Хозяйка лавки зачарованных пряностей

Глава 14

Караван с юга я заметила из окна лавки: пыльные телеги, понурые лошади, усталые возницы, клюющие носами на козлах. Обычное зрелище: торговцы тянулись на летнюю ярмарку, как каждый год.

Только вот один из возниц сидел странно. Сгорбившись, покачиваясь, словно вот-вот свалится. Я списала это на жару, она стояла небывалая, выжигала траву на лугах, гнала людей в тень. Но три дня спустя он умер. А ещё через два дня заболели первые горожане.

Новость разнеслась по Мелтауну, как огонь по сухой соломе. Эльза влетела в лавку ранним утром, запыхавшаяся, с расширенными от страха глазами и побелевшими губами.

— Слышала? У пекаря Ингрид муж слёг. Лихорадка, говорят. И ещё трое на Рыночной улице. Лекарь приходил, только руками развёл. Говорит, не знает, что это за напасть.

Я отложила пучок мяты, который перебирала, и почувствовала, как холодеют пальцы.

— Какие у него признаки? Что именно говорят?

— Жар сильный, озноб бьёт. И пятна на коже красные появились.

Что-то внутри меня оборвалось и рухнуло в ледяную пустоту.

— Какие пятна, Эльза? Где именно?

— На груди, говорят. И на руках. Мелкие такие, будто сыпь какая.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыли воспоминания, которые я так старательно гнала прочь все эти годы. Вирголия. Два года назад. Маленькая деревня на самой границе королевства, куда я ездила за редкими горными травами. Те же симптомы. Та же сыпь, расползающаяся по телу. Та же беспомощность лекарей, не знавших, как бороться с невиданной заразой.

Южная лихорадка. Та самая, что выкосила тогда полдеревни, прежде чем старая знахарка нашла способ остановить её.

Я открыла глаза и посмотрела на Эльзу, которая ждала моего ответа, теребя край передника побелевшими пальцами.

— Мне нужно увидеть больных. Прямо сейчас.

Дом пекаря стоял на углу Мучной улицы, и я почти бежала туда, прижимая к груди сумку с травами. Солнце нещадно жгло макушку, пот стекал по спине, но я ничего не замечала. В голове билась только одна мысль, похожая на отчаянную молитву: пожалуйста, пусть я ошибусь. Пусть это будет что-то другое. Что угодно, только не южная лихорадка.

У двери толпились соседи, но никто не решался подойти ближе. Они стояли поодаль, перешёптывались, бросали на окна испуганные взгляды, словно ожидая, что оттуда вот-вот выползет сама смерть.

Я протиснулась сквозь толпу и постучала. Дверь открыла Ингрид, которую я не раз видела на рынке. Обычно румяная и улыбчивая женщина сейчас была бледной как полотно, с красными от слёз глазами и трясущимися руками.

— Элара? — голос её звучал хрипло, надломлено. — Лекарь уже был, ничем не помог...

— Я знаю. И всё же позвольте мне попробовать.

Она смотрела на меня долгую секунду, потом молча отступила, пропуская внутрь.

В доме было душно и жарко, несмотря на распахнутые окна. Пахло потом, болезнью и чем-то ещё, сладковатым и тошнотворным одновременно. Этот запах я помнила слишком хорошо, он преследовал меня в кошмарах ещё долго после возвращения из той вирголийской деревни.

Больной лежал в спальне на втором этаже. Когда-то крупный и сильный мужчина лет сорока, теперь он казался высохшим, постаревшим на двадцать лет. Он метался на влажных от пота простынях, бормоча что-то бессвязное, и лицо его пылало нездоровым, лихорадочным румянцем.

Я подошла ближе и осторожно отогнула ворот его рубашки. То, что я увидела, подтвердило худшие опасения. Мелкие красные точки россыпью покрывали грудь и плечи, и некоторые уже начали темнеть по краям, приобретая зловещий багровый оттенок. Южная лихорадка. Никаких сомнений...

Следующие дни слились в бесконечный кошмар, в котором не было ни дня, ни ночи, только бесконечная череда больных, склянок с отваром и чужой боли, от которой звенело в висках.

Заболевших становилось всё больше с каждым часом. Пять человек, потом десять, потом двадцать. Лихорадка расползалась по городу, как чернильное пятно по мокрой ткани, захватывая улицу за улицей, дом за домом. Рыночная, Кузнечная, Ткацкая, наконец добралась и до Медной. Болезнь не разбирала, не щадила никого: валила с ног детей и стариков, крепких мужчин и молодых женщин.

