Голодные игры: Контракт Уика

Глава 8

Эффи Тринкет обожала такие мероприятия — высокие потолки и залитое мягким светом просторное помещение с прозрачными стенами, за которыми тренировочный комплекс выглядел почти как живая декорация, а не место, где будущие участники Игр оттачивали навыки выживания. Здесь всё было продумано до мелочей: стекло без единого изъяна, полы, в которых отражались туфли гостей, негромкая музыка, создающая фон для разговоров, и столики с напитками, от которых пахло чем-то сладким и слишком дорогим, чтобы это вообще можно было назвать просто вином. Эффи стояла у перил верхнего яруса, выпрямив спину, как будто её могли оценивать наравне с трибутами, и время от времени одёргивала рукав своего наряда, убеждаясь, что всё сидит идеально.

— Ну разве они не… очаровательны? — пропела она, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно, делая широкий жест в сторону арены внизу, где трибуты разошлись по станциям. — Посмотрите, какая энергия! Какая… — она на секунду задумалась, подбирая слово, — перспективность.

Рядом кто-то усмехнулся, кто-то сделал глоток из бокала, и разговор, как это обычно бывало, легко и естественно перетёк в обсуждение фаворитов. Эффи слушала вполуха, но всё равно кивала, вставляла короткие реплики, поддерживая нужный ритм беседы: тут похвалить добровольцев, там выразить сомнение насчёт кого-то слишком худого или, наоборот, чересчур самоуверенного. Она знала правила этой игры не хуже любых Игр — важно было не молчать и не выпадать из общего потока.

— Дистрикты Один и Два, разумеется, снова на высоте, — сказала она с той особой уверенностью, с которой произносят очевидные вещи. — Эти юноши и девушки просто рождены для соревнований. Посмотрите, как они держатся, как работают с оружием! Настоящее зрелище.

Кто-то подхватил тему, заговорили о силе, о технике, о том, кто из добровольцев выглядит особенно эффектно в движении. Эффи улыбалась, одобрительно качала головой и лишь изредка бросала взгляд вниз, туда, где должны были быть Пит и Китнисс. Они были где-то там, среди остальных, но сейчас, для присутствующих, это казалось неважным: разговор увлёк всех настолько, что трибуты превратились в фон, в движущиеся фигуры под стеклом, как рыбки в аквариуме.

— Ах, а вы видели девушку с копьём? — восторженно произнесла одна из дам. — Какая грация! Я бы поставила на неё.

— Безусловно, — откликнулась Эффи, хотя понятия не имела, о ком именно идёт речь. — В этом году выбор просто невероятный. Настоящее удовольствие для спонсоров!

Эффи заметила их ещё до того, как спор стал громким — по напряжённым позам, по слишком резким жестам, по тому, как вокруг них начали образовываться маленькие пустоты, словно воздух сам предпочитал держаться подальше.

— Вы снова делаете ставку на показную браваду, — процедил мужчина в светлом костюме, не отводя взгляда. — Дистрикт Один всегда играет на публику, но за этим слишком много шума и слишком мало хладнокровия.

Эффи мысленно вздохнула: началось. Она придвинулась ближе, сохраняя безупречную улыбку, потому что такие споры были почти так же важны, как сами Игры — здесь решались симпатии, деньги и репутации.

— Хладнокровие? — второй меценат, высокий и широкоплечий, коротко рассмеялся, и в этом смехе было больше вызова, чем веселья. — Ваши любимчики из Дистрикта Два умеют драться, не спорю. Но они предсказуемы.

Эффи почувствовала, как вокруг них сгущается внимание. Кто-то уже делал вид, что просто проходит мимо, но на самом деле ловил каждое слово. Она аккуратно вставила своё:

— Господа, как же это волнительно! Такие разные подходы, такие разные стили…

Но её почти не услышали.

— Ставлю миллион, — бросил сторонник Дистрикта Один, резко поставив бокал на столик. — Что хотя бы один из моих трибутов доживёт до финальной тройки.

— Миллион? — мужчина из Дистрикта Два сузил глаза, и Эффи на мгновение показалось, что сейчас здесь начнут выяснять отношения совсем не словами. — Я удваиваю. И добавляю условие: если победителем станет мой трибут, вы публично признаёте, что дистрикт один — это красивая упаковка без содержания.

Повисла пауза, натянутая, как струна. Эффи затаила дыхание, ощущая, как этот момент почти физически дрожит в воздухе.

— По рукам, — наконец сказал первый, и его улыбка была слишком острой, чтобы быть дружелюбной. — А когда ваши бойцы выдохнутся на середине арены, я напомню вам этот разговор.

