Голодные игры: Контракт Уика

Глава 24

Они продвигались сквозь лес уже около часа, когда земля под ногами Китнисс вздрогнула. Сначала она подумала, что это её воображение, усталость после боя с карьерками. Но затем дрожь повторилась — сильнее, отчётливее, словно что-то массивное двигалось под самой поверхностью почвы.

— Пит, — окликнула она, останавливаясь и вслушиваясь.

Он замер рядом, его рука инстинктивно легла на рукоять тесака. Лес вокруг них затих — зловещая, неестественная тишина. Даже птицы перестали петь. Затем они услышали это. Далёкий, но приближающийся звук — металлический лязг, смешанный с низким рычанием. И не одним. Множеством.

— Бежим, — произнёс Пит, и тон его голоса не оставлял места для вопросов.

Они сорвались с места в тот самый момент, когда из-за деревьев слева показалась первая тень. Китнисс обернулась на бегу и на мгновение её сердце остановилось.

Это был волк. Но не обычный волк из лесов Двенадцатого округа, которых она иногда встречала на охоте. Это существо было больше — размером с крупного пони, его шерсть отливала неестественным металлическим блеском. Когда он раскрыл пасть, Китнисс увидела ряды зубов из полированной стали, каждый клык размером с её палец. Когти скребли по земле, оставляя глубокие борозды в почве. За первым волком появился второй. Третий. Четвёртый. Целая стая.

Сначала они думали использовать деревья, как укрытие — но при приближении к достаточно высокому, дерево вдруг с тихим шипением выпустило небольшие шипы прямо из-под коры, намекая, что спасение нужно искать в другом месте. Они неслись через лес, ветви хлестали по лицам, корни пытались подставить подножку. Позади раздавался лязг металлических когтей по камням, рычание, которое, казалось, вибрировало в самих костях. Волки были быстрее — намного быстрее обычных животных. Они настигали — но странным образом не бежали к ним напрямую, но загоняли их, как на охоте, выстроившись подковой.

— К Рогу! — выкрикнул Пит, меняя направление. — Заберемся наверх, там они нас не достанут.

Китнисс не спорила. Они вырвались из леса на поляну, и золотой Рог Изобилия предстал перед ними — единственная конструкция на всей арене, способная выдержать их вес и при этом быть недоступной для наземных хищников.

Первый волк выскочил из леса в тот момент, когда Пит уже карабкался на изогнутый бок Рога, протягивая руку Китнисс. Она схватилась за неё, её ноги заскользили по гладкому металлу, но Пит подтянул её с силой, которая, казалось, превосходила возможности обычного человека.

Они взбирались выше, цепляясь за декоративные выступы и швы в металле. Внизу собиралась стая — шесть, семь, восемь массивных тварей, их глаза светились неестественным янтарным светом в сгущающихся сумерках. Они рычали, царапали когтями основание Рога, пытались подпрыгнуть — и некоторые подпрыгивали пугающе высоко, их челюсти щёлкали всего в метре от пяток Китнисс.

Наконец они достигли вершины — узкой площадки на самом верху конической конструкции, едва достаточной для двоих. Китнисс рухнула на холодный металл, её лёгкие горели от напряжения. Пит присел рядом, тяжело дыша, его взгляд был прикован к стае внизу.

Волки не уходили. Они кружили у основания Рога, рыли землю стальными когтями, выли — и этот вой был странным, почти механическим, словно в их горлах были установлены усилители звука. Некоторые пытались карабкаться по склону, но металл был слишком гладким даже для их когтей, и они соскальзывали обратно, злобно огрызаясь.

Они сидели на вершине Рога уже какое-то время, прижавшись спинами друг к другу для равновесия на узкой площадке, когда Китнисс внезапно напряглась. Из леса донёсся новый звук — не рычание волков, а что-то другое. Треск ломающихся веток, шорох стремительного бега, и затем — отчаянный крик.

