Хозяйка лавки зачарованных пряностей

Глава 15

Город оживал медленно, как человек после тяжёлой болезни: осторожно, недоверчиво, словно боясь спугнуть хрупкое выздоровление. Рынок снова заполнился торговцами, из труб потянулся дым, на улицах зазвучали голоса. Дети опять носились по мостовым, и их визгливый смех казался мне самой прекрасной музыкой на свете.

Эпидемия унесла одиннадцать жизней. Одиннадцать человек, которых я не успела, не смогла спасти. Их имена я выучила наизусть и повторяла каждое утро, как молитву, как напоминание о том, что даже магия не всесильна. Старый Герман с Ткацкой улицы, который слишком долго скрывал симптомы. Молодая вдова Агнес с двумя детьми. Кузнец Бруно, чьё сердце не выдержало жара...

Но остальные выжили. Больше сотни человек, которые должны были умереть, остались жить. И город это помнил.

Теперь я не могла пройти по улице без того, чтобы кто-нибудь не остановил меня. Кланялись, благодарили, совали в руки свёртки с пирогами и банки с вареньем. Дети бежали за мной следом и дёргали за подол, выпрашивая «волшебные леденцы» — я понятия не имела, откуда взялась эта легенда, но теперь держала в кармане горсть засахаренных фиалок на всякий случай.

Это было странно. Непривычно. Почти пугающе. Всю жизнь я пряталась, старалась не привлекать внимания, быть незаметной. А теперь весь город знал моё имя. Весь город смотрел на меня с благодарностью и чем-то похожим на благоговение.

И никто, ни один человек, не произнёс слова «ведьма» с ненавистью или страхом.

Итан выздоравливал. Медленнее, чем мне хотелось бы, болезнь вымотала его до предела, и первые дни после кризиса он едва мог сидеть в постели. Но с каждым днём силы возвращались к нему, и вскоре он уже расхаживал по ратуше, раздавая указания и ворча на слуг, которые пытались заставить его отдыхать.

Я навещала его каждый день. Приносила укрепляющие отвары, проверяла пульс и температуру, ругалась, когда заставала его за работой вместо постели. Он слушал мои нотации с кроткой улыбкой, кивал, обещал отдыхать и через час снова сидел за столом, заваленным бумагами.

— Ты невозможный человек, — сказала я ему однажды, застав его на ногах в пятый раз за день.

— Я бургомистр, — ответил он, и в голосе его звучала улыбка. — Город не будет управлять сам собой.

— Город прекрасно справлялся, пока ты болел.

— Вот именно. Значит, накопилось много работы.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Он был упрямым, невозможным, совершенно не умеющим заботиться о себе, и я любила его именно таким.

Мы не говорили о том, что случилось в ту ночь. О словах, сказанных в бреду и наяву. Это висело между нами не тяжестью, а чем-то светлым и хрупким, чем-то, что мы оба берегли и не решались потревожить раньше времени.

Но иногда наши руки соприкасались, когда я передавала ему чашку с отваром. Иногда его взгляд задерживался на моём лице чуть дольше, чем нужно. И в эти мгновения слова были не нужны.

К середине июня Итан уже полностью оправился. Щёки снова порозовели, в движениях появилась прежняя уверенность, голос окреп. На городском совете он выступил с речью о том, как Мелтаун пережил эпидемию и что нужно сделать, чтобы подобное не повторилось. Говорил о карантинных мерах, о запасах лекарств.

А потом, в конце речи, он сказал:

— И я хочу публично поблагодарить человека, без которого многие из нас не стояли бы сегодня здесь. Элару Милтон, травницу с Медной улицы. Она работала день и ночь, не жалея себя, и спасла больше сотни жизней. В том числе мою.

Зал взорвался аплодисментами. Я стояла в задних рядах, куда забилась в надежде остаться незамеченной, и чувствовала, как горят щёки.

Это был хороший день. Один из лучших в моей жизни.

Но хорошие дни, как я давно усвоила, не длятся вечно.

Он появился в лавке ранним утром, когда я только открыла ставни.

Я узнала его сразу: невысокий, с сединой в тёмных волосах, с теми же внимательными карими глазами, которые изучали меня два месяца назад. Только теперь в них было что-то новое: жадность, плохо скрытая за маской вежливости.

— Доброе утро, госпожа Милтон, — он вошёл, не дожидаясь приглашения, и прикрыл за собой дверь. — Давно не виделись.

Сердце ухнуло вниз, но я заставила себя сохранять спокойствие. Выпрямилась за прилавком, сложила руки перед собой.

— Чего вы хотите?

— Прямо к делу? — он усмехнулся и прошёлся по лавке, разглядывая полки. — Что ж, я тоже ценю своё время. Слышал, вы стали настоящей героиней. Спасительница города, надо же. Люди только о вас и говорят.

