Хозяйка старой пасеки 4

16

Я достала из папки кошелек с монетами и бумажник. Кожа под пальцами казалась сальной, хотя на вид была сухой и потрескавшейся. Прикасаться к ним было неприятно, будто к чему-то нечистому. Да деньги эти и были грязными, если уж на то пошло.

Может быть, мне надо было просто оставить все на месте и показать тайник Стрельцову? Однако Полкан так старательно его прятал — а ведь мог бы не вмешиваться.

Так ничего и не решив, я раскрыла тетрадь. Шорох показался оглушительным, я даже на миг замерла и глянула на дверь. Нет. Никого. Только Полкан лежит, опустив голову на лапы. Я начала листать страницы — не быстро, как во флигеле, а внимательно, вглядываясь в даты и числа. Почерк был не слишком аккуратным, будто записывалось наспех, хотя, если подумать, куда было торопиться? Помешать некому — тетка вообще не лезла в управление имением.

В этой тетради, в отличие от тех, что Савелий пытался спалить перед побегом, не было ни жалоб на убытки, ни описания моров, неурожаев и прочих катастроф. Дата. Получено. Уплачено. Платил он чаще осенью, за работу и некие «ящики». Получал круглый год — «за сено» и «долю». И ни одного имени, даже инициалов.

Навскидку придраться не к чему — за работу и платили обычно по осени, после того как урожай продан и появлялись наличные. Я со своими работниками расплачивалась по старой привычке два раза в месяц. Мужику деньги нужны всегда — на подати, инструменты, покупку обуви и прочие нужды. Поэтому мои работники были готовы смириться с не самой высокой по рынку, хоть и честной оплатой. Сено покупали зимой и по весне, когда свое заканчивалось, а свежей травы еще не было, но это ничего не доказывало.

«Сено». Кипрей? Скорее всего. Сырье для поддельного чая росло прямо под носом — на лугу напротив пасеки. Не удивлюсь, если Глашин батюшка высадил его для пчел, а Савелий решил использовать по собственному усмотрению. «Ящики» — вероятно, те самые цыбики, что лежали в моем омшанике рядом с мешками копорки.

Но почему нет имен? Даже инициалов?

Потому что Савелий знал: если тетрадь найдут, она не должна никого выдать. Ни его поставщиков, ни покупателей, ни… тех, кто стоял выше. Только дураки да киношные злодеи доверяют все свои противозаконные планы бумаге или главному герою.

А вот с «долей» интереснее. Она появлялась регулярно — и вдруг исчезла. Почему?

Я вернулась к последним записям. Так и есть: уже год никакой «доли». Только плата за «сено» и «ящики» — словно он из компаньона превратился в простого подрядчика.

Его отстранили? Или схема изменилась?

Стрельцов упоминал ограбления обозов. Граната под ноги лошади…

Я передернулась, вспомнив металлический стук по лестнице омшаника.

Если Савелий был причастен к нападениям, то «доля» — это часть награбленного. А ее исчезновение означает, что грабежи прекратились. Или что его услуги в этой части больше не требовались.

Я развязала кошель. Узел поддался не сразу: слишком сильно я затянула его во флигеле. А может, просто слишком дрожали руки. Золото тускло блеснуло в свете свечи. Империалы. Только империалы, золотые монеты в десять отрубов каждая. На пятьсот отрубов всего. Я сгребла их обратно в кошель — монеты звякнули глухо, тяжело — и разложила на столе ассигнации. Бумага захрустела под пальцами, новенькая, почти не мятая.

Три тысячи отрубов. Большие деньги. Наверное, я могу с чистой совестью оставить их себе — ведь Савелий обкрадывал меня несколько лет и компенсацию с покойника не взыщешь.

Нет. С огромной вероятностью это — кровавые деньги.

Внезапный сквозняк качнул огонь. Тени метнулись по стенам. Я вскинула голову. Марья Алексеевна плотно притворила за собой дверь.

— Полкан! — не удержалась я.

Хотя сама виновата. Надо было хоть кочергой дверь заблокировать.

Полкан посмотрел на меня и вильнул хвостом. Раскаиваться в том, что впустил генеральшу, он не собирался.

— Что это, Глаша? — спросила Марья Алексеевна. Ее взгляд скользнул по разложенным на столе ассигнациям, задержался на кошеле.

— Кажется, это вещдок, — выдавила я.

— Что-что?

— Доказательство преступления. Это лежало в тайнике Савелия.

Я рассказала, как Полкан привел меня в ее комнату и показал место.

Генеральша, хмыкнув, перевела взгляд на пса. Тот застучал хвостом по полу, явно очень довольный собой.

