Хозяйка лавки зачарованных пряностей

Глава 9

После визита стражника я три дня ходила как на иголках.

Каждый раз, когда дверь лавки открывалась, я вздрагивала. Каждый незнакомый покупатель казался потенциальной угрозой, а вдруг это соглядатай Томаса? Вдруг он прислал кого-то проверить, не нарушаю ли я его предупреждение?

Я старалась быть осторожнее. Не предлагала чай первой. Не рассказывала о свойствах трав слишком подробно. Избегала слов вроде «лечит» или «исцеляет», заменяя их на «успокаивает», «помогает расслабиться», «способствует хорошему сну».

Но люди всё равно приходили. И они приходили именно за тем, что я могла им дать — за облегчением, за покоем, за надеждой.

Лизель забегала каждую неделю за новым мешочком «чая для сна». Её лицо посвежело, круги под глазами почти исчезли. Она улыбалась, когда входила в лавку, и эта улыбка была искренней.

Андрей-подмастерье стал постоянным клиентом. Его руки перестали дрожать, голос окреп. Он даже начал смотреть мне в глаза, когда разговаривал, а не в пол.

Вдова с больными суставами сказала, что впервые за годы может подняться по лестнице без боли.

Старик с тремором рук принёс мне корзину яблок в благодарность — сказал, что дрожь почти прошла, и он снова может держать ложку.

Я помогала. Я действительно помогала людям. И это было правильно. Но страх не отпускал.

Прошла неделя. Потом ещё одна. Стражник больше не появлялся, но я всё равно не могла расслабиться. Ощущение, что за мной наблюдают, не покидало меня. Иногда, стоя за прилавком, я чувствовала затылком чей-то пристальный взгляд. Оборачивалась — никого. Только пустая улица за окном.

Может, я просто накрутила себя. Или может, Томас действительно приставил кого-то присматривать за мной.

И вот однажды утром, когда я раскладывала на полке новую партию трав, купленную у Бернарда на прошлой ярмарке, дверь лавки открылась.

Я подняла голову и замерла.

На пороге стоял мужчина.

Молодой — лет тридцати пяти, не больше. Высокий, стройный, с прямой осанкой человека, привыкшего к власти. Тёмно-каштановые волосы были аккуратно подстрижены, обрамляя лицо с резкими, но правильными чертами. Зелёные глаза, холодные и оценивающие, сразу же выхватили меня из полумрака лавки. Одет он был дорого: тёмно-синий камзол из качественной шерсти, белая рубашка с кружевным воротником, чёрные штаны, заправленные в начищенные до блеска сапоги. На пальце блеснуло кольцо с печаткой.

Не купец. Не торговец. Не обычный горожанин.

Кто-то важный.

Он вошёл внутрь, закрыл за собой дверь и остановился посреди торгового зала, осматриваясь. Взгляд скользнул по полкам с баночками, по прилавку, по мне. Задержался на лице, изучая с тем же холодным любопытством, с каким изучают диковинный товар на ярмарке.

Я сглотнула, стараясь не показать волнения.

— Добрый день, — сказала я, выходя из-за прилавка. — Чем могу помочь?

— Добрый, — отозвался он. Голос был глубоким, ровным, с лёгкими нотками усталости. — Элара Милтон, я полагаю?

— Да, — я кивнула, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Он знает моё имя. Он пришёл специально ко мне.

— Итан Валетт, — он слегка наклонил голову в подобии поклона. — Бургомистр Мелтауна.

Бургомистр.

Боги.

Я едва удержалась, чтобы не отступить на шаг. Человек, кому подчинялась городская стража. Тот, кто управлял городом и решал судьбы его жителей.

Он пришёл лично.

— Господин бургомистр, — я попыталась говорить ровно, спокойно, как будто визит главы города в мою скромную лавку был самым обычным делом. — Это честь. Чем могу быть полезна?

Итан сделал несколько шагов вглубь лавки, его сапоги мягко постукивали по чистому полу. Он остановился у прилавка, оперся о него ладонями и посмотрел мне прямо в глаза.

— Чем вы поите моих горожан, госпожа Милтон?

Вопрос прозвучал тихо, почти вежливо. Но в нём была сталь.

Я выдержала его взгляд, стараясь даже не моргать.

— Травяными сборами, господин бургомистр. Ромашка, мята, мелисса, валериана. Обычные травы, которые люди заваривают для успокоения или крепкого сна.