Он остановился у прилавка, упёрся в него ладонями и наклонился ближе. От него пахло дорожной пылью и чем-то кислым, дешёвым вином, может быть.

— Представляю, как им будет интересно узнать правду о своей спасительнице. О том, что она ведьма. Беглянка из Вирголии. Дочь Мириам Корн, которую до сих пор ищут святоши.

Я молчала, глядя ему в глаза. Страх плескался где-то внутри, но я не позволяла ему выйти наружу.

— Чего вы хотите? — повторила я.

— Денег, разумеется, — он пожал плечами, словно это было очевидно. — Много денег. Вы теперь знаменитость, наверняка неплохо зарабатываете на своих чудесных травках. Пятьдесят золотых и я исчезну. Навсегда.

Пятьдесят золотых. Целое состояние. У меня не было и десятой части этой суммы.

— У меня нет таких денег.

— Найдёте, — он отмахнулся. — Займёте у своего бургомистра, он ведь так вам благодарен. Или продадите лавку. Мне всё равно, откуда возьмёте. Три дня сроку. Потом я еду в Вирголию и рассказываю всё, что знаю. Думаю, святоши щедро заплатят за информацию о беглой ведьме.

Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся.

— И не вздумайте бежать. Я слежу за вами. Если попытаетесь исчезнуть, донесу немедленно.

Дверь захлопнулась за ним с резким стуком.

Я стояла за прилавком, и первым чувством была не паника — злость. Чистая, холодная ярость, от которой звенело в ушах. Он думает, что я всё ещё та испуганная беглянка, которая сбежит при первой угрозе. Думает, что я одна. Что мне некуда деться и не к кому обратиться. Он ошибается.

Я развязала фартук, бросила его на прилавок. Нужно найти Итана. Рассказать ему, что этот мерзавец вернулся и теперь требует денег. Итан знал, что это может случиться. Мы оба знали. И он обещал: «Пусть попробует».

Что ж. Он попробовал.

Я вышла из-за прилавка и открыла дверь, собираясь идти к ратуше. Шантажист стоял на углу улицы, о чём-то разговаривая с каким-то мужчиной, наверное, выспрашивал дорогу. Или просто ждал, наслаждаясь тем, что считал моим страхом.

И тут я увидела Рольфа.

Сосед-сапожник стоял на пороге своей мастерской, скрестив руки на груди. Он смотрел на незнакомца тяжёлым, неподвижным взглядом, тем самым, который я видела у него только однажды, когда кто-то попытался обмануть его жену на рынке.

Рольф видел. Рольф слышал. И не только он...

Вдова Эльза выглянула из своего окна. Пекарь Ингрид вышла на порог своей лавки, вытирая руки о передник. Тобиас замер посреди улицы с мешком муки на плече. Один за другим люди появлялись в дверях и окнах, словно вызванные каким-то беззвучным сигналом.

И все они смотрели на человека из Вирголии.

Он почувствовал это — я видела, как дёрнулись его плечи, как он начал оглядываться. Улыбка медленно сползала с его лица.

— Эй, — сказал Рольф негромко, отрываясь от косяка и делая шаг вперёд. — Ты кто такой?

— Я... — шантажист попятился. — Я просто путник. Проездом.

— Проездом, — повторил Рольф, и в его голосе не было вопроса. Он сделал ещё шаг. — А с чего это путник проездом заходит в лавку нашей травницы и выходит с такой довольной рожей?

— Это не ваше дело, — голос шантажиста дрогнул. — Я просто...

— Я слышал, — раздался другой голос.

Андрей, бывший подмастерье, а теперь уже почти мастер, вышел из-за угла. Он возмужал за эти месяцы, раздался в плечах, и взгляд его был твёрдым.

— Я стоял у окна мастерской. Слышал каждое слово. Он угрожал госпоже Эларе. Требовал денег. Грозился донести на неё.

Толпа загудела глухо, угрожающе.

— Донести? — переспросила Эльза, выходя на улицу. — На нашу Элару?

— На женщину, которая вытащила меня с того света, — это был муж пекарши Ингрид, тот самый, которого я выхаживала первым. Он встал рядом с Рольфом, широкоплечий и мрачный.

— На ту, что вылечила моего сына, — добавила Лизель, появляясь из переулка с ребёнком на руках.

Люди выходили и выходили. Те, кого я лечила во время эпидемии. Те, кому помогала раньше: с бессонницей, с тоской, с болью. Те, кто просто знал меня, покупал мои травы, здоровался на улице.

Они окружали шантажиста медленно, молча, и в этом молчании было что-то страшнее любых криков.

— Я... — он крутил головой, ища выход. — Вы не понимаете! Она ведьма! Настоящая ведьма! В Вирголии за такое...

— Мы не в Вирголии, — отрезал Рольф и схватил его за шиворот.