Китнисс вскочила на ноги, едва удерживая равновесие на узкой площадке. Из-за деревьев на противоположной стороне поляны выскочила фигура — изящная, с развевающимися за спиной рыжими волосами. Она бежала так, словно за ней гнались все демоны Капитолия. Её лицо, обычно хитрое и настороженное, исказилось от ужаса. Руки взметались вверх и вниз в такт бегу, ноги путались в высокой траве. За её спиной лес словно взорвался — четыре волка, отделившиеся от основной стаи, неслись следом, их металлические когти вспарывали землю, выбрасывая комья грязи.

— Нет, — выдохнула Китнисс, не в силах оторвать взгляд от разворачивающейся трагедии.

Расстояние сокращалось: тридцать метров, двадцать пять, двадцать. Волки настигали её с ужасающей неизбежностью, их лапы перебирались в идеальном ритме смертоносной машины.

Пятнадцать метров до Рога. Лиса споткнулась, но каким-то чудом удержала равновесие, продолжая бежать. Её дыхание Китнисс не слышала, но видела — как вздымается и опадает грудная клетка, как разинут рот в беззвучном крике отчаяния.

Десять метров. Первый волк прыгнул. Массивное тело взмыло в воздух с грацией, которая не должна была принадлежать созданию таких размеров. Передние лапы вытянулись вперёд, когти расправились веером. Время словно замедлилось — Китнисс видела каждую деталь: отблеск последних солнечных лучей на стальной шерсти, слюну, капающую с металлических клыков, янтарный огонь в глазах твари.

Волк обрушился на неё всей своей массой. Лиса рухнула на землю с криком, который оборвался так же внезапно, как начался. Металлические челюсти сомкнулись на её горле, и Китнисс услышала хруст — тошнотворный, окончательный. Остальные три волка достигли цели через мгновение. Они накрыли маленькое тело, словно волна накрывает камень на берегу. В сгущающихся сумерках Китнисс различала только мелькание металла — клыков, когтей, — и видела, как содрогается земля под их яростью.

Это длилось не больше минуты, но казалось вечностью. Затем волки отступили, рычание сменилось удовлетворённым фырканьем. Они отошли от того, что осталось от девушки, и Китнисс отвела взгляд, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел. Она видела смерть раньше — на охоте, в этих самых Играх, — но это было нечто другое. Это было убийство, методичное и жестокое, спланированное где-то в стерильных лабораториях Капитолия специально для их развлечения.

Выстрел пушки разорвал тишину, эхом отразившись от леса. Один раз. Окончательный.

Китнисс почувствовала, как Пит положил руку ей на плечо — тяжёлую, успокаивающую. Она обернулась к нему и увидела в его глазах то же, что чувствовала сама: отвращение, гнев, усталость.

— Осталось только двое, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал глухо на фоне воя волков, которые снова собирались у основания Рога. — Теперь точно двое.

Но фанфары не звучали. Голос объявляющего не разносился по арене. Вместо этого волки кружили внизу, их количество как будто увеличилось — теперь их было не меньше дюжины, все они смотрели вверх, на двух последних трибутов, загнанных на вершину золотого Рога.

Ночь опускалась на арену медленно, словно чёрный бархатный занавес, задёргиваемый невидимой рукой режиссёра. Китнисс сидела на краю узкой площадки вершины Рога Изобилия, её ноги свисали в пустоту, а внизу, в сгущающихся сумерках, металлические глаза волков светились янтарным огнём, как адские маяки.

Она чувствовала каждый синяк на теле, каждую царапину, каждую мышцу, протестующую от усталости. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем грузом, что давил на её сознание — груз двадцати двух смертей, которые привели их с Питом к этому моменту.

Пит сидел рядом, его спина прижималась к её спине для равновесия. Она чувствовала, как вздымается и опадает его грудная клетка, чувствовала тепло его тела — единственное живое тепло в этом холодном, механическом кошмаре.

Внезапно — и вместе с тем так предсказуемо — небо взорвалось светом.

Китнисс инстинктивно подняла руку, прикрывая глаза от внезапно возросшей яркости. Над лесом, над ареной, над всем этим проклятым местом материализовалась голографическая проекция размером с небольшой дом. Каждая деталь была прорисована с жестокой чёткостью — каждая пора на коже, каждая нить костюма, каждый волосок на идеально выбритом лице.

