам собой, когда за поворотом скрылась крыша усадьбы Северских.

Потому что здесь, в уезде, нападать на нас было глупо. Шумно. Опасно. Напасть на обоз под носом у предводителя дворянства — это объявить войну всей местной власти. Кошкин хитер, он не станет так рисковать.

Он ждал именно этого момента. Когда мы покинем «безопасную зону». Когда за спиной не будет ни стен, ни титулов, ни связей. Впереди — три губернии. Леса, глухие тракты, постоялые дворы, где за монету продадут и мать родную. «Нейтральные воды», где закон — это тот, кто сильнее.

Мы сами шли к нему в пасть. И он это знал.

Что ж. Пусть ждет. У нас стальные зубы.

Три губернии. Две недели пути. И неизвестность за каждым поворотом.

Первый день пути вымотал меня больше, чем неделя работы на пасеке.

Тракт, такой гладкий на бумаге, на деле оказался чередой ухабов и ям, покрытых дорожной пылью. Тарантас, несмотря на длинные, упругие дроги — замену рессор, трясло немилосердно. Я прихватила с собой в дорогу журналы. Но хватило только достать их и глянуть на обложку, чтобы меня замутило. К обеду у меня ныла каждая косточка, а пыль — вездесущая серая дорожная пыль — скрипела на зубах и, казалось, въелась в саму кожу.

Нелидов держался молодцом. Он был бледен, то и дело вытирал лицо платком, который к вечеру стал похож на половую тряпку, но не жаловался. Только время от времени осторожно поправлял за спиной расшитую васильками подушечку — подарок Вареньки оказался не просто милым сувениром, а спасением для спины, привыкшей не к дороге, а к письменному столу.

Охрана работала как слаженный механизм. Двое в авангарде, двое замыкают, двое по флангам. Остальные отдыхают во втором тарантасе, чтобы сменить верховых, когда придет время. Кирилл то ехал рядом со мной, молчаливый и сосредоточенный, то уездал вперед, проверяя дорогу.

На границе уезда нас остановил разъезд — местные стражники, ленивые и разморенные жарой. Кирилл даже не спешился. Просто показал какую-то бумагу с гербовой печатью, и шлагбаум взлетел вверх с такой скоростью, будто его подбросило ветром.

На ночлег встали у постоялого двора, большого, крепкого, обнесенного частоколом, но донельзя грязного.

Хозяин, видя богатый обоз, попытался было заломить цену за постой и фураж, но Гришин молча положил руку на эфес сабли и так выразительно сплюнул сквозь зубы, что торг закончился, не начавшись.

В комнатах пахло прокисшим квасом, застарелым потом и клопами. Я предпочла ночевать в тарантасе, прямо во дворе. Под открытым небом, но зато на свежем воздухе и без паразитов в постели.

Кирилл подошел, когда я уже устроилась на набитом сеном тюфяке, укрывшись пледом.

— Не спишь?

— Трясет до сих пор, даже когда лежу, — призналась я.

Он хмыкнул.

— Привыкнешь. Завтра будет Черный лес. Место глухое, дурное. Если захотят ударить в дороге — ударят там.

Я посмотрела на темнеющее небо.

— Справимся?

— У меня два боевых мага и десяток стрелков, которые прошли Скалистый край. Справимся.

Он говорил спокойно, без рисовки. Просто констатировал факт. И от этого спокойствия мне стало немного легче.

Утро началось до рассвета. Холодная вода из колодца помогла проснуться и умыться. Творог, мною же сделанный с моим же медом — не зря я запасла отдельный ящик для дороги. И снова в путь.

К полудню лес сомкнулся вокруг нас стеной.

Ели здесь стояли такие огромные и плотные, что день превратился в сумерки. Разве что птицы голосили вовсю. Воздух стал прохладным, тяжелым, пахло прелой хвоей и грибницей.

Обоз сжался. Телеги пошли плотнее. Охрана подобралась.

Вдруг усач вскинул руку. Колонна встала как вкопанная.

Сердце ухнуло в пятки. Я потянулась к пистолету, который Кирилл заставил меня взять.

В кустах справа что-то хрустнуло. Треск веток прозвучал как выстрел.

Охранники вскинули ружья.

Из чащи, ломая кустарник, вывалился… лось. Огромный, с раскидистыми рогами. Он замер на обочине, дико вращая глазами, фыркнул и в один прыжок перемахнул через дорогу, исчезая в лесу с другой стороны.

По рядам прошел смешок — нервный, облегченный. Кто-то выругался.

— Пронесло, — выдохнул Нелидов, вытирая испарину со лба.

Лес выпустил нас только к вечеру. Когда деревья расступились, открывая широкий, залитый закатным солнцем луг, мне захотелось петь. Просто оттого, что я вижу небо.

Дни потянулись, сливаясь в одну бесконечную ленту.

Вторая губерния встретила нас другими дорогами — еще более разбитыми, хоть это и казалось невозможным. Мужики на станциях говорили иначе, растягивая гласные, и вместо щей предлагали густую, наваристую уху.

Мы втянулись. Тело привыкло к тряске, кожа — к пыли и ветру. Я научилась спать урывками, есть на ходу и отличать по звуку колес, какая телега едет.

Но напряжение никуда не делось. Оно просто ушло вглубь, свернулось там холодной змеей.

Однажды вечером, когда мы остановились на ночлег у реки, я спросила Кирилла:

— Почему они не нападают? Черный лес был идеальным местом.

Он сидел у костра, подбрасывая ветки в огонь. Отблески пламени плясали на его лице, делая его жестче, старше.

— Потому что Кошкин не дурак. Он знает, кто едет в охране.

— Я не думаю, что он отступит.

— Он не отступит. Он нападет. Перед самой ярмаркой. — Стрельцов поднял на меня глаза. — Когда останется один-два перегона. Когда мы устанем. Когда расслабимся, решив, что обошлось.

— Ты бы сделал так?

— Я бы сделал так.

Он поднялся, отряхнул колени. Коснулся моего плеча — мимолетно, едва ощутимо, но от этого прикосновения по телу пробежала теплая волна.

— Спи. Завтра будет длинный день.