Марья Алексеевна взяла тетрадь, поднесла поближе к свече. Прищурилась.

— Знала бы — очки бы с собой прихватила. Почерк Савелия?

— Да. Вы же сами помогали разбирать его документы.

Она кивнула. Не спрашивая разрешения, взвесила на руке кошель.

— И много тут?

— Без малого три тысячи отрубов.

Марья Алексеевна покачала головой.

— Немало. И что ты собираешься с этим делать?

— То, что должна: отдам исправнику, когда он вернется. Или попрошу Гришина передать.

Она помолчала, подкидывая на ладони кошелек. Золото звякнуло. Раз, другой.

— Глашенька, подумай. Подумай хорошенько.

— О чем тут думать? Это кровавые деньги. Доказательство преступления.

Она вернула кошель на стол, оперлась обеими ладонями на столешницу, склонившись надо мной. Свет снизу подчеркнул морщины на ее лице, сделав его непривычно жестким.

— Кровавые, говоришь? А в казенном хранилище отмоются? Или в судейских карманах святыми станут?

— Стрельцов — честн…

— Честный, — перебила она меня. — А еще он человек государев. Ты ему принесешь эти деньги. Что он должен будет сделать?

— Приобщить к…

— Именно. Приобщить как улику. Доказательство преступления. И будут они лежать, ждать суда… если до него дойдет. Может и не дойти, Савелий — мертв, судить некого.

Некого? А того, кто единственный теперь возит чай через наш уезд?

С другой стороны — то, что после серии нападений только один купец остался возить чай через наш уезд, — еще не доказательство. Везунчик. Так бывает.

В том-то и беда. Идеальное преступление — не то, которое ловко спрятано. А то, которое и преступлением-то не выглядит. Обозы грабили? Грабили. Но при чем тут почтенный купец, который сам страдал от разбойников? Конкуренты разорились и ушли с рынка? Ну так время тяжелое, дороги опасные, не каждый выдержит. А что он единственный выдержал — так на то и деловая хватка.

Ограбления — это грубо. Это оставляет следы, привлекает внимание исправника. А вот результат ограблений — монополия на рынке — выглядит совершенно невинно.

Однако все это — даже не косвенные доказательства. Цепочка совпадений, которую любой мало-мальски беспристрастный — или, наоборот, достаточно пристрастный — судья разорвет в клочья.

— За Савелием наверняка кто-то стоял. Позубастей и покрупнее. Если найдется возможность это доказать… — продолжила я не слишком уверенно.

— Наверняка кто-то стоял, — кивнула Марья Алексеевна. Выпрямившись, отошла к окну. — И как думаешь, есть у этого кого-то деньги, чтобы затягивать суды? — спросила она, глядя в темноту сада. — Как с твоим вводным листом — то одна бумажка потеряется, то другая. Год, пять, десять…

Я не выдержала, ругнулась.

— Ай-ай, Глашенька. — Она обернулась, и я заметила, как дрогнули уголки ее губ. — Крепкое словцо, конечно, душу облегчает, сама грешна. Да все же лучше им язык не марать. — Она вернулась к столу, побарабанила пальцами по стопке ассигнаций. — Хорошо. Граф наш — упрямец, каких поискать. Положим, доведет он дело до суда. И даже отправит на каторгу того… за Савелием стоящего. Думаешь, эти деньги семьям пострадавших отдадут?

Я медленно помотала головой.

— Правильно думаешь, — кивнула она. — Ладно если в казну уйдут, есть вероятность, что какому-нибудь благому делу послужат. Однако скорее всего прилипнут к карману какого-нибудь судейского чиновника.

Я вспомнила, как она рассказывала мне о жаловании мелких чиновников, на которое невозможно жить, только выживать. Ждать от людей честности в такой ситуации может только младенец. Нелидов, поняв, что к чему, уволился со службы и попросился ко мне, поступившись репутацией. Но много ли таких, как он?

— И все равно это неправильно. — Что-то внутри меня противилось самому очевидному решению.

— Глашенька, может, оно и неправильно. — Она опустилась на стул, и тот скрипнул под ее весом. — Только исправника перед таким выбором ставить тоже неправильно.

— Каким выбором? — не поняла я.

— Каким? — переспросила она. Помолчала, разглаживая складки на юбке, как будто сейчас не было ничего важнее этого. — Вот представь, нравится тебе барышня. Очень нравится.

Я залилась краской. Хорошо, что в свечном полумраке этого не заметно.

— Ты знаешь, как она бьется, чтобы вытащить хозяйство из долгов, которые от родителей остались. Как каждую змейку считает, как сама воду таскает, своими ручками. — Она подняла глаза на меня. — И вот эта барышня кладет тебе на стол целое состояние и говорит: забирай, это улика, так правильно.