Улыбка Главного распорядителя была такой же безупречной, как и всегда — вежливой, практически отеческой. Но глаза… В глазах плясали холодные огоньки триумфа человека, уверенного в своей абсолютной власти над ситуацией.

— Дорогие трибуты, — его голос разлился по арене, усиленный невидимыми динамиками до такой степени, что казалось, будто сам воздух вибрирует от каждого слога. — Поздравляю вас с достижением финала Семьдесят четвёртых Голодных игр.

Китнисс почувствовала, как Пит напрягся за её спиной. Его рука нащупала её запястье, сжала — короткое, предупреждающее прикосновение. Что-то не так.

— Вы продемонстрировали исключительное мужество, — продолжал Темплсмит, его тон был пропитан той слащавой, театральной торжественностью, которую так любили в Капитолии. — Выносливость. Находчивость. Любовь. — Пауза, наполненная многозначительностью. — Особенно любовь. Вся Панем наблюдала за вашей историей с замиранием сердца.

Китнисс ощутила недосказанность в паузе, которую Темплсмит выдержал после своей речи. Пауза, растянувшаяся на секунду, две, три — достаточно долго, чтобы позволить надежде прорасти в сердцах зрителей, достаточно долго, чтобы её выкорчевывание стало ещё более болезненным.

— Однако, — голос Темплсмита стал чуть более формальным, приобретя металлический оттенок официального объявления, — я вынужден сообщить вам о досадном недоразумении.

Сердце Китнисс ухнуло вниз.

— Изменение правил, объявленное ранее в ходе Игр, — Темплсмит говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово, словно зачитывал юридический документ, — относительно возможности двух победителей из одного округа…

Он сделал паузу. Улыбка не исчезла с его лица, но стала жёстче, натянутее. Словно маска, начинающая трескаться по краям.

— …после консультации с Главным судьёй и непосредственно с президентом Сноу, было принято решение об аннулировании сего решения.

Слова эхом отразились от деревьев, от земли, от самого неба. Аннулировании. Аннулировании. Аннулировании. Мир накренился, и Китнисс почувствовала, как реальность выскальзывает из-под её ног, словно она стоит на краю обрыва, и земля начала осыпаться.

— Древние традиции Голодных игр священны, — продолжал Темплсмит, и теперь в его голосе звучали извиняющиеся нотки — фальшивые, театральные, оскорбительные в своей неискренности. — Они являются основой нашей цивилизации, напоминанием о цене восстания. Победитель может быть только один. Так было установлено Договором о Предательстве. Так было всегда. Так будет впредь.

Китнисс услышала собственное дыхание — частое, прерывистое, граничащее с гипервентиляцией. Руки Пита всё ещё держали её запястье, но теперь хватка была болезненно сильной, словно он держался не за неё, а за последний островок реальности в мире, который внезапно утратил всякий смысл.

— Прошу прощения за временные неудобства, — улыбка Темплсмита стала шире, демонстрируя идеально белые зубы. — Пусть победит сильнейший. Пусть удача будет благосклонна к вам обоим.

Проекция погасла так же внезапно, как появилась, оставив их в темноте, нарушаемой только янтарным свечением волчьих глаз внизу и далёкими огнями периметра арены.

Тишина была оглушительной.

Китнисс услышала звук — странный, короткий, истеричный. Смех. Её собственный смех, вырвавшийся из горла помимо воли, звучавший надломленно и неестественно в ночной тишине. Он оборвался так же быстро, как начался, заменившись чем-то средним между всхлипом и выдохом.

— Они играли с нами, — её голос дрожал, слова выталкивались сквозь сжимающееся горло. — С самого начала. Дали нам это правило. Дали нам надежду. Заставили нас поверить, что мы можем… что мы сможем вернуться вместе.

Она обернулась к Питу, её движение было резким, почти яростным. В свете звёзд и далёких огней она видела его лицо — и то, что увидела, заставило что-то сжаться в её груди.

