Хозяйка старой пасеки 4

2

— Вы с ума сошли, — вырвалось у меня.

Наверное, надо было радоваться. Да любая нормальная женщина на моем месте обрадовалась бы.

Значит, я ненормальная.

— Да, — ответил он так спокойно, будто соглашался, что за окном ночь. — Я — исправник, который влюблен в подозреваемую в убийстве. Я — дворянин, который соблазнил барышню. Я мужчина, который оскорбил любимую женщину, но вместо того, чтобы на коленях умолять о прощении, просит ее стать своей навсегда. Это безумие. Но это честное безумие.

Я сглотнула вставший в горле ком.

— И что будет, когда разум вернется к вам? — Голос все же подвел, пришлось шептать.

Он не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто в моей власти было убить его одним словом.

И все же мне придется произнести это слово.

— Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня — вы старше, и вы мужчина.

Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.

— И когда она пройдет — вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…

— Глаша, — перебил он меня. — Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.

Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.

— Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. — Слова царапали горло, сухие и колючие. — Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты — живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила — вот то, что по-настоящему важно.

— Не только, — сказал он.

Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.

Словно это могло что-то изменить.

— Я — ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. — Я криво улыбнулась. — Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.

И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак — это не только любовь. Это дети и деньги.

При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее — хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.

Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.

— Я слишком тебя… — Я сглотнула. — … уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.

В голове снова промелькнула картинка — я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу „разврат!“», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.

— Ад? — переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. — Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.

— Прости. — Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.

— За правду не извиняются. — Он помолчал. — Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.

Я открыла рот, но он перебил меня.

— Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. — Он покачал головой. — Это неправильно. Ты — женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же — если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво — это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?

Я всхлипнула.

— Поэтому нам…

Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки — горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.

— Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я — человек правил. Но ты — единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?

— Что это безумие, — прошептала я.

Он улыбнулся.

— Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему — смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… — Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. — Это куда хуже, чем ад.

Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.

— Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.

Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.

Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.

Наконец стук копыт стих.

— Мужчины — как погода, то солнце, то гроза, — задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. — Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.

— Вот насчет крыши я как раз и не уверена, — хмыкнула я.

Генеральша со вздохом отошла от окна, обняла меня, и я едва удержалась, чтобы не ткнуться ей в плечо — теплое, материнское — и не разреветься.

— Милая, крыша в доме — это душа хозяйки. Ежели в ней разлад, то и весь дом прохудится. Скажи мне как на духу — он тебя обидел али ты его?

— Какая разница? — Я мягко высвободилась из ее объятий. — Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.

— Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук — мозоли на руках.

И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все — подождут полдня, — направилась к дворнику.

— Герасим, научи меня ульи ладить.

Дворник на миг замер с поднятым молотком. Бывший староста Воробьева, работавший с ним рядом, перестал пилить, озадаченно глядя на меня. Герасим постучал указательным пальцем по лбу, тыкнул в меня, извлек из кармана церу, с которой теперь не расставался, но вместо того, чтобы писать, стал водить по ней пальцем, будто читая.

— Да я не о том, — отмахнулась я. — Я тебя научила теории. В смысле, какими должны быть ульи. Научи меня руками работать.

Вроде и невелика премудрость сколотить деревянный ящик с крышками. Однако и в этом хватало своих тонкостей. А главное — непривычная работа занимала не только руки, но и голову, не пуская в нее лишних и совсем ненужных мыслей. Там меня и нашел Нелидов с бумагами. Я была благодарна ему за это, как и за то, что он деликатно не замечал красных пятен на моем лице и опухших век.

Слава богу, у меня было слишком много дел и слишком мало времени для бесполезных страданий.

За обедом Варенька выглядела так, будто это была не скромная трапеза в деревне, а как минимум как прием у самой императрицы. Спина прямая, движения отточенные, вот только на лице застыло выражение странной решимости, а в глазах появился тот стальной блеск, что и у ее кузена.

Что эта девица опять надумала?

Марья Алексеевна тоже все замечала, но не торопилась расспрашивать, явно давая Вареньке самой начать разговор. Нелидов, чувствуя назревающее напряжение, так старательно смотрел в свою тарелку, словно впервые в жизни ел гречневую кашу. Я от души ему посочувствовала: мало ему хозяйственных забот, так еще и вокруг сплошная драма.