Она помолчала, давая мне ответить. Треснула свеча. С улицы донесся смех парней.

— Я заберу, — выдавила я. — Потому что так правильно.

— О да, — кивнула она. — И каково тебе?

— Погано, — призналась я.

Полкан тихонько заскулил. Подошел и ткнулся носом в мою ладонь. Марья Алексеевна посмотрела на него. На меня.

— Умный у тебя пес, Глаша. Такой умный, что порой боязно делается. Не просто так он тогда под моей кроватью прятался. И, получается, зря?

Я смотрела на Полкана. Полкан смотрел мне в глаза. Внимательно. Молча.

— В охрану обоза откуда деньги возьмешь? — спросила генеральша. — Товарищество — на то и товарищество, что каждый свою долю вносит.

Крыть было нечем. Я опустила взгляд на разложенные ассигнации. Три тысячи. Заработаю ли я столько за остаток лета?

— Послушай старуху. — Она подалась ко мне. — Возьми. На охрану. Может быть, эти деньги как раз и помогут ваше дело защитить от зверя лютого с когтями серебряными. — Она усмехнулась, и я вслед за ней, вспомнив письмо Медведева.

— На такие деньги можно…

— Часть здесь в любом случае твоя. Савелий три года тебя обкрадывал. А остальное — вернешься и пожертвуешь. Не в бездонную казну, а туда, где они на доброе дело пойдут. Вон отцу Василию. Дворянской опеке — князюшка наш непрост, но честен. У него не разворуют. Или жене его на больницу, что она для крестьян затеяла.

— Жизни это не вернет и кровь не отмоет.

— Однако добру послужит. А не ворам в мундирах.

Полкан положил морду мне на колени и совершенно по-человечески вздохнул. Теплое его дыхание согрело сквозь юбку.

— Философ ты мохнатый. — Я потрепала его по голове. Прикосновение к шерсти успокаивало.

— Тетрадь отдай, — сказала генеральша. — Там для Стрельцова самое интересное — даты да суммы, за что плачено. А золото… Золото не меченое, на ассигнациях только суммы написаны, а не чьей они кровью политы. Но на них ты сможешь нанять людей, которые новую кровь пролить не дадут. Подумай об этом. Ты не воруешь, Глаша. Ты защищаешься.

Я стиснула зубы, зажмурилась. Неровно выдохнула, решаясь.

Сложила ассигнации в кошелек, завязала тугой узел на кисете с золотом.

— Уберу в кабинет под замок, — сказала я.

Марья Алексеевна, кряхтя, встала.

— Вот и славно. И ложись спать, Глашенька. Утро вечера мудренее.

Дни полетели один за другим в той блаженной суете, когда едва добираешься до постели, но совершенно некогда размышлять о всяких пакостях.

С отъездом Матрены и Акульки в Белозерское усадьба лишилась двух проверенных пар рабочих рук. Староста Еремей не подвел — прислал двух девок, Палашку и Маланью, рослых и крепких, однако их нужно было приучать к заведенным в моем доме порядкам. Стеша официально стала моей помощницей, хоть и сохраняла обязанности горничной.

Новенькие таращились на ее перешитое «господское» платье, на мягкие кожаные поршни вместо лаптей и, кажется, завидовали. А она нещадно их «строила», хотя, надо отдать девочке должное, не зарывалась.

— Опять руки не помыли! — ворчала она, и я едва сдерживала улыбку, узнавая собственные интонации. — С мылом, тебе говорят, даром, что ли, барыня на вас, бестолковых, мыла не жалеет!

Круговорот санитарии в природе, честное слово.

С Федькой у ней, кажется, и правда «ладилось» — несколько раз я замечала в саду парочку на скамейке. Парень сидел на коленях у девчонки, а она по-хозяйски обнимала его. Судя по тому, что другие парни и Герасим ничего не говорили, так оно и должно было быть, однако мне зрелище казалось странноватым, хоть и милым.

Но идиллия идиллией, а кому расхлебывать последствия, если что?

Наутро, обсудив с Нелидовым все дела на день, я спросила его:

— Вы ведь знаете, что Федька со Стешей… гуляют?

Он кивнул.

— Мне бы не хотелось, чтобы их вечерние посиделки в саду привели к… известным всем последствиям.

Нелидов побагровел до корней волос.

— Глафира Андреевна, при чем здесь я?

— Не Герасима же мне просить поговорить с парнем по-мужски и объяснить, что его несдержанность может очень дорого обойтись девушке?

