Хозяйка старой пасеки 4

12

Марья Алексеевна, румяная и бодрая, прямо-таки царила за утренним столом. Варенька ковыряла кашу, не поднимая взгляда. Под глазами у нее залегли тени, щеки то бледнели, то шли красными пятнами — похоже, она до сих пор осмысливала ночное происшествие. Нелидов коротко глянул на нее и, похоже, решил, что не увидит за этим завтраком ничего интереснее скатерти рядом с тарелкой.

На месте Кирилла восседала статуя командора, которую я, оказывается, успела изрядно подзабыть. Он был безупречно вежлив, холодно-сдержан и так старательно не смотрел на меня, что впору было оскорбиться.

Я оживленно обсуждала погоду — как неожиданно, летом случился дождь! — и делала вид, будто романтичная бледность моего лица в сочетании с румянцем образовалась исключительно от чрезмерного усердия в работе над документами.

— Удивительное дело. — Марья Алексеевна опустила ложку и обвела нас взглядом. — В наше время молодежь поднималась с птицами, а старики спали до обеда, всю ночь промаявшись бессонницей. А нынче я, старуха, спала как младенец, а молодежь выглядит так, будто всю ночь с призраками воевали.

Мы с Кириллом переглянулись, на долю секунды, не больше. Варенька вспыхнула до корней волос.

— Воевали, — вздохнула я. — Еле отбились. Особенно один призрак попался настырный — копытом бил, хвост распускал, как павлин. Потом Варенька на него дунула, и он испарился.

Графиня возмущенно глянула на меня, но все же улыбнулась.

— Копытом, говоришь, бил, хвост распускал… — задумчиво повторила Марья Алексеевна. — Не то конь, не то птица, не то диво дивное. Ну да нам таких чудес не надобно, вот ежели какой сокол ясный подвернется — другое дело. Его и приголубить можно.

Кирилл поперхнулся чаем.

— Марья Алексеевна. — Он подпустил в голос льда. — Моя кузина не какая-нибудь… ветреная особа, чтобы… искать новый предмет для воздыханий.

— Совершенно согласна, граф, — невозмутимо отозвалась генеральша. — Кузина твоя — барышня приличная. Однако же глаза у нее на месте, и нужен ей не предмет, а достойный юноша.

— Марья Алексеевна, — старательно скопировала интонации кузена графиня. — Я пришла к выводу, что романтические воздыхания — не для меня. Я намерена заковать свое сердце в камень и посвятить остаток жизни творчеству.

— Конечно, душенька. До обеда. А там — глядишь, и камень рассыплется.

Варенька надула губки.

— Вы смеетесь надо мной!

— И в мыслях не было, графинюшка. Твори, сколько твоей душеньке угодно, только глаза раскрытыми держи. Музе ведь вдохновение требуется. А оно может в любом облике явиться.

Она внимательно посмотрела на меня, потом на Кирилла.

— А ты, Глашенька, чего бледна? Поди, не от одного призрака отбивалась? Или второй поприятней оказался? Без копыт и хвоста?

Щеки налились жаром. Ложечка в пальцах Кирилла звякнула о кружку. Я улыбнулась.

— Я заботилась, чтобы хоть кто-то в доме спал как младенец. И чтобы этому кому-то не пришлось гадать о том, чего не довелось увидеть.

— Дай расцелую! — Генеральша просияла, однако, вопреки своим словам, вскакивать, чтобы облобызать меня, не стала. — Вот за это тебя люблю, Глашенька! За то, что и удар держишь, и сдачи дать не постесняешься.

Я мысленно выдохнула.

— Только смотри, некоторые… призраки бывают настолько настойчивы, что просто так от них не отобьешься, — тут же добавила она.

— А это от призрака зависит. Иного не грех и кочергой успокоить. — Я поймала взгляд Стрельцова. Такой же лукавый, как утром, когда он посылал мне воздушный поцелуй. Не удержалась от улыбки. — А другие стоят бессонной ночи. Ангел-хранитель, например. Или домовой.

