Хозяйка лавки зачарованных пряностей

Эпилог

Два года пролетело незаметно, растворившись в череде счастливых дней, похожих один на другой и всё же неповторимых.

Осень снова пришла в Мелтаун, раскрасив деревья в золото и багрянец, устлав мостовые шуршащим ковром опавших листьев. Воздух пах дымом из печных труб, спелыми яблоками и тем особенным ароматом увядания, который всегда казался мне не грустным, а умиротворяющим. Природа готовилась к зимнему сну, и в этой неспешной подготовке была своя тихая красота.

Я стояла у окна лавки, наблюдая, как ветер гонит по улице рыжие листья, и невольно улыбалась своим мыслям. Два года назад, когда я впервые переступила порог этого дома, я была беглянкой, напуганной и одинокой, не знавшей, что ждёт её впереди. Теперь всё изменилось настолько, что та прежняя Элара казалась незнакомкой из давно прочитанной книги.

Лавка процветала. Полки ломились от товара, и мне пришлось заказать у столяра дополнительные стеллажи, чтобы вместить все запасы. Пряности из Аранта, травы с окрестных лугов, целебные сборы по моим собственным рецептам, которые теперь знал весь город. Бернард приезжал каждую неделю, называл меня своим лучшим партнёром во всём королевстве, и в его словах больше не было лести, только искренняя признательность за постоянные заказы.

Но главное, что изменилось за это время, касалось вовсе не лавки и не торговли.

Я коснулась пальцами серебряного кулона на шее, того самого, в форме листка, который Итан подарил мне на весеннем празднике. А потом опустила взгляд ниже, на тонкое золотое кольцо, поблескивающее на безымянном пальце. Два месяца прошло с того дня, когда он надел его мне на руку перед алтарём старого храма, и я до сих пор иногда просыпалась по ночам, чтобы убедиться, что это не сон.

Свадьба была скромной, без пышных торжеств и сотен гостей. Только самые близкие люди собрались в храме тем тёплым августовским утром: Эльза, утиравшая слёзы кружевным платочком, Рольф с Гретой и их шумными детьми, Тобиас с матерью Мартой, Лизель с мужем и подросшим сыном, Томас со своей женой Анной. Священник читал древние слова благословения, солнечный свет лился через витражные окна, окрашивая всё вокруг в радужные цвета, а я смотрела в зелёные глаза Итана и не могла поверить своему счастью.

После церемонии был праздничный обед в ратуше, где столы ломились от угощений. Потом танцы на площади, где к нам присоединился, кажется, весь город. Музыканты играли до самого заката, дети носились между взрослыми, и смех не смолкал ни на минуту. А когда солнце опустилось за крыши домов, окрасив небо в нежные розовые и золотые тона, Итан взял меня за руку и повёл домой.

Домой. В наш общий дом.

Теперь я жила в ратуше, в просторных покоях на верхнем этаже, но лавку не закрыла. Каждое утро я спускалась на Медную улицу, открывала знакомую дверь с колокольчиком и становилась за прилавок. Некоторые вещи не должны меняться, и лавка была одной из них. Здесь началась моя новая жизнь. Здесь я нашла себя. И здесь я собиралась оставаться, пока хватит сил.

Колокольчик над дверью звякнул, вырывая меня из задумчивости, и я обернулась с улыбкой.

Эльза вошла в лавку, неся плетёную корзинку, накрытую льняной салфеткой. Лицо её светилось той особой радостью, которая поселилась в ней за последний год и больше не уходила. Одиночество, когда-то сжимавшее её сердце ледяной хваткой, растаяло без следа, уступив место теплу и покою.

— Доброе утро, девочка моя, — она поставила корзинку на прилавок и обняла меня, как обнимала каждый день, крепко и нежно одновременно. — Принесла тебе пирожков с яблоками. Свежие, только из печи. Знаю, что ты любишь.

— Спасибо, Эльза. Ты меня совсем избалуешь своей заботой.

— А кого мне ещё баловать? — она хмыкнула, но глаза её блестели от удовольствия. — Ты мне, как дочь стала за это время. Даже ближе, чем дочь могла бы быть.

