Хозяйка лавки зачарованных пряностей

Глава 13

Весна выдалась тёплой и солнечной, словно весна решила извиниться за долгую зиму.

Деревья на Медной улице покрылись нежной зеленью, воздух пах цветущей сиренью и свежей землёй, а по утрам птицы устраивали такой концерт под окном, что просыпаться можно было без всякого петуха. Я открывала ставни, впуская в спальню прохладу и солнечный свет, и каждый раз замирала на мгновение, не веря собственному счастью.

Итан приходил почти каждый день.

Иногда утром, когда я только открывала лавку, заглядывал на минуту, приносил свежую булочку от пекаря Ингрид, говорил что-нибудь незначительное и уходил, оставляя после себя запах его одеколона и моё бешено колотящееся сердце. Иногда вечером, после заката, когда улицы пустели, тогда мы сидели на кухне, пили чай и разговаривали обо всём и ни о чём. О его работе, о моих клиентах, о детстве, о книгах, которые любили, о местах, которые хотели бы увидеть.

Он рассказывал о том, как мечтал стать моряком, когда был мальчишкой. Как строил игрушечные корабли из щепок и пускал их в ручье за городом. Как однажды чуть не утонул, пытаясь доплыть до середины пруда, и отец выловил его за шиворот, мокрого и упрямого.

Я рассказывала о матери осторожно, обходя опасные места. О том, как она учила меня различать травы. Как пела колыбельные на языке, которого я не понимала. Как её руки пахли лавандой и мёдом.

В один из таких вечеров мы засиделись допоздна. За окном давно стемнело, свеча оплыла наполовину, а мы всё ещё сидели за столом, и я даже не помнила, о чём шёл разговор, — просто смотрела на его лицо в дрожащем свете, на тени под скулами, на морщинки в уголках глаз, которые появлялись, когда он улыбался.

— Поздно, — сказал он наконец, хотя не сделал попытки встать. — Мне пора.

— Да, — согласилась я, тоже не двигаясь.

Мы смотрели друг на друга через стол, и воздух между нами густел, наливался чем-то тягучим и сладким. Моя рука лежала на столешнице, и его рука лежала рядом, в нескольких дюймах, и эти несколько дюймов казались одновременно пропастью и ничем.

Он протянул руку и коснулся моих пальцев — легко, почти невесомо.

— Элара...

Я не узнала собственный голос, когда ответила:

— Да?

Он не договорил. Просто смотрел на меня, и я видела в его глазах всё то, что он не мог или не решался сказать. А потом он поднёс мою руку к губам, как тогда, на ярмарке, но на этот раз поцелуй был настоящим — тёплым, долгим, от которого что-то внутри меня перевернулось и замерло.

Потом он ушёл, а я ещё долго сидела за столом, прижимая руку к груди, словно пыталась удержать это ощущение.

Всё это было прекрасно. Слишком прекрасно. И именно поэтому я должна была быть осторожнее. Но я обо всем забыла...

Это случилось через неделю, обычным утром, которое ничем не предвещало беды.

Итан заглянул раньше обычного, я ещё не успела открыть лавку, возилась на кухне, заваривая чай. Услышала стук в дверь, крикнула «Открыто!» и вернулась к своему занятию.

На плите кипел чайник. Я насыпала травы в чашку, залила кипятком и потянулась за мёдом на верхней полке. Банка стояла слишком высоко, я привстала на цыпочки, но пальцы лишь скользнули по стеклу.

Не думая, я послала лёгкий импульс, почти рефлекторный. Ложка, лежавшая в чашке, дрогнула и начала медленно помешивать чай, пока я тянулась за мёдом.

Пальцы сомкнулись на банке. Я повернулась и замерла.

Итан стоял в дверях кухни. Его взгляд был направлен на чашку. На ложку, которая всё ещё медленно, размеренно двигалась, описывая круги в янтарной жидкости. Сама...

Время остановилось. Я видела, как расширяются его зрачки, как чуть приоткрываются губы. Видела, как он понимает — не додумывает, не сомневается, а именно понимает, что происходит.

Ложка замерла, словно почувствовав мой ужас. Звякнула о край чашки и наступила тишина.

Сердце грохотало в ушах. Нужно было что-то сказать, что-то объяснить, соврать, выкрутиться, но я стояла как парализованная, сжимая банку с мёдом, и смотрела на него, а он смотрел на меня.

А потом Итан моргнул. Отвёл глаза. Кашлянул.

— Доброе утро, — сказал он, и голос звучал почти нормально. Почти. — Я принёс булочки от Ингрид. Ещё тёплые.

Он поднял руку, в ней действительно был бумажный свёрток. Положил на стол. Не глядя на меня. Не глядя на чашку.

— Спасибо, — услышала я собственный голос, тонкий и чужой.

Я поставила банку с мёдом на стол. Взяла ложку обычным жестом, рукой, как нормальный человек. Начала помешивать чай, хотя он уже был размешан.