Когда подали десерт, графиня решилась.

— Марья Алексеевна, Глафира Андреевна, — начала она, и голос ее прозвучал на удивление твердо, почти официально. — Я хотела бы уведомить вас, что воспользовалась оказией и отправила письмо моему другу, Алексею Ивановичу. Я пригласила его посетить нас в Липках с дружеским визитом.

Она замолчала, обводя нас вызывающим взглядом. В наступившей тишине было слышно, как жужжит пчела, запутавшаяся в кисее занавески.

— Ты прекрасно знаешь, что твой кузен будет категорически против, — медленно произнесла Марья Алексеевна, не отрывая от нее взгляда.

— Именно поэтому я и пригласила Алексея Ивановича, — отчеканила Варенька. — Вы все — и Кир, и вы, и даже ты, Глаша, — судите о человеке, которого никогда не видели. Вы считаете меня глупым ребенком, неспособным отличить истинные чувства от фальшивых. Я хочу, чтобы вы увидели Алексея Ивановича своими глазами. Чтобы вы сами убедились, насколько он благороден, умен и как сильно вы все были несправедливы. К нему. И ко мне.

Значит, графиня разобиделась на вчерашнюю выволочку от Марьи Алексеевны и решила доказать, что нос у нее вполне дорос и она взрослая, умная дама, которая прекрасно разбирается в людях. И чувствах.

— Марья Алексеевна, а вы знакомы с Алексеем Ивановичем? — поинтересовалась я.

— Наслышана. Игрок и жуир.

Нелидов стиснул чайную ложечку так, что побелели пальцы.

— Вы несправедливы! — вспыхнула Варенька. — Вы тоже судите по мнению света, а свет никогда не способен оценить по-настоящему выдающуюся личность! Свет любит ординарных — покорных и посредственных, тех, кто не смеет ни выделяться, ни иметь собственного суждения!

— И к какой из этих категорий ты относишь своего кузена и князя Северского? — вкрадчиво спросила я. — Их обоих выбрало на должность дворянское собрание.

— Дворянское собрание — деревенские помещики! Они… — Она осеклась.

— Недостойны называться светом, — все так же вкрадчиво закончила за нее я.

— Я не то хотела сказать!

— Если спросишь моего мнения, Глаша, пусть приезжает, — добродушно улыбнулась Марья Алексеевна. — Нечасто в нашу глушь заглядывают столичные блестящие кавалеры. Один вон уехал… — Она подмигнула оторопевшей Вареньке.

Щеки зарделись.

— Пусть приезжает, — согласилась я.

Пусть Варенька посмотрит на него не посреди блеска столичного света, а в мирке, который стал ей привычен и понятен, среди людей, которых она все же любит и ценит, — иначе бы не старалась так доказать, что она права.

И мы посмотрим.

Лешенька не показался ни в ближайшие дни, ни на этой неделе. Мне было все равно. Потому что в назначенный день не явился и Медведев. Вместо него мальчишка, сын станционного смотрителя, привез письмо. Написанное корявым почерком с орфографическими ошибками. Но на ошибки мне было наплевать. А вот на содержание…

'Ваше благородие, Глафира Андреевна! Пишу Вам в великом смятении. Дорога на Липки, которая выглядела для меня путем радостным и прибыльным, нонеча стала непроезжей. Завелся на наших торговых путях не зверь лесной, а прямо Кот Баюн из старых сказок. Сидит высоко, речи сладкие ведет, да всякому, кто заслушается, сулит он погибель верную. Говорят, когти у него железные, и кто ему поперек дороги встанет, тому несдобровать. Я человек простой, сказкам тем не верю, да только и проверять на своей шкуре, правду ли бают, охоты нет. А потому сижу тихо и жду, пока найдется на того Кота удалец, что сможет его с высокого столба согнать.

Уповаю на Ваше благоразумие и прощаюсь в надежде на скорую встречу, когда дороги снова станут безопасны.

Нижайше вам кланяюсь, купец Медведев'.