Это не было лицо мальчика-пекаря из Двенадцатого округа. Это было лицо кого-то другого — кого-то, кого она видела проблесками во время боёв, кого-то холодного, расчётливого, смертоносного. Но сейчас в этом лице была не холодность. Была ярость — чистая, живая, человеческая ярость, которая горела в его глазах ярче любого огня.

— Дали нам надежду, — повторил Пит, и его голос был низким, полным сдерживаемой ярости. — Дали нам причину держаться друг за друга. Сражаться вместе. — Его челюсть сжалась так сильно, что Китнисс увидела пульсирующие желваки. — И теперь хотят финальный эпизод своего шоу. Трагедию влюблённых из Двенадцатого округа. Девочку с луком против мальчика с тесаком. Для их развлечения.

Внизу волки, словно почувствовав напряжение, взвыли — протяжно, угрожающе. Их металлические когти скребли по основанию Рога, оставляя борозды в золотом покрытии. Китнисс посмотрела на Пита — действительно посмотрела, возможно, впервые с той ясностью, которая приходит только в моменты абсолютного отчаяния.

Этот мальчик признался в любви к ней перед всей страной, хотя она едва знала его. Этот мальчик защищал её от карьеров, сражался рядом с ней, спасал её жизнь снова и снова. Этот мальчик, которого она не выбирала, не просила о его защите, не обещала ему ничего взамен — стоял сейчас перед выбором: убить её или умереть самому.

А она стояла перед тем же выбором. Мысль о том, чтобы натянуть тетиву, направить стрелу в его грудь, выпустить — эта мысль была физически болезненной, словно кто-то сжимал её сердце в ледяном кулаке.

— Я не буду с тобой драться, — как будто со стороны услышала она собственный голос — тихий, но твёрдый. — Не дам им этого удовольствия.

Пит смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах плясали отражения огней Капитолия, которые начали зажигаться по периметру арены — дополнительное освещение для камер, чтобы не упустить ни одной детали финального боя, который должен был вот-вот начаться.

— Китнисс, — начал он, но она перебила, покачав головой.

— Нет. Послушай меня. — Её рука нащупала маленький кожаный мешочек на поясе — тот самый, который она подобрала дни назад, изучая растения вместе с Рутой. Пальцы дрожали, когда она развязывала шнурок. — У меня есть идея. Но она… она сработает, только если мы сделаем это вместе. Ну, или не сработает — и тогда мы оба умрем.

Мешочек раскрылся, и на её ладонь высыпались ягоды. Они были размером с крупную вишню, тёмно-фиолетовые, почти чёрные в лунном свете. Их кожица была гладкой, почти маслянистой на ощупь. Поцелуй ночи. Она узнала их ещё в первый день — один из немногих плодов в этом искусственном лесу, которые были абсолютно, безоговорочно смертельны.

Пит смотрел на ягоды, его дыхание замедлилось, стало глубже. Когда он заговорил, голос звучал странно спокойно — слишком спокойно.

— Самоубийство.

— Да, и вместе с тем — неповиновение, — Китнисс уже все для себя решила внутри. — Если мы оба умрём, у них не будет победителя. Не будет триумфа. Не будет счастливого конца для их истории. — Она высыпала половину ягод себе на ладонь, протянула мешочек Питу. Её рука дрожала, но голос окреп. — Будут только две смерти, за которые они будут отвечать перед всей своей аудиторией. Перед всеми зрителями, которые полюбили нас, поверили в нашу историю.

Пит взял мешочек.

— Джон Уик, — подумал он про себя, — нарушал множество правил. Шёл против всех кодексов. Но никогда не боялся последствий. Никогда не отступал. — Он посмотрел на ягоды в своей руке, его лицо было напряжённым. — А Пит Мелларк всегда знал, что не вернётся из этой арены живым. Думал только, что хотя бы она вернется назад.