Я сжала её морщинистую руку в своих ладонях, чувствуя, как тепло разливается в груди. За это время Эльза действительно стала мне семьёй, не по крови, но по духу, по той особой связи, что иногда оказывается крепче любого кровного родства. Она заходила в лавку каждый день без исключения, помогала разбирать травы, делилась новостями и сплетнями со всей улицы, кормила меня своей чудесной стряпнёй. А я заваривала ей чай, тот самый особенный сбор, который когда-то вернул ей вкус к жизни, и мы сидели вместе за прилавком, разговаривая обо всём на свете и ни о чём конкретном.

Дверь снова открылась, впустив в лавку запах осенних листьев и прохладного ветра, и на пороге появился Рольф. За два года он изменился так разительно, что случайный человек не узнал бы в нём того угрюмого, сгорбленного под тяжестью вины мужчину. Плечи его расправились, взгляд посветлел и обрёл осмысленность, а в уголках губ поселилась непривычная мягкость, которая появлялась всякий раз, когда он говорил о семье. Горе и вина, пожиравшие его изнутри столько лет, не исчезли совсем, потому что такие раны не заживают полностью, но они отступили в тень, позволив ему, наконец, жить по-настоящему, а не просто существовать день за днём.

— Доброе утро, — он кивнул мне, потом Эльзе. — Элара, Грета просила передать, что ждёт тебя завтра на воскресный обед. Говорит, что не примет никаких отказов и отговорок.

Я улыбнулась, вспоминая уютную кухню в доме Рольфа, где всегда пахло свежим хлебом и корицей. Грета, его жена, оказалась удивительной женщиной, терпеливой, доброй, сильной духом. Она столько лет несла на себе тяжесть семьи, пока муж тонул в своём бездонном горе, и теперь, когда он начал, наконец, выплывать на поверхность, она расцвела сама. Мы подружились этой весной, когда она впервые робко заглянула ко мне за травами от головной боли и осталась на чашку чая. С тех пор она приглашала меня на обед каждое воскресенье, и я всегда соглашалась, потому что её дом был полон звонкого детского смеха, шумной возни и того особенного уюта, который бывает только в по-настоящему счастливых семьях.

— Передай ей, что обязательно приду. И Итана с собой приведу, если он не будет занят делами.

Рольф кивнул и ушёл, а Эльза проводила его взглядом, полным почти материнской нежности.

— Хороший он человек, наш Рольф, — сказала она тихо, когда дверь за ним закрылась. — Я так рада, что ты помогла ему выбраться из той ямы, в которой он сидел столько лет. Что помогла нам всем, каждому по-своему.

Я промолчала в ответ, потому что слова были не нужны. Мы обе прекрасно понимали, что она имела в виду.

Утро текло своим привычным чередом, неспешно и размеренно. Приходили покупатели, знакомые лица и новые, брали пряности для готовки, травы для настоек, целебные сборы от разных хворей. Многие задерживались у прилавка поболтать, расспрашивали о моём здоровье и о делах, делились последними новостями и слухами. Лизель забежала ненадолго с сыном, который уже вовсю бегал на крепких ножках и лепетал первые слова, путая буквы и смешно коверкая имена. Андрей заглянул за своим привычным сбором для смелости, хотя давно уже не нуждался в нём по-настоящему, просто приходил по старой памяти, чтобы поздороваться и рассказать, как продвигается его учёба у нового мастера. Тобиас пронёсся мимо окна, помахав рукой на бегу, вечно куда-то спешащий и вечно улыбающийся своей заразительной улыбкой.

Ближе к полудню, когда солнце поднялось высоко и залило лавку тёплым золотистым светом, дверь открылась снова, и в лавку вошёл человек, которого я меньше всего ожидала здесь увидеть.

Крелл остановился на пороге, мнясь и переступая с ноги на ногу, словно не решаясь войти дальше. За это время он сильно сдал и постарел: похудел, ссутулился, в некогда тёмных волосах густо пробилась седина. Гордыня, когда-то распиравшая его изнутри и заставлявшая смотреть на всех свысока, куда-то подевалась без следа, уступив место чему-то похожему на тихое смирение с судьбой.

— Госпожа... госпожа Валетт, — он прочистил горло, не поднимая глаз от пола. — Я хотел бы поговорить с вами, если вы позволите.

Я молча указала на стул, стоявший у прилавка для посетителей. Он сел, неловко сложил руки на коленях и долго молчал, собираясь с духом и подбирая слова. Я не торопила его, просто ждала, давая ему время.