Я молча вручила письмо Нелидову. Внутри все клокотало от ярости. Этот… Кошкин, так его и разэтак, пытается перекрыть мне кислород. Чтобы у меня не осталось никакой возможности, кроме как пойти к нему на поклон. С его деньгами он может надавить на любого купца уезда.

Только ли купца?

Не может ли быть, что мое прошение «потерялось» в губернском суде не просто так? Помнится, Марья Алексеевна доходчиво объясняла мне механизм «подмазывания» правосудия. Не обязательно подкупать судью. Чиновники из низов, через которых проходит вся черновая работа с документами, получают жалование, недостаточное даже для нищенствования. А у них дети. И даже ничего особо незаконного делать не надо. Потерять прошение. Недоложить нужный документ. Перенести срок заседания суда.

Чтобы я без бумажки оставалась лишь смотрительницей при своем же добре. Без вводного листа я не смогу продать ни пяди своей земли. И хотя я не собиралась этого делать, сама мысль о том, что я не могу распорядиться собственным имуществом, бесила почти так же, как мысль о том, что какой-то зарвавшийся нувориш считает, будто может купить все.

Или я демонизирую Кошкина и потерявшееся прошение — всего лишь следствие обычной человеческой безалаберности?

Нелидов отложил лист. Лицо его было спокойным, и мне стало стыдно за собственную злость. В конце концов, один зарвавшийся купчина — еще не весь мир.

— Вы хотите выслушать мои мысли по этому поводу или сперва изложите свои? — сдержанно поинтересовался мой управляющий.

— Да у меня особо и мыслей-то нет. — Я пожала плечами. — Самое простое решение — договориться с соседями и продавать свои товары через них. Естественно, за процент от дохода. Не может же Кошкин заблокировать торговлю во всей провинции?

— Не может. Но почему-то мне кажется, что вам не нравится это самое простое решение.

— Не нравится. Как не нравится любая зависимость. Я надеялась на самый простой вариант — договоренности с Медведевым, и вот расплата за то, что не позаботилась о других возможностях.

— Согласен. Это ставит вас в прямую зависимость от доброй воли соседей и их деловых интересов. Это вариант на ближайшее время — чтобы получить хоть какой-то доход здесь и сейчас, но как долгосрочная стратегия…

— Чтобы получить хоть какой-то доход здесь и сейчас, я могу сама поехать в Большие Комары, пройтись по тамошним лавкам и поговорить с хозяевами напрямую. Свечи нужны всем, как и мед. А еще лучше придумать что-нибудь с более высокой добавленной стоимостью.

— Добавленной стоимостью?

— Товар ценится дороже, чем сырье. Свечи дороже воска, сласти на меду дороже самого меда…

— Понял, о чем вы, — кивнул Нелидов. — Однако Кошкин может точно так же надавить на мелких лавочников, как уже надавил на купцов нашего уезда.

Я проглотила ругательство.

— Но есть ярмарка в Великом Торжище, куда большая, чем в столице. И там Кошкин бессилен. Это далеко и дорого, поэтому я бы предложил поговорить с соседями. Анастасия Павловна со своей копченой рыбой и сухим вареньем помогла местным купцам нажить неплохой барыш, но, думаю, она не откажется попробовать продать свой товар и в других местах. Если кто-то возьмется за организацию: у нее своих хлопот хватает. Копченые сыры Белозерской. Шерсть Соколовых. Зерно — почти у каждого, кто здесь есть. Если мы создадим товарищество, можем собрать хороший обоз и нанять охрану. Надежную охрану, возможно, даже из отставных боевых магов.

Звучало как план. Но работы с этим…

— Это уже не просто управление поместьем, — медленно произнесла я. — Это биз… в смысле, самостоятельное дело. Вы справитесь с этим параллельно вашим задачам управляющего?

Нелидов улыбнулся.

— Я хотел показать себя — вот и возможность. Придется справиться.

Но семнадцать отрубов в месяц — это смешно. Я колебалась недолго.

— Сергей Семенович, возможность показать себя — это отлично, однако хорошая работа заслуживает достойной оплаты. Я предлагаю вам войти в долю. Скажем, пятнадцать процентов от прибыли.

Если я что-то знала о бизнесе из прошлой жизни — так это то, что на хорошем управленце нельзя экономить.