Они обменялись быстрым, почти враждебным рукопожатием. Эффи хлопнула в ладоши, словно закрывая сцену:

— Ах, обожаю, когда Игры начинаются ещё до старта!

Резкий звук раздался так внезапно, что Эффи вздрогнула всем телом, а бокал в её руке опасно накренился, расплескав несколько капель на безупречный пол. Это был не просто шум — это был удар, глухой и звонкий одновременно, как если бы что-то тяжёлое и твёрдое с силой встретилось с прозрачной преградой. Разговоры оборвались мгновенно, словно кто-то одним движением выключил звук во всём зале.

Почти сразу же сработала сирена — короткий, режущий слух вой, от которого по коже побежали мурашки, а затем пространство залило тревожным жёлто-красным светом. Он вспыхивал рывками, и в этих резких сменах света лица меценатов на верхнем ярусе выглядели непривычно живыми и испуганными: приоткрытые рты, широко распахнутые глаза, напряжённые, неуклюжие позы людей, которые совсем не привыкли, чтобы что-то выходило из-под контроля.

Эффи резко обернулась к стеклянной стене, сердце стучало где-то в горле, и в первый миг она даже не поняла, на что именно смотрит. А потом увидела.

На прозрачной поверхности, там, где секунду назад отражались огни и силуэты гостей, теперь была прибита металлическая пластина. Она лежала плашмя, прижатая к стеклу с пугающей точностью, и сквозь неё, в самом центре, проходила стрела. Древко дрожало, едва заметно вибрируя после удара, как живая вещь, которая ещё не решила, успокоиться ей или нет.

На пластине неровными, грубо выцарапанными линиями было одно слово.

«Внимание».

Эффи почувствовала, как у неё пересохло во рту. Это было не крикливо, не эффектно в привычном смысле — не демонстрация силы, не трюк ради аплодисментов. Это было… обращение. Почти вежливое, но оттого ещё более пугающее. Кто-то рядом с ней шумно выдохнул, кто-то выругался вполголоса, а спорщики из Дистрикта Один и Два замерли, забыв друг о друге, уставившись на стекло так, словно оно впервые показало им не отражение, а угрозу.

— Что… что это значит?.. — пробормотала одна из дам, сжав сумочку так, будто та могла её защитить.

Снизу, с тренировочной арены, уже поднимались голоса миротворцев, движение стало резким и организованным, но Эффи почти не смотрела туда. Её взгляд скользнул по стреле — по углу, под которым она вошла, по точности удара, по тому, как идеально совпали металл, стекло и сила выстрела. Это было сделано не в порыве, не на эмоциях. Это было рассчитано.

И вдруг, с запозданием, в её голове сложилось: пока они спорили о фаворитах, о ставках и миллионах, кто-то внизу понял главное — чтобы тебя заметили, не обязательно быть самым громким. Достаточно заставить всех замолчать.

Эффи судорожно сглотнула, а затем, словно по привычке, расправила плечи и выдохнула:

— Ох… — тихо сказала она, и в её голосе впервые за всё время прозвучало не восторженное кокетство, а чистое, неподдельное волнение. — Кажется, у нас только что появился новый пункт в списке тех, на кого стоит обратить внимание.

Пит почувствовал тишину почти физически — как давление на уши, как паузу, в которую обычно кто-то обязательно врывается словами или смехом, но сейчас никто не решался. Сирена ещё выла, свет резал глаза жёлто-красными вспышками, а у него в голове, наоборот, стало неожиданно спокойно и чисто, будто всё лишнее разом убрали. Он знал, что будет дальше. Не в деталях — в общем ощущении момента, которое подсказывало: сейчас нельзя теряться.

Он шагнул к Китнисс и без лишних слов взял её под руку — уверенно, так, словно это было самым естественным жестом на свете. Она дёрнулась было от неожиданности, но тут же поняла, что он делает, и не стала сопротивляться. Пит вывел её немного в сторону, туда, где линия обзора с верхних ярусов была почти идеальной, где стекло, свет и пространство сходились так, что их было видно, как на ладони.

— Доверься мне, — тихо сказал он, почти не двигая губами. — Сейчас. Просто сделай, как я скажу.

Он поднял руку первым, медленно, без суеты, и помахал — не резко, не вызывающе, а так, как машут людям, которые уже смотрят. Не просьба о внимании, а спокойное признание факта: да, мы здесь, вы нас видите, и это нормально. Затем он кивнул Китнисс.

— Луком, — добавил он так же негромко. — Без угрозы. Просто жест.

Она поняла. Китнисс чуть развернулась, приподняла лук и сделала короткий, чёткий салют — движение, в котором было больше мастерства, чем агрессии, больше уверенности, чем вызова. Пит краем глаза отметил, как наверху кто-то снова подался к стеклу, как бокалы замерли на полпути ко ртам, как разговоры не возобновились, потому что теперь все смотрели на них.