— Домовой? — В его глазах запрыгали смешинки. — Говорят, их надо подкармливать молоком и развлекать. Чтобы не шалили.

— О, не волнуйтесь. С питанием и воспитанием домовых я как-нибудь разберусь.

— Насчет питания — совершенно уверен. А что касается воспитания… Не чересчур ли вы самонадеянны, Глафира Андреевна? Домовые иногда лучше хозяйки знают, что ей нужно. И переупрямить их — дело гиблое.

— Упрямством пусть меряются молодые барашки, а мудрый домовой знает: с хозяйкой лучше договариваться, тогда и дом крепко стоять будет.

— Договариваться со стальным клинком? — приподнял бровь Кирилл. — Занятие для смельчаков, а не домовых.

Я невольно повторила его жест.

— Почему же? Не хотите ли вы сказать, что домовой с голыми руками ходил на медведя лишь потому, что боялся порезаться?

— Я хочу сказать, что медведь — противник простой и понятный, — парировал он, не сводя с меня глаз. — А узорчатый булат требует не силы, но искусства: одно неверное движение — и кровь. И все же возможность держать в руках настоящее сокровище стоит риска.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Воздух между нами, казалось, потрескивал.

Марья Алексеевна поставила чашку на блюдце.

— Ну вот что. Я, конечно, старуха темная, в домовых и восточной стали не разбираюсь. Но, сдается мне, если так и дальше дело пойдет, Варенька наберет материал для своего романа уже к концу лета.

— Я не… — Графиня осеклась. Моргнула и медленно растянула губы в улыбке. — Впрочем… Возможно, граф Эдуард все же решится приподнять маску своей привычной сдержанности, а прекрасная Эмилия оценит этот жест по достоинству.

Кирилл прикрыл глаза — не то считая до десяти, не то борясь со смехом. Я сунула нос в чашку, радуясь, что чая уже на донышке: не разбрызгаю, если все же расхохочусь. Нелидов аккуратно размешивал чай.

— Сереженька, ты что-то хотел сказать? — светски полюбопытствовала Марья Алексеевна.

— Вряд ли графу Эдуарду передадут мой совет… он ведь литературный герой. Все же мне кажется, ему стоит быть осмотрительней. Литературные герои, бывает, становятся бессмертными. Однако прототипам это редко приносит радость.

— Et tu, Brute? — покачал головой Стрельцов.

— Я всего лишь забочусь о репутации… прекрасной Эмилии, — невозмутимо ответил Нелидов.

Кирилл ответил не сразу.

— Полагаю, намерения графа Эдуарда в отношении прекрасной Эмилии исключительно серьезны. Даже если сама она пока… не готова говорить о капитуляции.

Господи, да я давно сдалась с радостью. Но как же хорошо, что я не приняла его предложения! Еще не хватало, чтобы в разгар церемонии кто-нибудь ввалился с известием, что я замужем! Прямо как в романе.

Потом. Я подумаю об этом потом.

— Капитуляция? — улыбнулась я. — Граф Эдуард, кажется, путает переговоры с осадой.

— А разве это не одно и то же? — невинно поинтересовался Кирилл.

— Только для тех, кто не умеет договариваться.

Марья Алексеевна хлопнула ладонью по столу.

— Ну все, хватит! Еще немного — и я сама начну роман писать. «Домовой и стальной клинок, или Осада непреклонного сердца». Глашенька, ты ведь собиралась к Белозерской?

Я кивнула.

— Вот и поезжай. И графинюшку забирай, как обещала. Ей полезно будет развеяться. А ты, граф…

— Переговоры, говорите? — Он усмехнулся, поднимаясь. — Что ж. Однако правила военной науки гласят: осаждающий не должен оставлять крепость без присмотра. Я еду с вами.

Когда я, переодевшись для визита, появилась в гостиной, Нелидов ждал меня. На столе перед ним стоял поднос, накрытый белоснежной салфеткой.

— Глафира Андреевна, уделите мне минуту, пожалуйста, — попросил он. — Я бы хотел кое-что вам показать, прежде чем вы отправитесь к Белозерской.