— Вместе, — прерывая его мысли, Китнисс протянула свободную руку, и он взял её. Их пальцы сплелись — холодные, дрожащие, покрытые грязью и кровью, но крепкие. Удивительно крепкие. — Или никак. Я не хочу жить, зная, что купила свою жизнь твоей смертью.

Где-то далеко, в Центре управления Играми, операторы камер наверняка наводили объективы, приближая, фокусируя на их лицах, на ягодах, на их сплетённых руках. Сенека Крейн, должно быть, уже понял, что происходит. Китнисс представила его лицо — панику в глазах, когда он осознаёт, что его идеальные Игры вот-вот превратятся в катастрофу.

Пусть паникуют. Пусть поймут, что не всё можно контролировать. Что даже дети из самого бедного округа могут лишить их зрелища.

Китнисс подняла горсть ягод к губам. Пит сделал то же самое. Их глаза встретились.

В её взгляде было всё: страх смерти и решимость не подчиниться, сожаление о непрожитых жизнях и гнев на систему, которая довела их до этого момента. Была признательность за то, что в последний момент она не одна. Что есть кто-то, кто понимает. Кто готов пойти до конца.

— На счёт три? — спросила Китнисс, и её голос был удивительно твёрдым для человека, готовящегося умереть.

— На счёт три, — согласился Пит.

Ягоды почти коснулись их губ. Они были холодными, гладкими, пахли землёй и чем-то сладковатым — обманчиво приятным для смертельного яда. Китнисс чувствовала их текстуру в руках, чувствовала, как бьётся пульс в висках, как замедляется время, растягиваясь в вязкую субстанцию.

— Раз, — начала она.

Внизу волки взвыли — все разом, как хор в греческой трагедии, комментирующий неизбежность рока. Их голоса сливались в единый, пронзительный вопль, который эхом отражался от деревьев.

— Два, — продолжил Пит.

В этот момент по всему Панему были слышны возгласы возмущения. Мужские, женские, детские голоса, смешанные в какофонию. Зрители. В Капитолии, в округах, перед экранами по всей стране — люди кричали, плакали, протестовали против того, что они сейчас видели. Но их голоса не могли достичь арены. Не могли остановить то, что уже было приведено в движение.

Китнисс закрыла глаза. Сжала пальцы Пита сильнее. Приоткрыла рот.

— Тр—

— СТОП!

Голос взорвался в ночи с такой силой, что Китнисс вздрогнула всем телом. Ягоды выскользнули из её пальцев, покатились по металлу Рога, исчезая в темноте. Её глаза распахнулись, сердце билось так яростно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

— СТОП! — голос Клаудиуса Темплсмита был лишён всякой торжественности, всякого пафоса. Это был крик человека, балансирующего на краю пропасти. — ОБА ТРИБУТА ПОБЕЖДАЮТ! ОБЪЯВЛЯЮ ПОБЕДИТЕЛЯМИ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТЫХ ГОЛОДНЫХ ИГР КИТНИСС ЭВЕРДИН И ПИТА МЕЛЛАРКА ИЗ ДВЕНАДЦАТОГО ОКРУГА!

Слова повисли в воздухе, нереальные, невозможные.

— ПОВТОРЯЮ! — голос стал громче, отчаяннее, почти истеричным. — КИТНИСС ЭВЕРДИН И ПИТ МЕЛЛАРК ОБЪЯВЛЯЮТСЯ ПОБЕДИТЕЛЯМИ! НЕМЕДЛЕННО ОТБРОСЬТЕ ЯГОДЫ! ИГРЫ ОКОНЧЕНЫ! ПОВТОРЯЮ — ГОЛОДНЫЕ ИГРЫ ОКОНЧЕНЫ!

Китнисс смотрела на свою пустую ладонь — на пятна сока от раздавленных ягод, на дрожащие пальцы. Её разум отказывался обрабатывать информацию. Слова не складывались в смысл. Победители. Оба.

Рядом раздался глухой звук — Пит отбросил кожаный мешочек, и он покатился по склону Рога, исчезая в темноте. Она обернулась к нему и увидела в его лице то же ошеломление, ту же неспособность поверить.