В этот момент на площадку ворвались миротворцы. Их было много — слишком много для простой демонстрации силы, но ровно столько, сколько нужно, чтобы показать: контроль возвращён. Они рассредоточились по краям тренировочной зоны, заняли позиции у входов, у лестниц, у прозрачных стен, оружие наготове, движения отточенные, лица закрытые шлемами и равнодушием. Пит отметил это автоматически, почти по привычке: сектора, углы обзора, расстояния между людьми. Опасности не было — ни сейчас, ни минуту назад, но спектакль требовал соблюдения формы.

Прошла примерно минута. Может, чуть больше. Этого хватило, чтобы напряжение успело выгореть и смениться любопытством. Сирены смолкли, тревожный свет погас, и зал снова залило привычное, мягкое освещение, будто ничего и не произошло, будто не было удара, стрелы и слова, выцарапанного на металле.

Негативная реакция других трибутов была ожидаемой. Тогда как трибуты из первого и второго решили не вмешиваться лично, ничто не мешало им намекнуть своим подпевалам. Девушка из четвертого демонстративно хлопнула ладонью по стойке с оружием и громко, так, чтобы услышали не только рядом стоящие, но и верхние ярусы, усмехнулась:

— Ну надо же, — протянула она, не глядя напрямую, но явно адресуя слова им. Голос у неё был резкий, солёный, словно пропитанный морским ветром. — теперь, оказывается, достаточно устроить маленький спектакль, чтобы тебя заметили.

Она повернулась так, чтобы видеть Китнисс боковым зрением, и усмехнулась — не широко, а криво, будто пробуя на вкус чужую реакцию. Китнисс напряглась. Пит заметил, как у неё дёрнулась челюсть, как пальцы сильнее сжали древко лука. Она всё ещё молчала, но в её взгляде уже было предупреждение.

— Если вам есть что сказать, — спокойно, но жёстко ответила она, — говорите прямо. Без этих…

— Без чего? — перебили ее, повышая голос. — Без фокусов? Без дешёвых трюков для публики? Думаешь, если тебе поаплодировали сверху, ты уже особенная?

— Да вы просто завидуете, — бросила Китнисс, и это слово легло между ними, как искра на сухую траву.

— О, мы не нуждаемся в этом, — фыркнула девушка из Четвёртого и шагнула ближе. — Нас и так знают. А вот вам, похоже, пришлось постараться.

— Знают за что? — Китнисс развернулась к девушке уже полностью. — За то, что вас с детства готовили убивать?

Это слово — убивать — упало тяжело. Пит увидел, как парень из четвёртого — широкоплечий, с крепкой шеей и тяжёлым взглядом, до этого молча стоявший чуть позади, шагнул вперёд.

— Следи за языком, — сказал он низко, делая шаг вперёд. — Ты здесь не в лесу.

— А ты не на корабле, — ответила Китнисс. — И здесь никто не обязан терпеть—

— Хватит, — перебил он, и в этом «хватит» не было просьбы.

Он подошёл слишком близко. Пит отметил это мгновенно — расстояние, угол корпуса, напряжение в плечах. Это уже не был спор. Это была проверка: кто отступит первым.

— Отойди, — сказал Пит, встраиваясь между ними ровно настолько, чтобы не выглядеть вызывающе, но перекрыть прямую линию. — Сейчас.

Парень усмехнулся, и эта усмешка была короткой и злой.

— Ты кто такой, чтобы—

Он двинулся резко, почти рывком, в сторону Китнисс — и этого оказалось достаточно.

Пит перехватил его руку на середине движения, вложив в захват не силу, а направление. Он провернул запястье, шагнул внутрь дистанции, и в следующий миг парень потерял равновесие, столкнувшись с собственной инерцией. Пит не бил — он вел, переводя каждую попытку сопротивления в ещё более невыгодное положение. Локоть — вверх, плечо — вперёд, корпус — вниз. Через пару секунд парень оказался на коленях, с рукой, заведённой за спину так, что дыхание сбилось, а злость сменилась болью.

— Прекрати! — закричала девушка из Четвёртого, подбегая ближе. — Ты что, с ума сошёл?!

— Назад, — спокойно сказал Пит, даже не глядя на неё. — Если подойдёшь — ему станет хуже.

Это сработало. Она остановилась, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Вокруг уже собиралось внимание — не шумное, но плотное. Миротворцы двигались быстро, шаги отдавались эхом по залу.

— Немедленно отпусти его! — рявкнул один из них, приближаясь.