Итан сел за стол на своё обычное место. Развернул свёрток с булочками. Запах свежей выпечки поплыл по кухне, тёплый и домашний, абсурдно нормальный после того, что только что случилось.

— Хороший день сегодня, — сказал он, глядя в окно. — Солнечно.

— Да, — согласилась я. — Хороший.

Мы сидели и говорили о погоде. О том, что на рынке появилась первая клубника. О том, что крыша ратуши протекает и нужно найти мастера. Обычные слова, обычные темы, обычное утро.

Только между нами повисло что-то новое. Что-то тяжёлое и невысказанное, как грозовая туча на горизонте.

Он знал. Я знала, что он знает. И мы оба делали вид, что ничего не произошло.

Когда он ушёл — раньше обычного, сославшись на дела, — я ещё долго сидела за столом, глядя на остывший чай. Руки дрожали.

Следующие дни были странными.

Итан продолжал приходить. Каждый день, как и раньше. Приносил булочки, рассказывал городские новости, спрашивал о делах. Улыбался. Держал меня за руку.

Но что-то изменилось.

Иногда я ловила его быстрый, изучающий взгляд, который он тут же отводил. Иногда замечала, как он смотрит на мои руки, когда я завариваю чай, как будто ждёт чего-то. Или проверяет.

А я стала осторожнее. До паранойи. Ничего не двигала при нём. Не позволяла себе расслабиться. Следила за каждым жестом, каждым движением.

Мы оба притворялись, что всё нормально. И от этого притворства становилось только хуже.

Разговоры стали короче. Паузы длиннее. Смех натужнее. Словно между нами выросла стеклянная стена, мы видели друг друга, слышали, могли даже коснуться, но что-то всё равно разделяло.

Я хотела спросить: «Что ты видел? Что ты думаешь? Ты боишься меня?»

Он, наверное, хотел спросить что-то своё. Но мы молчали. Оба. Как трусы.

Эльза заметила на третий день.

— Что случилось? — спросила она прямо, без обиняков, усаживаясь на свой привычный табурет.

— Ничего.

— Врёшь. — Она сощурилась. — У тебя такое лицо, будто ты ждёшь удара. И у него, кстати, тоже. Видела его вчера на площади, идёт как в воду опущенный. Поругались?

— Нет.

— Тогда что?

Я молчала, не зная, что ответить. Не могла же я сказать: «Он видел, как ложка мешала сама себя, и теперь мы оба делаем вид, что этого не было, потому что боимся того, что случится, если заговорим».

— Разберёмся, — сказала я наконец. — Всё будет хорошо.

Эльза посмотрела на меня долгим взглядом, но расспрашивать не стала.

А потом, через неделю этого мучительного притворства, в лавку вошёл незнакомец.

Мужчина лет пятидесяти, невысокий, с сединой в тёмных волосах и внимательными карими глазами. Одет по-дорожному: пыльный плащ, стоптанные сапоги, через плечо перекинута сумка. Обычный путник таких через Мелтаун проходило немало.

Но что-то в нём заставило меня насторожиться. Может, то, как он смотрел — не на товар, а на меня. Слишком пристально.

— Добрый день, — сказал он, подходя к прилавку. — Мне сказали, здесь можно купить хорошие травы.

— Добрый день. Что вас интересует?

Он не ответил сразу. Стоял и разглядывал меня, наклонив голову набок, как птица, присматривающаяся к добыче.

— Мята, — сказал он наконец. — И ромашка. Для дороги.

Я отмерила травы, ссыпала в мешочек. Протянула ему покупку.

— Пять медяков.

Он полез в кошелёк, и в этот момент его губы тронула странная, торжествующая улыбка, от которой мороз пробежал по спине.

— Вы очень похожи на свою мать, — сказал он негромко.

Земля ушла из-под ног.

— Что? — голос прозвучал чужим, далёким. — Вы знали мою мать?

— Знал. — Он положил монеты на прилавок, не сводя с меня глаз. — Давно. В Вирголии.

Вирголия. Это слово прозвучало как удар колокола.

— Кто вы?

— Это неважно. — Он взял мешочек с травами и спрятал в сумку. — Важно то, что я вас узнал. И я не единственный, кто ищет.

— Ищет?

— Ведьм. — Он произнёс это слово спокойно, буднично. — Лихорадка в Вирголии разгорелась с новой силой. Святоши сбились с ног, выискивая тех, кто сбежал. За головы платят хорошие деньги.

Он замолчал, давая мне переварить сказанное.

— Что вам нужно? — спросила я сквозь стиснутые зубы.

— Пока ничего. — Он пожал плечами. — Я просто хотел посмотреть на дочку Мириам. Посмотрел. — Он повернулся к выходу, но у двери остановился. — Мелтаун хороший город. Тихий. Безопасный. Было бы жаль, если бы эта безопасность... пошатнулась.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Я стояла за прилавком, не в силах пошевелиться. В голове было пусто, как после удара. Только одна мысль пульсировала, снова и снова: он знает. Он вернётся.