— Мы… — начала она, но голос прервался.

— Выжили, — закончил Пит.

Что-то внутри Китнисс надломилось — не от радости, а от абсолютного эмоционального истощения. Накопившееся за дни напряжение, страх, адреналин — всё вдруг хлынуло наружу, заливая её с головой. Её тело начало трястись — мелко, конвульсивно, неконтролируемо.

Руки Пита обхватили её — сильно, почти отчаянно, — и они оба рухнули на колени на узкой площадке вершины Рога. Металл был холодным под коленями, жёстким, неумолимо реальным. Китнисс уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя, как собственное тело сотрясает сухие, беззвучные рыдания. Слёз не было — слёзы закончились дни назад, — но всё внутри конвульсивно сжималось, разжималось, пыталось вытолкнуть боль, которой было слишком много, чтобы её сдерживать.

Пит держал её, его собственное дыхание было прерывистым и неровным, его руки дрожали на её спине. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, яростно.

Они живы.

Внизу волки исчезли — так же внезапно, как появились, растворившись в темноте, словно их никогда и не было. Гейммейкеры отозвали своих тварей обратно в вольеры. Необходимость в них отпала. Финальный бой не состоялся. Зрелище было сорвано.

Над ареной, сотрясая ночное небо, загремели фанфары — торжественные, оркестровые, помпезные. Гимн Панема заполнил воздух, его величественные аккорды звучали абсурдно, издевательски неуместно для того, что только что произошло.

Небо осветилось фейерверками. Золотые, алые, изумрудные вспышки расцветали и гасли, расцветали и гасли, рисуя в темноте танцующие узоры. Они были красивы — жестоко, издевательски красивы. Капитолий праздновал, но это празднование имело привкус поражения.

Китнисс подняла голову, всё ещё в объятиях Пита, и посмотрела на эти огни сквозь пелену, затуманившую зрение. Красные вспышки сменялись золотыми, золотые — синими. Они взрывались, рассыпались искрами, падали вниз медленными метеорами света.

— Мы сделали это, — прошептал Пит ей на ухо, его голос был охрипшим. — Китнисс, мы выжили. Вернёмся домой.

Китнисс кивнула, не в силах произнести ни слова. Домой. К Прим. К матери. К лесам, где она охотилась. К жизни, которая теперь будет совершенно другой, потому что после того, что произошло здесь, ничто не могло остаться прежним.

Где-то вдали послышался гул — низкий, нарастающий. Ховеркрафт. Они летели забрать победителей, вернуть их в Капитолий для медицинской обработки, интервью, триумфального тура. Для продолжения шоу, которое никогда не кончается. Но пока они сидели здесь, на вершине Рога Изобилия, освещённые разноцветными вспышками праздничного салюта, Китнисс понимала одну вещь с абсолютной, кристальной ясностью:

Они выиграли Игры. Но то, что они сделали в последние минуты — угроза лишить Капитолий победителя, готовность умереть вместе, отказ играть по их правилам, — это было нечто большее, чем победа. Это был вызов. Акт открытого неповиновения, который видела вся Панем.

И где-то, в далёких округах, в бедных кварталах, в шахтах и на полях, люди увидели это. Увидели двух детей, которые сказали "нет" самой могущественной империи, которая когда-либо существовала в новейшей истории. И выжили.

Искра была зажжена. Китнисс ещё не знала об этом — не понимала масштаба того, что они запустили в движение. Но президент Сноу знал. Сенека Крейн знал. И в своих кабинетах, в своих особняках, в своих тронных залах власти они уже планировали, как погасить эту искру, прежде чем она разгорится в пламя, которое спалит всё.

Гул ховеркрафта становился громче. Луч прожектора ударил в вершину Рога, ослепляя. Китнисс прижалась к Питу, закрывая глаза от яркого света.

— Всё кончено, — прошептала она.

Но они оба знали — Китнисс и Пит, держась друг за друга посреди этого света, этого шума, этого фальшивого триумфа, — что все только начинается. Ведь мало победить — нужно еще удержать победу, и пережить последствия.