Пит не спорил. Он дождался, пока они заняли позиции, пока контроль над ситуацией стал очевидным для всех, и только после этого медленно ослабил захват, аккуратно отпуская руку, позволяя парню отпрянуть и подняться под присмотром миротворцев. Ни резких движений, ни демонстративных жестов — просто завершение действия. Он выпрямился, сделал шаг назад и только тогда повернулся к Китнисс. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых было сразу всё — напряжение, адреналин и немой вопрос.

Пит выпрямился и сделал шаг назад, словно ставя точку. Он посмотрел на Китнисс — она была бледной, злой и абсолютно собранной.

— Всё, — сказал он тихо. — Мы здесь закончили.

Она кивнула, всё ещё напряжённая, и Пит краем глаза отметил, как наверху снова зашевелились силуэты за стеклом. Конфликт закончился так же быстро, как начался. Но Пит знал: для тех, кто наблюдал сверху и снизу, он только что сказал куда больше, чем любыми словами.

К вечеру в номере стало тихо так, как бывает только в чужих, слишком просторных помещениях, где мягкие ковры глушат шаги, а свет намеренно тёплый и ровный, будто старается убаюкать. Пит сидел у окна, спиной к городу, который за стеклом переливался огнями, и смотрел не на Капитолий, а в отражение — в собственный силуэт, непривычно прямой, собранный, будто он всё ещё находился на тренировочной площадке и просто сделал паузу.

Когда в дверь постучали, он понял, кто это, ещё до того, как открыл.

Китнисс стояла на пороге, с растрёпанными волосами, без привычной защитной собранности. Она выглядела так, будто долго ходила кругами, прежде чем решиться. Глаза — слишком живые, слишком тревожные.

— Можно? — спросила она, хотя уже сделала шаг внутрь.

— Конечно, — ответил Пит и отступил в сторону.

Она прошла в номер, огляделась, будто ища, за что зацепиться взглядом, и остановилась посреди комнаты. Несколько секунд они молчали. Это было не неловкое молчание — скорее, тяжёлое, наполненное словами, которые не хотят выходить первыми.

— Я… — Китнисс наконец заговорила, но тут же запнулась и раздражённо выдохнула. — Я помню другого тебя, Пит.

Он кивнул. Медленно. Потому что спорить с этим было бессмысленно.

— Мы не были близки, — продолжила она, глядя куда-то мимо него, — но ты всегда был… тихим. Мягким. Ты улыбался, даже когда было тяжело. А сегодня… — она подняла на него взгляд, — сегодня ты выглядел так, будто всегда знал, что делать. Будто тебе это… привычно.

Пит почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал, что этот разговор будет. Знал, что он неизбежен. И всё равно не был готов к тому, насколько прямо она это скажет.

— Я не могу объяснить это так, чтобы ты поверила, — честно сказал он после паузы. — И если начну, это будет звучать как ложь или безумие.

Китнисс нахмурилась.

— Тогда скажи хоть что-нибудь, — тихо сказала она. — Потому что мне страшно.

Он подошёл ближе, но не слишком, оставляя между ними пространство. Потом мягко, почти незаметно сменил направление разговора — так, как умел делать это всегда, ещё до всех изменений.

— Ты помнишь хлеб? — спросил он вдруг.

Она моргнула, явно не ожидая этого.

— Что?

— Хлеб, — повторил он. — Из пекарни. В тот год, когда у тебя всё было совсем плохо.

Китнисс замерла. Потом медленно опустилась на край кресла.

— Помню, — сказала она тише. — Я думала… думала, что это просто неудачная партия.

Пит слабо усмехнулся.

— Я делал их такими специально. Сжигал сверху почти до угля, но следил, чтобы внутри они оставались целыми. Тогда мне разрешали их выбрасывать — мол, испорчены. Меня ругали за это. Орали. Иногда наказывали.

Он пожал плечами.

— Но ты ела. Значит, оно того стоило.

Китнисс смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них медленно, почти болезненно проступало понимание.

— Это был ты… — прошептала она. — Всегда ты.

— Я никогда не был только тем, кем казался, — сказал Пит спокойно. — Просто раньше мне не приходилось это показывать.

Она долго молчала, потом вытерла ладонью глаза — сердито, почти зло, будто злилась на себя за слабость.

— Ты помог мне выжить, — сказала она. — Тогда. И сейчас.

Пит кивнул.

— Значит, давай сосредоточимся на этом, — мягко ответил он. — А не на том, кем я стал.

Она посмотрела на него уже иначе — всё ещё настороженно, но с тем самым доверием, которое не требуют и не объясняют, а просто принимают.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но ты мне ещё расскажешь. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — согласился Пит.

И в этот момент тишина между ними стала легче — не потому, что вопросы исчезли, а потому, что между ними снова было что-то общее, что пережило и голод, и страх, и слишком резкие перемены.