Хорошо, что при этом разговоре не было Марьи Алексеевны. Уж она бы точно предложила мне самой подумать, во что могут обойтись девушке любовные похождения. У Нелидова, к счастью, не хватило на это нахальства. Похоже, сама ситуация — что барышня подняла подобную тему — шокировала его до крайности.

— Я… понял вас. Возможно, и со Стешей стоит провести подобную беседу.

— Непременно, и я это сделаю. Но в таких историях всегда участвуют двое. Так вы поговорите?

Управляющий отчаянно закивал и вылетел за дверь, едва я сообщила, что он может быть свободен. Я от души ему посочувствовала: в Геттинбургском университете его явно не готовили к беседам с работниками о воздержании. Однако забота о благополучии работников включает и заботу о том, чтобы девчонки не оставались с незаконнорожденными детьми на руках — даром что в мою голову по-прежнему не укладывалось само понятие «незаконнорожденный».

Под школу пришлось выстроить отдельный сарай с большими окнами, пока без стекла. Еремей привел внука, потом потянулись и другие мальчишки, да и девчонки тоже. Письмо, чтение, арифметика — на конкретных задачах, вроде того, сколько известки надо взять для побелки или на сколько купчина обманул, утяжелив гирю. Не абстрактные трубы и бассейны, а конкретные, житейские вещи.

А когда узнали, что в школе отец Василий учит закону божию и пению, от учеников и вовсе отбоя не стало. Петь в церкви считалось почетным, и почтенные отцы семейства приходили ко мне с благодарностью «за то, что вы, барышня, так хорошо все устроили».

Но законом божьим и пением батюшка не ограничился. Почему летом идет дождь, а вода в реке не кончается? Потому что Господь мудро устроил круговорот воды — и дальше следовало вполне грамотное объяснение. А гроза?

— Видели, если кошку в сумерках погладить, искры проскакивают? Вот и тучи в небе ветры трут друг о друга, и рождается в них искра гигантская. Архангел Уриил той искрой бесов и гоняет. Бесовское отродье хитрое, конечно, норовит то в самое высокое дерево спрятаться, а то и в человека, если рядом укрытия нет. Значит, что?

— Значит, под деревом от грозы прятаться нельзя! — догадался Данилка.

— Молодец. И столбом в чистом поле тоже стоять незачем.

Знал бы кто, чего мне стоило не расхохотаться, слушая этот урок естествознания в обертке из Священного Писания? Но у мальчишек горели глаза.

Географию взяла на себя Марья Алексеевна.

— Вот вы соль едите. А откуда ее берут? На земле не растет. Привозят соль с юга, где так жарко, что моря высыхают, оставляя белую корку. А от нас туда лес везут, потому что в такой жаре деревья толком и не вырастают.

Рассказывала она, что такое волость, уезд и губерния, и про царицу-матушку в столице. Про то, что если пустить плот по нашей реке, он доплывет до реки большой, а там и до самого северного моря, на берегу которого стоит монастырь, где закончил свои дни святой Макарий. А заодно — как подписать письмо, чтобы почта доставила его в нужную деревню или в присутственное место.

Время от времени я ездила к Софье, проверяла, как идут дела. Герасим всегда напрашивался в такие поездки кучером, но, похоже, ему их было недостаточно.

Он подошел ко мне в один из вечеров. Чисто умытый, и даже борода расчесана. Достал из мешка на поясе церу, с которой теперь не расставался, и старательно нацарапал:

«КМАТРЕНЕ».

— Проведать хочешь?

Герасим просиял и закивал так энергично, что я испугалась за его шею. Потом полез в карман и извлек деревянную фигурку.

Полкан. Совсем маленький, но мастер сумел передать и лобастую голову, и характерный изгиб ушей, и пушистый хвост. Пес сидел, улыбаясь во всю пасть, точь-в-точь как оригинал у моих ног.

— Какая прелесть! — восхитилась я. — Катюшке?

Он кивнул.

— Ей наверняка понравится. У тебя золотые руки, Герасим. Проведай, конечно. Возьми лошадь, нечего ноги бить. Только к ночи вернись или там заночуй — договорись с Софьей Александровной, думаю, она не будет против.

Он поклонился и вышел, сияя как новый полтинник.

Я смотрела ему вслед и чувствовала странное тепло в груди. Усадьба жила. Люди, которых я получила «в нагрузку» к разрушенному дому, превращались в семью. Влюблялись, учились, росли над собой.

От Стрельцова вестей не было. День сменялся вечером, за ним приходило новое утро, а пыль на дороге не взметалась под копытами его коня. «Он исправник, — твердила я себе. — У него служба. Конокрады, ревизии, пьяные драки в кабаках. Не может же он бросить весь уезд ради моих прекрасных глаз».

Помогало слабо.