— Я пришёл извиниться, — наконец выдавил он глухим голосом. — За всё, что сделал. За то, что пытался вас оклеветать. За того пьяницу, которого нанял устроить скандал. За слухи, которые распускал по всему городу. Я вёл себя низко и подло, и у меня нет никаких оправданий своему поведению.

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидела не притворное раскаяние, а что-то настоящее, выстраданное за долгие месяцы.

— Когда началась эпидемия, я понял, каким глупцом был всё это время. Мои лекарства не помогали, люди умирали, а я ничего не мог сделать, только беспомощно разводить руками. А вы спасали их. Одна, без помощи, без сна и отдыха. Спасли бургомистра, когда все уже считали его мертвецом. Спасли десятки людей, которых я не смог бы вылечить, даже если бы у меня была сотня лет на это.

Он тяжело вздохнул и опустил голову.

— Я завидовал вам. Вашему дару, вашим знаниям, вашей способности помогать людям так, как я никогда не умел. И эта зависть отравляла меня, толкала на глупости и подлости. Простите меня, если сможете найти в себе силы.

Я долго молчала, глядя на этого сломленного человека, который когда-то казался мне таким опасным и могущественным. Теперь передо мной сидел просто старик, уставший и одинокий, признавший свои ошибки и пришедший просить прощения.

— Я прощаю вас, мастер Крелл, — сказала я наконец, и он вздрогнул, словно не ожидал услышать эти слова. — Прошлое осталось в прошлом. Если хотите, мы можем начать сначала. В этом городе достаточно больных для нас обоих, и соперничество ни к чему хорошему не приведёт.

Он посмотрел на меня с изумлением, потом с благодарностью, от которой заблестели его выцветшие глаза.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо вам, госпожа Валетт.

Он поднялся, неуклюже поклонился и вышел из лавки, осторожно прикрыв за собой дверь. Эльза, которая всё это время молча сидела в углу, покачала головой.

— Вот уж не думала, что доживу до такого дня. Крелл извиняется перед кем-то. Чудеса, да и только.

— Люди меняются, — я пожала плечами. — Иногда им просто нужно время, чтобы понять свои ошибки и найти в себе смелость признать их.

День клонился к вечеру, когда я, наконец, закрыла лавку и направилась домой. Солнце садилось за крыши домов, окрашивая небо в нежные розовые и оранжевые тона, и длинные тени ложились на мостовую. Воздух был прохладным, пахнущим осенью и дымом, и я шла не спеша, наслаждаясь этим мирным вечером.

Медная улица провожала меня знакомыми звуками. Стук молотка из мастерской Рольфа, который работал допоздна над срочным заказом. Детский смех из открытого окна пекарни, где младшие сыновья Ингрид играли после ужина. Скрип калитки у дома Эльзы, которая вышла полить цветы в палисаднике и помахала мне рукой на прощание.

Мой город. Мой дом. Моя семья.

Я больше не боялась. Не оглядывалась через плечо, не вздрагивала от каждого громкого звука, не собирала вещи в дорожную сумку на случай, если придётся бежать посреди ночи. Охота на ведьм в Вирголии давно закончилась, захлебнувшись в собственной жестокости, и даже если бы она продолжалась, мне больше не нужно было прятаться. У меня был дом. У меня были люди, которые любили меня и которых любила я. У меня был муж, готовый защитить меня от любой беды.

Ратуша показалась из-за поворота, величественная и красивая в лучах заходящего солнца. Я поднялась по широким ступеням, кивнула стражникам у входа, которые давно привыкли ко мне и улыбались как старой знакомой, и вошла внутрь.

Итан ждал меня в нашей гостиной. Он сидел у камина, где весело потрескивали поленья, и листал какие-то бумаги, но когда я вошла, тут же отложил их и поднялся мне навстречу.

— Ты рано сегодня, — сказал он, обнимая меня и целуя в макушку.

— Решила не задерживаться. Соскучилась по тебе.

Он улыбнулся той особенной улыбкой, которую я видела, только когда мы оставались одни. Маска бургомистра давно была снята и отброшена, и передо мной стоял просто мужчина, любящий и любимый.

— Как прошёл день?

— Хорошо. Знаешь, кто заходил сегодня? Крелл. Пришёл извиняться.