Мне нужно бежать. Мысль была привычной, почти успокаивающей. Я бежала всю жизнь. Могу снова. Но здесь была моя лавка. Мой дом. Люди, которые стали близки и... Итан.

Итан, который видел ложку. Который молчал уже неделю. С которым мы оба притворялись, что всё нормально, пока ненормальность душила нас обоих.

Может, это знак. Может, пора перестать притворяться. Пора рассказать правду?

Вечером я не стала ждать, пока он придёт. Сама отправила Тобиаса с запиской: «Нам нужно поговорить. Пожалуйста».

Итан появился через час. Стоял на пороге напряжённый, настороженный, словно готовился к удару.

— Что случилось?

— Заходи, — сказала я. — Это долгий разговор.

На кухне я поставила перед ним чашку чая. Он не притронулся. Просто сидел и ждал, глядя на меня.

— Неделю назад, — начала я, и голос звучал удивительно ровно, — ты видел ложку.

Он вздрогнул. Чуть-чуть, почти незаметно, но я увидела.

— Элара...

— Дай мне договорить. Пожалуйста.

Он замолчал. Кивнул.

— Ты видел. И мы оба сделали вид, что ничего не было. Ходим вокруг друг друга уже неделю, боимся сказать лишнее слово, и я больше не могу. Не хочу. — Я сглотнула. — Особенно после сегодняшнего дня.

— Что случилось сегодня?

— В лавку приходил человек. Из Вирголии. Он знал мою мать. — Я сделала паузу. — Он знает, кто я такая.

Итан подался вперёд.

— Угрожал тебе?

— Не напрямую. Но намекнул достаточно ясно.

Молчание. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела тревогу, напряжение, но не страх. Не отвращение.

— Расскажи мне, — сказал он тихо. — Всё. Я хочу знать.

И я рассказала.

О матери, которая была ведьмой. О том, как она лечила людей не только травами, но и чем-то ещё, чем-то, что текло в её крови и передалось мне. Об отце, который чувствовал чужие эмоции, как другие чувствуют запахи — эмпат, так это называлось. О том, как я унаследовала оба дара: слабые, едва тлеющие, но настоящие.

О Вирголии, где началась охота. О соседке, которая донесла. О ночном бегстве. О лавке на Медной улице, которая стала моим убежищем.

О страхе, который жил во мне каждый день. О лжи, которую приходилось плести. О людях, которым я помогала не только травами, но и своим даром, вкладывая в сборы, что-то неуловимое.

— Я ведьма, — сказала я наконец, и слово прозвучало странно, произнесённое вслух, не шёпотом, не в мыслях. — И немного эмпат как отец. Чувствую сильные эмоции других людей. Не всегда, не всё, но... чувствую.

Я замолчала. Выдохлась. Сидела, глядя на свои руки, и ждала приговора.

Тишина тянулась бесконечно. А потом Итан тихо сказал, почти шёпотом:

— Я знаю.

Я подняла голову.

— Что?

— Я знаю, — повторил он. И в его голосе не было ни страха, ни упрёка, только усталость и что-то похожее на облегчение. — Не всё. Не детали. Но... я знал, что ты особенная. Давно.

Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей.

— Когда ты дала мне тот чай в первый раз — головная боль прошла за минуту. Не притупилась, а исчезла. Обычные травы так не работают. Я не дурак, Элара. Я видел, как ты помогаешь людям. Это не просто хороший чай.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.

— Я не стал спрашивать, — продолжал он. — Потому что боялся спугнуть тебя. Боялся, что ты убежишь. А когда увидел ту ложку... — он невесело усмехнулся. — Я хотел сделать вид, что не заметил. Дать тебе время. Дать себе время. Но это была глупость, да? Мы только мучили друг друга.

— Почему ты не боишься? — вырвалось у меня.

— А чего мне бояться? Женщины, которая лечит людей? Которая помогла половине этого города? — Он сжал мою руку крепче. — Я видел, что ты делаешь, Элара. Видел результаты. И мне плевать, как это называется — магия, дар, колдовство. Важно только то, какой ты человек. А ты хороший человек.

Слёзы потекли по щекам, я даже не заметила, когда начала плакать.

— Этот человек из Вирголии, — сказала я сквозь слёзы. — Он может вернуться. Он может...

— Пусть попробует.

Голос Итана стал жёстче, голос бургомистра, который защищал свой город от Крелла, от угроз, от всего, что могло навредить тем, кого он любил.

— Это мой город. И ты под моей защитой. Что бы ни случилось.

Он встал, обошёл стол и бережно меня обнял.

— Я рядом, — сказал он. — Слышишь? Что бы ни случилось рядом.

А потом поцеловал меня, впервые по-настоящему. Мягко, нежно, с обещанием...