Я кивнула, откладывая перчатки.

Управляющий откинул салфетку. Под ней оказались две новенькие деревянные формы. Разборные, туго стянутые бечевкой. Точнее, формочки — сторона каждой с мою ладонь, не больше. Рядом лежали лист вощеной бумаги и яркая ленточка.

— Что это? — полюбопытствовала Варенька.

Нелидов ловко развязал бечевку на одной из форм, разобрал дощечки. На подносе появился плотный темно-коричневый брусок. С виду он напоминал замазку или хорошее хозяйственное мыло. Только пах он так, что у меня рот наполнился слюной, несмотря на недавний завтрак.

— Брюност, — с гордостью произнес Нелидов. — Точнее, наш опытный образец. Мы с Матреной сварили его вчера вечером по инструкции Глафиры Андреевны.

Я изумленно подняла брови.

— Вчера? Но мы закончили дела уже затемно. И день был такой, что до кровати бы доползти, не то что новые рецепты опробовать.

— Так и вы работали, Глафира Андреевна, — парировал он с легкой улыбкой. — А Матрена… Знаете, после того, как вы вечером с ней обошлись, она готова была хоть всю ночь у печи стоять, лишь бы выразить вам свою благодарность.

Я невольно смутилась, вспомнив вчерашнюю сцену в кабинете.

Пока я ездила в управу диктовать исправнику показания о гусаре, Нелидов, умница, времени не терял. Он отвез крестьян с их выручкой к меняле и вместо неподъемного мешка меди вернул в нашу усадьбу небольшой, но приятно увесистый мешочек серебра.

Вечером я собрала своих «компаньонов» в кабинете. Поначалу я хотела просто сделать что-то вроде расчетного листа — Герасим уже бы понял. Но для Матрены буквы и цифры были китайской грамотой, так что я решила показать наглядно.

Я высыпала серебро на стол. Первым делом отложила два с половиной отруба — долю мальчишек, которым я платила по половине змейки за каждый веник.

— Это мои затраты, — пояснила я. — И еще полтора отруба за аренду лошади с телегой.

Матрена моргнула, услышав незнакомое слово. Герасим кивнул.

После этого я отсчитала долю Нелидова — обещанные пятнадцать процентов от прибыли — видит бог, он их заслужил. Он принял деньги с поклоном и без смущения. В конце концов, теперь это было не жалование, а прибыль партнера в товариществе.

Остальное я разделила на две равные кучки и пододвинула к работникам.

Герасим сперва нахмурился, глядя на свою горсть серебра, потом скупо, с достоинством улыбнулся и поклонился мне в пояс. А вот Матрена… Она уставилась на деньги расширенными глазами, схватила мою руку и попыталась поцеловать, но я не дала.

— Бери, — сказала я ей жестче, чем хотела. — Ты из дома свекра ушла в чем была. Тебе жить надо, дочку поднимать, приданое ей собирать заново. Бери, Матрена. Второй раз такой удачи может и не случиться.

Она разрыдалась и дрожащими руками сгребла монеты в подол. Для нее, привыкшей работать за еду и тычки, это было целое состояние.

— Глафира Андреевна? — вернул меня в реальность голос Нелидова.

— Простите, задумалась о бухгалтерии. — Я посмотрела на сыр. — Значит, получилось?

— Судите сами. — Он взял нож и отрезал тонкий ломтик. Срез заблестел, как полированный янтарь. — Благодаря вашим инструкциям все вышло. На три части сыворотки часть сливок — уваривали часа четыре, не меньше, пока масса не стала густой, как замазка. А пока варево булькало, Герасим вытесал эти формы из дровяного чурбака и выгладил их так, что ни одной занозы не осталось.

— Герасим — золотые руки, — кивнула Марья Алексеевна. — Ну, давайте пробовать вашу заморскую диковинку.

Нелидов продолжал резать сыр ломтиками — такими тонкими, что они тут же сворачивались в трубочки.