Итан удивлённо поднял брови.

— Крелл? Извиняться? Ты серьёзно?

— Совершенно серьёзно. Он признал, что вёл себя отвратительно, и попросил прощения.

— И ты простила его?

— Простила. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на старые обиды.

Итан покачал головой, но в глазах его светилось восхищение.

— Ты удивительная женщина, Элара. Каждый день я благодарю богов за то, что они привели тебя в мой город. В мою жизнь.

Он взял мою руку и поцеловал ладонь, потом пальцы, потом золотое кольцо, которое сам надел мне два месяца назад.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Так сильно, что иногда становится страшно.

— Я тоже люблю тебя, — ответила я, чувствуя, как сердце переполняется счастьем. — И мне тоже иногда страшно. Но это хороший страх. Страх потерять что-то драгоценное. Что-то настоящее.

Мы стояли так, обнявшись, пока за окном догорал закат и первые звёзды загорались на темнеющем небе. Огонь в камине бросал тёплые отблески на стены, и в комнате пахло дровами, осенью и домом.

Я думала о том, какой извилистый путь привёл меня сюда. Из родной Вирголии, где я жила в страхе и одиночестве. Через три недели опасной дороги, когда я вздрагивала от каждого шороха. В запущенную лавку на Медной улице, где пауки чувствовали себя хозяевами, а пыль лежала толстым слоем на полках. Через месяцы тяжёлой работы, через недоверие и подозрения, через эпидемию и страх потери.

И вот я здесь. В объятиях человека, которого люблю. В городе, который стал моим. Среди людей, которые приняли меня как свою.

— О чём задумалась? — тихо спросил Итан, перебирая пальцами мои волосы.

— О том, как мне повезло, — ответила я честно. — О том, что иногда худшее, что может случиться в жизни, оборачивается лучшим. Если бы не охота на ведьм в Вирголии, я бы никогда не приехала сюда. Не открыла бы лавку. Не встретила бы тебя.

— Значит, мне нужно поблагодарить тех фанатиков? — он усмехнулся.

— Пожалуй, не стоит заходить так далеко, — я тоже улыбнулась. — Но иногда я думаю, что всё в жизни происходит не просто так. Что есть какой-то замысел, который мы не видим, пока находимся внутри событий. И только потом, оглядываясь назад, понимаем, что каждый шаг вёл нас именно туда, где мы должны были оказаться.

Итан крепче прижал меня к себе.

— Мне нравится эта мысль. Значит, мы были предназначены друг для друга.

— Возможно. А возможно, мы просто нашли друг друга в нужное время и в нужном месте. И хватило мудрости не упустить свой шанс.

Он наклонился и поцеловал меня, нежно и долго, и весь мир сузился до этого мгновения, до его губ на моих губах, до его рук на моей спине, до тепла, разливающегося внутри.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, за окном уже совсем стемнело, и луна поднялась над крышами города, заливая всё вокруг серебристым светом.

— Пойдём ужинать, — сказал Итан, беря меня за руку. — Повара приготовили что-то особенное.

Мы спустились в столовую, где нас ждал накрытый стол с зажжёнными свечами. Ели, разговаривали о пустяках, смеялись над какой-то глупой историей, которую Итан услышал сегодня от одного из советников. Потом поднялись обратно в гостиную, где я заваривала чай, а он читал мне вслух из какой-то старинной книги стихов.

Обычный вечер. Такой же, как десятки других до него. И такой же, как сотни других, которые ещё будут.

В этом и было счастье, поняла я вдруг с пронзительной ясностью. Не в великих событиях и громких подвигах. Не в богатстве и славе. А вот в этих тихих вечерах у камина. В чашке чая, разделённой с любимым человеком. В знакомых улицах, по которым идёшь домой. В лицах людей, которые рады тебя видеть.

Я прислонилась к плечу Итана, слушая его голос, читающий древние строки о любви и верности, и чувствовала, как покой наполняет каждую клеточку моего тела. За окном шумел ветер, срывая последние листья с деревьев. Где-то в городе лаяла собака, и ей отвечала другая. В домах зажигались огни в окнах, и люди садились за вечернюю трапезу, рассказывая друг другу, как прошёл день.

Мелтаун жил своей обычной жизнью. И я была частью этой жизни. Наконец-то была частью чего-то большего, чем я сама...

Конец