— Обычные травы, — он повторил с лёгкой усмешкой, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Странно. Люди говорят о них как о чуде. Стражник Томас доложил мне, что к вам стоят очереди. Что ваш чай «возвращает сон», «придаёт смелости», «лечит от тоски». Это не похоже на действие «обычных трав».

Я промолчала, не зная, что ответить. Любое моё слово могло быть использовано против меня.

Итан оттолкнулся от прилавка и начал медленно обходить лавку, разглядывая полки. Он брал баночки в руки, открывал крышки, нюхал содержимое. Изучал этикетки. Проверял качество товара, как опытный торговец.

А я стояла, наблюдая за ним, и чувствовала, как по спине пробегают мурашки.

Потому что в тот момент, когда он коснулся одной из баночек, меня накрыло волной его эмоций.

И это был шквал.

Контроль. Железный, жёсткий контроль, который он держал над собой каждую секунду, не позволяя никому увидеть, что творится внутри. Словно стальной обруч, стягивающий грудь, не дающий вздохнуть полной грудью.

Ответственность. Груз, давящий на плечи, на спину, сгибающий позвоночник. Тысячи решений, которые нужно принимать каждый день. Тысячи людей, чьи жизни зависят от этих решений. И постоянный страх ошибиться, сделать неправильный выбор, навредить тем, кого он должен защищать.

Скепсис. Недоверие к людям, выработанное годами службы. Он привык проверять каждое слово, каждый жест, каждую улыбку. Привык искать подвох, обман, скрытые мотивы. Потому что слишком часто его доверие использовали против него.

И одиночество. Глубокое, удушающее одиночество, которое он прятал под маской холодной вежливости. Он был окружён людьми — советниками, чиновниками, стражниками, просителями. Но ни с кем из них он не мог быть собой. Ни с кем не мог снять маску и просто... быть человеком, а не бургомистром.

Ещё я чувствовала боль. Тупую, ноющую боль в висках. Головная боль от недосыпа, от бесконечного напряжения. Она не отпускала его уже несколько дней, пульсировала за глазами, затуманивала мысли.

Я прикрыла глаза, отстраняясь от потока его эмоций. Это было слишком. Слишком много для одного человека. Он медленно сгорал под грузом своих обязанностей, и никто вокруг этого не замечал. Или не хотел замечать.

Итан закончил осмотр полок и вернулся к прилавку. Посмотрел на меня, прищурившись. Я не отводила взгляд, хотя внутри всё сжималось от страха. Если он решит, что я опасна, если прикажет закрыть лавку или, хуже того, арестовать меня...

— Подождите здесь, — сказала я, внезапно, разворачиваясь и направляясь на кухню. — Одну минуту.

Я не ждала его разрешения. Просто пошла, оставив его стоять у прилавка с удивлённым выражением лица.

На кухне я быстро зажгла огонь в очаге, поставила чайник с водой. Пока вода нагревалась, я стояла у полки с травами, перебирая пучки.

Ему нужно было облегчение. Не просто успокоение, а именно облегчение — от головной боли, от напряжения, от этого ужасного груза, что давил на него день и ночь. Нужно было дать ему возможность хотя бы на несколько минут отдохнуть, сбросить маску, выдохнуть.

Мята — она снимает головную боль, охлаждает, освежает разум. Лаванда — расслабляет, убирает напряжение. Ромашка — успокаивает, дарит покой. Мелисса — проясняет мысли, снимает тревожность. И немного корицы — для тепла, для сладости, чтобы смягчить горечь трав.

Я смешала всё в глиняной чашке, залила кипятком и дала настояться. Добавила ложку мёда. Аромат поднялся над чашкой — пряный, сладкий, с нотками свежести.

Вернувшись в торговый зал, я поставила чашку на прилавок перед Итаном.

— Это просто чай для ясности ума, господин бургомистр, — сказала я спокойно. — ОН вам сейчас необходим.

Итан посмотрел на чашку, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Подозрение?

— Вы хотите меня отравить? — спросил он с той же холодной вежливостью.

— Если бы я хотела вас отравить, я бы выбрала менее очевидный способ, — я пожала плечами. — Это просто чай. Мята, лаванда, ромашка, мёд. Ничего опасного. Попробуйте, если не боитесь.

Он поднял чашку, поднёс к лицу, вдохнул аромат. На его лице промелькнула тень чего-то похожего на облегчение. Потом он сделал маленький глоток. Потом ещё один, побольше.