Я взяла одну, положила в рот. Плотный, тягучий сыр таял на языке, оставляя вкус топленого молока, ириски и одновременно чего-то соленого и пикантного. Вкус менялся как в калейдоскопе, каждую следующую секунду — новое ощущение.

— М-м-м! — промычала Варенька. — Это… это как конфета, только вкуснее!

— Не приторно, — оценил Стрельцов. — И сытно. К кофе было бы идеально.

— Чудно! — вынесла вердикт генеральша. — Сережа, ты молодец.

— Это рецепт Глафиры Андреевны и ее указания.

— Но ваше воплощение, — сказала я.

Он коротко поклонился.

— А Матрена, значит, варила? — продолжала генеральша.

— Не отходила ни на шаг, следила, чтобы не пригорело.

— Акулька! — зычно крикнула Марья Алексеевна.

В дверях тут же появилась любопытная мордашка юной «писчицы».

— Позови-ка сюда Матрену.

Когда женщина, вытирая руки о фартук, робко вошла в гостиную, генеральша поманила ее пальцем. Порылась в ридикюле и достала пятак.

— Держи, милая. Это тебе на чай. За трудолюбие и за то, что господ порадовала.

Матрена расцвела, поклонилась сперва Марье Алексеевне, потом мне, потом Нелидову, сияя, как начищенный медный таз.

— Теперь вы поедете к Софье Александровне не с пустыми руками и не с голой теорией, — подытожил Нелидов, заворачивая второй, нетронутый брусок в вощеную бумагу. — Образец готов. Перевяжем лентой — и это будет подарок, достойный внимания любой хозяйки.

Он ловко завязал бант. Коричневый брусок в полупрозрачной блестящей бумаге выглядел дорого и необычно.

— Что ж. — Я поднялась. — Кажется, мы готовы.

— Коляска тоже, — кивнул Стрельцов.

— Я с вами! — тут же напомнила о себе Варенька. — Не терпится увидеть, какое лицо будет у Софьи Александровны, когда она попробует эту прелесть!

В гостиной, куда нас проводили, оказалась чета Северских. На диване расположился князь, одетый просто, почти по-домашнему. Рядом с ним сидела Настя. На коленях у нее возилась Аленка. Заметив Стрельцова, она радостно завизжала и потянулась к нему, не выпуская из кулачка облизанный до зеркального блеска медвежий коготь.

При виде этой игрушки Варенька густо покраснела и потупилась, явно вспомнив еще пару когтей, только по-другому обработанных. Мы со Стрельцовым переглянулись. В его глазах мелькнула теплая искорка, и я поспешно отвела взгляд, пряча непрошеную улыбку.

— Кажется, моя дочь неровно к вам дышит, Кирилл Аркадьевич, — улыбнулся Виктор Александрович.

Аленка снова потянулась к Кириллу и захныкала, требуя, чтобы ее отпустили к этому интересному мужчине. Настя вопросительно посмотрела на него, и Кирилл принял у нее малышку. Неловко устроил на локте.

— Это чувство взаимно. — Он качнул Аленку, и та залилась смехом. — Для меня огромная честь быть фаворитом столь юной и прелестной княжны.

Я залюбовалась им. Суровый исправник, гроза уездных преступников, и девчушка в кружевном платьице. Внутри что-то защемило.

Я могла бы…

Он поймал мой взгляд поверх Аленкиной макушки. Улыбнулся. И я улыбнулась в ответ — сердце сжималось от невозможной, глупой надежды.

А потом я вспомнила, что где-то, вероятно, лежит метрическая книга. И улыбка сползла с лица сама.

— Глафира Андреевна, вам нехорошо? — спросила Софья. — Вы так бледны.

— Ничего. Дурной сон. Такой реальный, что я все утро не могу прийти в себя.

— Не стоит позволять ночным теням пугать вас при свете дня, — спокойно заметил Кирилл. Он поудобнее перехватил Аленку, которая доверчиво прижалась щекой к его мундиру. — Посмотрите, даже малышка чувствует, когда под ней твердая опора, пусть это всего лишь руки, а не земля. И она не боится упасть, потому что знает: ее держат крепко.