Паника захлестнула Мелтаун чёрной удушающей волной. Люди заколачивали окна, запирали двери, отказывались выходить даже за хлебом. Рынок опустел в считанные дни, торговцы разбежались, боясь подхватить заразу. Улицы, ещё недавно шумные и полные жизни, теперь зияли гнетущей пустотой. Только стражники патрулировали город, да изредка пробегал кто-то, прикрывая лицо тряпкой и шарахаясь от каждой тени.

Крелл попытался помочь, и я отдам ему должное: он честно пытался. Раздавал какие-то порошки, микстуры, горькие отвары по старинным рецептам. Но его лекарства не работали, а некоторым больным от них становилось только хуже. Я видела его на третий день эпидемии. Он стоял у своей аптеки, осунувшийся, с трясущимися руками и потухшим взглядом. Смотрел, как мимо проносят очередного больного на носилках. В его глазах я прочла страх и кое-что пострашнее страха: понимание собственного бессилия. Он поймал мой взгляд и тут же отвернулся, сгорбившись ещё больше. Между нами всё ещё стояла стена после того зимнего инцидента, но сейчас это не имело никакого значения. Сейчас значение имела только болезнь и то, смогу ли я её остановить.

Я работала без остановки, почти без сна, держась на одном упрямстве и собственных травяных отварах, которые глотала каждые несколько часов, чтобы не свалиться. Варила лекарство по тому самому рецепту, который выучила в вирголийской деревне у старой знахарки, единственной, кто знал, как победить южную заразу.

Кора ивы для снятия жара. Корень эхинацеи для укрепления ослабевшего тела. Ягоды бузины против самой заразы. Тысячелистник для очищения отравленной крови. Мёд для поддержания сил. И ещё кое-что, тайный ингредиент, о котором знахарка говорила шёпотом, оглядываясь на дверь: несколько капель собственной крови, заговорённой на исцеление древними словами, которые передавались от матери к дочери сотни лет.

Магия. Настоящая магия, а не просто целебные травы. Я понимала риск, знала, чем это может обернуться, если кто-то узнает. Но выбора у меня не было.

И лекарство помогало. Не сразу, но помогало. Жар постепенно спадал, сыпь бледнела и переставала расползаться, больные приходили в себя. Муж пекарши Ингрид начал поправляться на четвёртый день, и вслед за ним пошли на поправку ещё несколько человек. Крохотная искорка надежды затеплилась в охваченном страхом городе.

Я обходила дома один за другим, раздавала склянки с отваром, терпеливо объясняла, как принимать и в каких дозах. Проверяла больных, меняла компрессы, держала за руки тех, кому было страшно умирать в одиночестве. Люди шептали слова благодарности, и я только кивала в ответ, спеша к следующему дому, к следующему больному, потому что останавливаться было нельзя.

На пятый день эпидемии Итан пришёл ко мне в лавку.

Я не видела его несколько дней. Он был занят тем, чем и должен заниматься бургомистр во время кризиса: организовывал карантин, распределял скудные припасы, пытался поддержать порядок в охваченном паникой городе. Я понимала это и не ждала его визита. Но когда он переступил порог, моё сердце всё равно подпрыгнуло и забилось быстрее.

Он выглядел измотанным до предела. Тёмные круги залегли под глазами, щёки покрывала густая щетина, волосы были в беспорядке, словно он забывал их причёсывать. Но глаза оставались живыми, горящими, полными той внутренней силы, которая заставляла людей идти за ним.

Я поднялась из-за стола, где разливала очередную партию отвара по склянкам. Руки мои были перепачканы травяным соком, на лбу наверняка красовались грязные разводы, и я, должно быть, выглядела не лучше, чем он. Но Итан смотрел на меня так, словно видел что-то невыразимо прекрасное.

— Когда всё это началось, — заговорил он тихо, почти шёпотом, — я испугался. Но не за себя и не за город. За тебя. Что ты заразишься, ухаживая за больными. Что я потеряю тебя прежде, чем успею сказать всё, что хотел сказать так давно...

Его пальцы скользнули по моей щеке невесомым прикосновением, и я закрыла глаза, впитывая это мгновение близости.

— Береги себя, — прошептал он. — Пожалуйста. Ради меня. Ради нас.

— Обещаю, — ответила я так же тихо. — И ты береги себя.

Он ушёл, потому что его ждали дела и обязанности, от которых нельзя было отмахнуться. А я стояла посреди лавки, прижимая ладонь к щеке, где всё ещё горел след его прикосновения, и впервые за эти страшные дни улыбалась.