Я наблюдала, как постепенно меняется его лицо. Морщина между бровей разглаживается. Напряжение в плечах спадает. Дыхание становится ровнее, глубже.

Он допил чай до дна и поставил пустую чашку на прилавок. Несколько секунд стоял молча, глядя на чашку. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

Впервые в его глазах не было холода. Только усталость. Бесконечная, измотанная усталость человека, который слишком долго держал оборону и вот наконец, хотя бы на мгновение, смог опустить щит.

— Головная боль прошла, — сказал он тихо, почти удивлённо. — Впервые за три дня.

— Мята помогает от головной боли, — я кивнула. — А лаванда снимает напряжение. Вам нужно больше отдыхать, господин бургомистр.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое.

— Легко сказать. Труднее сделать.

— Знаю, — я пожала плечами. — Но если не будете заботиться о себе, рано или поздно просто рухнете. И тогда вашим горожанам не поможет ни ваше чувство долга, ни ваша ответственность.

Итан молчал, глядя на меня с непроницаемым выражением лица. Потом кивнул — коротко, почти незаметно.

— Спасибо, госпожа Милтон.

Он развернулся и направился к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Я не знаю, что вы делаете с этими травами. И, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Но... — он помолчал, подбирая слова. — Пока вы помогаете людям, а не вредите им, я не буду вмешиваться. Но если хоть один человек пожалуется на вас, если хоть одна жалоба поступит в ратушу — я лично приду и закрою эту лавку. Понятно?

— Понятно, — я кивнула.

— Хорошо.

Он потянулся к ручке двери, но в этот момент дверь распахнулась сама, едва не ударив его.

На пороге появилась вдова Эльза с плетёной корзинкой в руках. Она замерла, увидев бургомистра, глаза её расширились от удивления.

— Господин Валетт, — пробормотала она, делая неловкий реверанс. — Простите, не знала...

— Ничего страшного, — Итан отступил в сторону, пропуская её. — Я как раз уходил.

Он вышел на улицу, не оглядываясь. Эльза проводила его взглядом, потом перевела взгляд на меня. В её глазах читалось нескрываемое любопытство.

— Что ему было нужно? — спросила она, закрывая за собой дверь и подходя к прилавку. — Бургомистр в твоей лавке! Это же...

— Проверял, — я пожала плечами, стараясь говорить спокойно. — Стражник Томас доложил ему обо мне. Вот он и пришёл лично посмотреть, что за «ведьма» поселилась на Медной улице.

Эльза поджала губы, качая головой.

— Томас — служака. Делает, что велят, ни больше, ни меньше. А вот Валетт... — она замолчала, задумчиво глядя на дверь. — Он хороший человек. Честный. Справедливый. Но очень... осторожный. Слишком много на него навалилось, когда он пришёл на должность. Город в долгах, казна пустая, половина чиновников воруют. Он пытается всё исправить, но это не быстро делается.

Я молчала, переваривая информацию.

— Ладно, не бойся, — Эльза махнула рукой, отгоняя тяжёлые мысли. — Раз он ушёл и ничего не сказал, значит, всё в порядке. Теперь будет знать, что ты хорошая. — Она улыбнулась, поставила корзинку на пол и устроилась на высоком табурете за прилавком, словно это было её законное место. — А мне вот чаю не нальёшь? Что-нибудь согревающего. На улице ветер поднялся, продуло меня насквозь.

— Конечно, — я кивнула, направляясь на кухню. — Сейчас заварю.

Пока я готовила чай — тот же сбор, что делала для неё в первый раз, зверобой, тысячелистник, чабрец, мята, ромашка — Эльза устроилась поудобнее, сложив руки на коленях.

Когда я вернулась с чашкой, она приняла её с благодарностью и сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Хороший, — пробормотала она. — Всегда хороший у тебя чай. Как у Аделии. Может, даже лучше.

Я присела на свой табурет за прилавком, ожидая, пока она допьёт. Эльза пила медленно, наслаждаясь теплом и ароматом.

Потом она поставила полупустую чашку на прилавок и посмотрела на меня.

— Ты знаешь, почему мастер Рольф такой угрюмый? — спросила она негромко.

Я напряглась. Рольф. Сосед справа, сапожник с горем и виной, что пожирали его изнутри.

— Нет, — покачала я головой. — Тобиас говорил, что у него семья. Жена, трое детей.