Шантажист дёрнулся, попытался вырваться, но рядом уже был муж Ингрид, и ещё кто-то, и чьи-то руки заломили ему руки за спину.

— Пустите! — он визжал теперь, и от прежней наглости не осталось следа. — Вы пожалеете! Я расскажу всем! Весь мир узнает, что вы укрываете ведьму!

— Расскажешь, — произнёс спокойный голос. — Но сначала послушаешь меня.

Толпа расступилась.

Итан шёл по Медной улице, и утреннее солнце било ему в спину, очерчивая фигуру золотым контуром. Он был одет просто: льняная рубашка, тёмный жилет, но держался так, что ни у кого не возникало сомнений, кто здесь власть.

Он остановился перед шантажистом, которого держали Рольф и пекарь. Посмотрел на него сверху вниз — долго, молча, оценивающе.

— Как твоё имя?

— Я... — шантажист облизнул губы. — Герхард. Герхард Вельц.

— Герхард Вельц, — повторил Итан. — Из Вирголии.

— Да. И я требую...

— Ты ничего не требуешь, — Итан не повысил голос, но шантажист осёкся на полуслове. — Ты находишься в моём городе. Ты угрожал жительнице моего города. Ты пытался вымогать деньги. Это преступление, Герхард Вельц. В Мелтауне за такое полагается тюрьма.

— Но она ведьма! — выкрикнул шантажист. — Вы что, не слышите? Ведьма! Её мать была ведьмой, и она сама...

— Я слышу, — перебил Итан. — И мне плевать.

Он обвёл взглядом толпу — десятки лиц, смотревших на него с ожиданием и надеждой.

— Эта женщина, — он указал на меня, и я почувствовала, как перехватывает дыхание, — спасла мой город. Спасла моих людей. Спасла меня. Мне всё равно, как это называется: магия, колдовство, дар божий. Мне важно только одно: она помогает. Она лечит. Она делает этот город лучше.

Он снова посмотрел на шантажиста, и в его глазах была холодная сталь.

— А теперь слушай внимательно, Герхард Вельц, потому что я повторять не буду. Ты уберёшься из Мелтауна сегодня. Немедленно. Тебе запрещён въезд в этот город отныне и навсегда. Если ты появишься здесь снова, тюрьма будет наименьшей из твоих проблем.

Он сделал паузу, давая словам дойти.

— И ещё кое-что. Когда вернёшься в Вирголию, передай тем, кто охотится на ведьм. Передай святошам, фанатикам и всем прочим, кто считает, что имеет право преследовать людей за их дар.

Голос Итана стал громче, и теперь он говорил не только для шантажиста, для всей улицы, для всего города.

— В Мелтауне им не место. Если кто-то из них явится сюда с охотой, он пожалеет. Каждый житель этого города встанет на защиту своих. Каждый. И я лично прослежу, чтобы охотники уползли отсюда на четвереньках, зализывая раны.

Толпа одобрительно загудела, почти радостно. Кто-то выкрикнул «Правильно!», кто-то захлопал в ладоши.

Итан кивнул Рольфу и пекарю.

— Проводите его до городских ворот. Убедитесь, что он уехал.

Шантажиста потащили прочь. Он больше не сопротивлялся, только оглядывался через плечо с выражением человека, который не может поверить в происходящее.

Толпа начала расходиться, но медленно, неохотно. Люди подходили ко мне: пожимали руку, хлопали по плечу, говорили что-то тёплое и бессвязное. Лизель обняла меня, Андрей стоял рядом и улыбался во весь рот.

— Наш бургомистр, узнав, что этот объявился, велел Томасу нас предупредить, чтоб значит, в обиду не дали, — шепнула мне на ухо Эльза, крепко стиснув меня в своих объятиях.

— Спасибо, — просипела я, с трудом сглотнув ком в горле.

А потом они разошлись, и мы остались одни: я и Итан, посреди Медной улицы, в золотом утреннем свете.

Он подошёл ближе. Остановился в шаге от меня.

— Ты в порядке?

Я попыталась ответить, но голос не слушался. Только кивнула, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

Он протянул руку и осторожно вытер слезу большим пальцем.

— Это слёзы радости, я надеюсь?

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Да. Да, это... я не знаю, что сказать. Ты только что объявил войну всем охотникам на ведьм континента.

— Объявил, — он пожал плечами, словно речь шла о чём-то незначительном. — Пусть знают, с кем имеют дело.

— Итан...

— Я имел в виду каждое слово, — он взял мою руку в свою, и его ладонь была тёплой и надёжной. — Ты часть этого города. Часть моей жизни. И я не позволю никому причинить тебе вред. Никогда.

Он притянул меня ближе, и я уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая его запах: чистый, родной, пахнущий домом.

— Я люблю тебя, — прошептала я в ткань его рубашки.

— Я знаю, — он улыбнулся, и я почувствовала эту улыбку, даже не видя её. — Я тоже тебя люблю.