Я сглотнула ком в горле. Обернулась к Софье.

— Вы обещали показать свою сыроварню. Или гости…

— Это родня, а не гости. Виктор, Настя, пройдетесь с нами? Или велеть подать чая, чтобы вы не скучали без меня?

— Пройдемся, — ответил за обоих князь. — Глядишь, и высмотрю у тебя что-нибудь любопытное.

Софья хитро улыбнулась и покачала головой. Я поняла намек: вряд ли чужим, вроде меня, покажут что-то «любопытное» в смысле секретов.

Сыроварня Белозерской оказалась добротным деревянным зданием, крытым дранкой. Стены внутри были выбелены известкой, полы — выскоблены добела. Внутри пахло кислым молоком и дымом: в центре помещения над кирпичной топкой сиял медный котел. Чуть поодаль стоял пресс, из формы с сыром тонкой струйкой стекала в ведро сыворотка.

Конечно же, я не стала скупиться на похвалы чистоте и добросовестности хозяйки.

Еще одна форма с сыром стояла на полке у стены, деревянный круг на ней прижимал крупный камень.

— Спасибо, что быстро вернули второй пресс, — сказала Софья. — с ним все же сподручнее.

— Вам спасибо, Софья Александровна. Вы меня очень выручили.

— А теперь пойдемте в погреб.

Погреб оказался не меньше, а может, и больше моего омшаника. Тоже беленый, как и сама сыроварня, и с деревянным полом, заставленный узкими стеллажами, на которых дозревали сыры.

— Время от времени их нужно переворачивать, омывать рассолом или натирать маслом, — сказала Софья. Похлопала по круглому боку сырной головки, обернулась к невестке. — Вот эту партию скоро тебе отправлю коптить. — Она снова повернулась ко мне. — Прошлым летом пробная партия вмиг разлетелась, я даже пожалела, что пожадничала и не прислала Анастасии побольше. В этом году надеюсь только на копченых сырах отрубов сто пятьдесят прибыли сделать.

— Если не тайна, сколько всего выходит? — Я тут же прикусила язык. О таких вещах не спрашивают.

Но Софья довольно разулыбалась.

— Бог даст, в этом году отрубов шестьсот сделаю.

Теперь понятно, почему она так яростно торговалась за пастбище. Десятая часть прибыли — это серьезно. Очень серьезно.

Она покачала головой.

— Было бы больше, однако с коровками вы мне здорово подкузьмили. Ну да будет мне наука: о хозяйке по сплетням не судить, а самой смотреть да выводы делать. К слову, может, сразу и на будущий год о лугах договоримся?

— Непременно договоримся, — кивнула я. — Завтра же пришлю своего управляющего, и вы вместе подберете земли, которые на будущий год встанут под паром. И цену обсудите.

Мы выбрались из погреба. Я вспомнила еще кое-что.

— Софья Александровна, я в этом году засеяла десять десятин луга клевером.

— Видела, — сказала она. — Хорошо поднялся, не знала бы, что поздно посадили — не поверила бы.

— Моим пчелам на следующий год раздолье будет. Но в этом году его по осени скосить надо, чтобы под снегом не сопрел.

— Вы хотите моих работников попросить? — прищурилась она.

— Я хочу продать вам сено с этого луга на корню. Мои три коровки от такого количества лопнут. А вашему стаду в зиму с соломой перемешать — отличный корм будет.

— И почем? — заинтересовалась она.

— Скажем, два отруба с десятины.

Она моргнула. Покосилась на брата, лицо которого стало непроницаемым. На едва заметно нахмурившуюся Настю.

— Глафира Андреевна, в чем подвох? Слишком уж вы щедры.

В самом деле, зимой сено пойдет по треть отруба за пуд, в плохой год и вовсе по полтине. С десятины клевера за один укос можно снять сотню пудов сена. Выглядело все это так, будто я предлагала соседке хорошее сено практически даром.