На седьмой день эпидемия, наконец, начала отступать. Новых заболевших почти не появлялось. Те, кто уже болел, медленно, но верно шли на поправку. Город осторожно приходил в себя, словно человек, очнувшийся после долгого кошмара. Робко открывались двери и ставни, на улицах появлялись люди, рынок начал понемногу оживать. Я позволила себе выдохнуть, расслабить плечи, сбросить хотя бы часть того напряжения, которое копилось все эти бесконечные дни.

Я позволила себе это слишком рано.

Утро восьмого дня началось, как обычно. Я только закончила разливать очередную партию отвара по склянкам, когда входная дверь с грохотом распахнулась, и в лавку влетел Томас. Лицо его было белым как мел, глаза дикими, он едва переводил дыхание, хватая ртом воздух.

— Элара! Бургомистр... господин Валетт... он заболел. Сегодня утром. Лихорадка сильная. Он совсем плох...

Склянка выскользнула из моих онемевших пальцев и разбилась о пол. Я слышала звон стекла, видела, как драгоценный отвар растекается по доскам тёмной лужицей, но всё это было неважно, совершенно неважно. Имело значение только одно слово, которое билось в голове оглушительным набатом.

Итан.

Ратуша стояла в самом центре города, величественное каменное здание с высокой башней, увенчанной флюгером. Я бывала здесь раньше по разным делам, но никогда не поднималась на верхние этажи, где располагались личные покои бургомистра. Сейчас мне было всё равно, куда идти и кого отталкивать с дороги.

Томас провёл меня по гулким коридорам, мимо испуганных слуг с бледными лицами, мимо стражников, которые смотрели на меня с немой мольбой во взглядах. Все расступались передо мной, никто не спрашивал, кто я и зачем пришла.

Тяжёлая дубовая дверь в спальню была приоткрыта, и я вошла, замерев на пороге.

Итан лежал на широкой кровати под несколькими тёплыми одеялами, но всё равно дрожал мелкой непрекращающейся дрожью. Лицо его пылало лихорадочным жаром, тёмные волосы прилипли к влажному лбу, потрескавшиеся губы что-то беззвучно шептали. Он метался и стонал, не открывая глаз, весь во власти болезни, которая терзала его изнутри.

Я видела достаточно больных за эти дни, чтобы безошибочно определять стадию болезни с первого взгляда. И то, что я видела сейчас, заставило сердце сжаться от леденящего ужаса. Он был плох. Очень плох. Гораздо хуже, чем большинство тех, кого мне удалось спасти.

Я подошла к кровати на негнущихся ногах и осторожно положила ладонь на его лоб. Жар обжёг кожу, настоящий огонь, бушующий внутри.

— Элара... — прошептал он вдруг, не открывая глаз. — Элара...

Он узнал меня. Даже в бреду, даже сквозь пелену лихорадки каким-то образом почувствовал моё присутствие.

— Я здесь, — прошептала я, сжимая его горячую руку. — Я здесь, Итан. И я тебя не отпущу. Слышишь? Не отпущу.

Три дня и три ночи я не отходила от его постели ни на шаг.

Спала урывками по несколько минут, прямо в кресле у кровати, вздрагивая от каждого его стона. Ела то, что приносили слуги, механически жуя и не чувствуя вкуса. Пила свой защитный отвар каждые несколько часов, заставляя себя глотать горькую жидкость. А всё остальное время я боролась за его жизнь так, как не боролась ещё ни за кого и никогда.

Отвары. Холодные компрессы на пылающий лоб. Растирания, от которых ныли уставшие руки. Древние заговоры, которым научила меня мать ещё в далёком детстве, когда я сама болела и не могла уснуть от жара. Я использовала всё, что знала. Всё, что умела. Всё, чему научилась за годы скитаний и учёбы.

И магию. Настоящую, сильную магию, которую обычно прятала даже от самой себя. Я вливала в него силу по капле, осторожно и бережно, боясь навредить неловким движением. Направляла её на борьбу с болезнью, на поддержание того слабого огонька жизни, который всё ещё теплился в нём.

Но лихорадка не сдавалась. Она вцепилась в Итана мёртвой хваткой, выжигала изнутри, высасывала силы по капле. Словно живое существо, злобное и безжалостное, она не желала отпускать свою добычу.

Первая ночь оказалась самой страшной. Жар поднялся так высоко, что Итан начал бредить. Не просто бормотать бессвязные слова, а кричать, метаться, срывать с себя одеяла. Он звал кого-то, и голос его был полон такой боли, что у меня разрывалось сердце.