— Семья есть, — Эльза кивнула, глядя в чашку, словно там можно было прочесть историю.

— Это было лет семь назад. Старший сын Рольфа, Клаус, собирался поехать на торг в соседний городок, Гримхаузен. Он был мастеровым парнем, шестнадцать лет, умел работать с кожей, хотел продать партию сапог, заработать на обучение у знаменитого мастера. Мой муж, Вернер, тоже собирался туда — ему нужно было закупить нитки и ткани для вышивки.

Она замолчала, делая ещё один глоток чая.

— Они договорились ехать вместе. Вернер, Клаус и ещё двое торговцев из соседних улиц. Безопаснее в компании, меньше шансов нарваться на грабителей. Но за день до отъезда Рольф отговорил сына. Сказал, что тот слишком молод, что дороги опасные, что пусть лучше ещё год подождёт, окрепнет, наберётся опыта. Клаус не хотел, спорил, но Рольф был непреклонен. И сын остался.

Я слушала, не перебивая, чувствуя, как внутри нарастает тяжесть.

— Вернер поехал один, — продолжала Эльза, и голос её дрогнул. — Вместе с теми двумя торговцами. На обратном пути, в двух милях от Мелтауна, на них напали грабители. Убили всех троих. Забрали товар, деньги, лошадей. Тела нашли через два дня. Вернера я похоронила на кладбище при храме. — Она замолчала, глядя в пустоту. — С тех пор прошло семь лет. Но Рольф так и не простил себе.

— Но это же не его вина, — я прошептала. — Он просто хотел защитить сына.

— Знаю, — Эльза кивнула. — Я не виню его. Никто не винит. Но он винит себя. Думает, что если бы Клаус поехал, то, может, они бы справились с грабителями. Четверо взрослых мужчин против кучки разбойников — шансы были бы выше. Или, может, грабители вообще не напали бы, увидев, что их четверо. Но вместо этого поехали только трое, и все погибли.

Она допила чай и поставила пустую чашку на прилавок.

— Рольф после того случая стал другим. Ушёл в себя. Перестал разговаривать с соседями, перестал улыбаться. Работает с утра до ночи, словно пытается забыться. Жена его, Грета, хорошая женщина, терпеливая. Она держит семью, воспитывает детей, но он... он словно не здесь. Словно часть его души осталась на той дороге, где убили Вернера.

Я молчала, переваривая услышанное. Значит, вот оно что. Вот откуда это горе и вина, что я чувствовала, когда касалась его.

Он винил себя в смерти друга. Семь лет. Семь лет он нёс этот груз, не позволяя себе ни на миг забыть, ни на миг простить себя.

— Почему вы рассказали мне это? — спросила я тихо.

Эльза посмотрела на меня, и в её глазах была мягкость, почти материнская нежность.

— Потому что я вижу, что ты помогаешь ему, — сказала она просто. — Я знаю Рольфа много лет. Видела, как он угасал, как превращался в тень самого себя. А сейчас... сейчас в нём что-то изменилось. Он стал чуть... мягче, что ли. Вчера даже поздоровался со мной на улице. Впервые за годы.

Она встала с табурета, подхватила корзинку.

— Твоя тётка, Аделия, тоже помогала людям, — продолжала Эльза, направляясь к двери. — Она была... особенной. Заговор какой наговорит, амулет приготовит, порчу снимет. Все знали, что она ведьма. Но она зла не делала. По крайней мере, тем, кто этого не заслужил. Её уважали. Иногда побаивались, но уважали.

Она остановилась у двери, обернулась.

— Ты не бойся, девочка, — сказала она мягко. — У нас в Мелтауне с ведьмами дурно не поступают. Мы их уважаем. Потому что они помогают, когда никто другой не может. Лекари лечат тело, священники молятся за душу. А ведьмы... ведьмы лечат то, что между ними. То, что не видно глазу, но болит сильнее всего. Тебя мы приняли всей душой, Элара. И в обиду не дадим. Запомни это.

Она вышла, закрыв за собой дверь. А я осталась стоять за прилавком, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое.

Я стала частью этого города. Частью Медной улицы. Частью жизней людей, которые приходили ко мне за помощью.

Меня приняли.

Даже в родном городе, стране Вирголии, я не чувствовала, что у меня есть дом. Настоящий дом. Не просто крыша над головой, а место, где меня ждут. Где меня знают. Где меня любят не за что-то, а просто так, потому что я есть.