Он снова был маленьким мальчиком, потерявшим родителей. Снова переживал ту давнюю трагедию, которая сломала его жизнь надвое. Я держала его за руку, гладила мокрые от пота волосы, шептала что-то успокаивающее, бессмысленные слова, которые должны были донести до него одно: ты не один, я рядом, я держу тебя.

А потом его голос вдруг изменился, стал тише и нежнее, и с губ сорвалось моё имя.

— Элара... Элара, ты здесь?

— Здесь, — я наклонилась ближе, так что мои губы почти касались его уха. — Я здесь, Итан. Я никуда не уйду.

Его пальцы вдруг сжали мою руку с неожиданной силой, словно он боялся, что я исчезну, растаю, как утренний туман.

— Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я так долго был один...

— Я никуда не денусь. Обещаю тебе.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и слова эти были такими простыми и такими искренними, что у меня перехватило дыхание. — Я люблю тебя, Элара. Давно хотел сказать, но боялся. Глупо, малодушно боялся. А теперь может быть слишком поздно...

Он не договорил, провалившись в тяжёлый беспокойный сон. А я сидела рядом, держа его руку в своих ладонях, и слёзы беззвучно катились по моим щекам.

Вторая ночь принесла призрачную надежду. Жар немного спал, хотя Итан всё ещё оставался без сознания. Он дышал тяжело и хрипло, сердце билось неровно, то замирая, то вдруг ускоряясь до бешеного стука. Я не спала ни минуты, сидела рядом, меняла компрессы, вливала целебный отвар по капле через потрескавшиеся губы.

И молилась.

Я никогда не была особенно набожной. Мать верила в старых богов и каждое утро зажигала им свечи, отец был скептиком и посмеивался над её суевериями, а я выросла где-то посередине, не отвергая веру, но и не принимая её всем сердцем. Но в ту ночь я молилась так истово, как никогда прежде в своей жизни.

— Пожалуйста, — шептала я в темноту, не зная, слышит ли меня кто-нибудь. — Пожалуйста, не забирайте его. Я только нашла своё место в этом мире. Только начала жить по-настоящему. Пожалуйста, дайте нам шанс.

Ответа не было. Только густая тишина ночи и хриплое прерывистое дыхание Итана.

Третья ночь принесла кризис.

Я поняла это около полуночи, когда жар вдруг снова подскочил, ещё сильнее и злее, чем в первую ночь. Итан заметался по постели, застонал от боли, лицо его исказилось страданием. Болезнь собрала все силы для последнего удара.

Я делала всё, что могла. Отвары, компрессы, заговоры. Магия текла из меня непрерывным потоком, я больше не сдерживалась, не думала о последствиях, отдавала всё без остатка. И в какой-то момент с ужасом поняла, что этого недостаточно.

Я уткнулась лбом в его руку, и слёзы хлынули неудержимым потоком, капая на мокрую от пота простыню.

— Пожалуйста, Итан. Пожалуйста, не уходи. Ты нужен этому городу, этим людям. Ты нужен мне. Я люблю тебя, слышишь? Люблю. Вернись ко мне. Пожалуйста, вернись.

Тишина. Только хриплое дыхание и стук моего собственного сердца в ушах. А потом его пальцы слабо шевельнулись в моей руке.

Я подняла голову, не веря, не смея надеяться.

Итан смотрел на меня. Глаза его были открыты, мутные и бесконечно усталые, но живые. Невозможно, немыслимо живые.

— Элара... — голос прозвучал хрипло, едва слышно. — Ты плачешь?

Я рассмеялась сквозь слёзы, и смех этот был похож на всхлип.

— Конечно плачу, глупый. Ты чуть не умер у меня на руках.

— Прости, — он попытался улыбнуться, и губы его дрогнули. — Не хотел тебя расстраивать.

— Никогда больше так не делай, — я сжала его руку, и голос мой сорвался. — Слышишь меня? Никогда.

— Постараюсь, — он закрыл глаза, но слабая улыбка осталась на его лице. Я наклонилась к нему и прижалась губами к его лбу, всё ещё горячему, но уже не такому обжигающему.

— Выздоравливай, — прошептала я. — А потом мы поговорим обо всём. Обо всём, о чём не успели сказать.

Он заснул с улыбкой на губах, а я осталась сидеть рядом, держа его руку в своих ладонях. За окном занимался рассвет, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. Начинался новый день...