Голодные игры: Контракт Уика

Глава 11

Вечер застал их в апартаментах, где после церемонии всё казалось слишком тихим, почти неестественно спокойным. Эффи суетилась, приказывая слугам принести воды, лёгкой еды, что-то бормоча о необходимости восстановить силы и сохранять бодрость духа. Хэймитч устроился в своём привычном кресле, на этот раз с бутылкой чего-то крепкого, но пил медленно, задумчиво, словно алкоголь был не целью, а фоном для размышлений.

Пит сидел у окна, глядя на ночной Капитолий. Город светился огнями, пульсировал жизнью, которая никогда не замирала полностью. Где-то там, за этими стёклами и башнями, люди обсуждали церемонию, делали ставки, строили теории. Где-то там решались судьбы.

Китнисс вышла из своей комнаты уже переодетая в простую одежду, волосы распущены, лицо без грима. Она выглядела моложе, уязвимее, и в то же время — более настоящей. Она подошла к Питу, остановилась рядом, не говоря ни слова, просто глядя в то же окно.

— Устала? — спросил он негромко.

— Очень, — призналась она. — Но не могу заснуть.

Он кивнул, понимая. Адреналин ещё не до конца вышел из крови, мысли всё ещё крутились слишком быстро, тело помнило жар костюма, рёв толпы, взгляд Сноу.

— Ты хорошо справилась, — сказал Пит, и в его голосе не было снисхождения, только констатация факта.

Китнисс фыркнула.

— Я просто стояла и держала тебя за руку.

— Ты позволила им увидеть тебя такой, какой они хотели тебя видеть, — поправил он. — И при этом не потеряла себя. Это сложнее, чем кажется.

Она помолчала, обдумывая его слова.

— А ты… ты боялся? — спросила она внезапно. — Там, на площади, когда все смотрели?

Пит повернулся к ней, встретился взглядом.

— Нет, — ответил он честно. — Не боялся.

— Почему?

Он задумался, подбирая слова.

— Потому что страх — это реакция на неизвестность, — сказал он медленно. — А я знал, что должно произойти. Я знал, что от меня ждут. И я знал, что смогу это дать.

Китнисс нахмурилась.

— Откуда ты это знаешь, Пит? Откуда ты вообще знаешь все эти вещи? — Она помолчала, потом тише добавила: — Ты… ты правда не тот, кем был раньше.

Пит не ответил сразу. Он посмотрел на неё долго, оценивающе, и в какой-то момент понял: она заслуживает правды. Может быть, не всей, не сейчас, но хотя бы части.

— Помнишь, я говорил, что не смогу объяснить так, чтобы ты поверила? — начал он тихо.

— Помню.

— Я всё ещё не могу, — признался он. — Но скажу вот что: иногда в жизни происходят вещи, которые меняют тебя настолько, что ты становишься кем-то другим. Не полностью. Не до конца. Но достаточно, чтобы прежний ты и новый ты существовали одновременно.

Он сделал паузу.

— Со мной это случилось. Я всё ещё Пит из Двенадцатого. Но я также… — он замолчал, подбирая формулировку, — я также помню то, чего Пит знать не должен был. Вещи, которые нельзя выучить из книг. Вещи, которые приходят только с опытом.

Китнисс смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь понять.

— Ты говоришь загадками, — пробормотала она.

— Знаю, — вздохнул Пит. — Потому что иначе прозвучит как безумие.

Она помолчала, потом медленно кивнула.

— Ладно, — сказала она тихо. — Я не понимаю. Но… — она посмотрела ему в глаза, — но я тебе доверяю. И я чувствую… — она запнулась, — я чувствую, что ты не сделаешь мне больно. Даже если изменился.

Пит почувствовал что-то тёплое в груди — не романтическое, не страстное, а простое человеческое облегчение от того, что кто-то видит в нём не угрозу, а союзника.

— Спасибо, — сказал он искренне.

Китнисс кивнула, потом зевнула, прикрыв рот рукой.

— Мне правда нужно попытаться заснуть, — призналась она. — Завтра снова тренировки, и Хэймитч обещал устроить нам "настоящую подготовку", что бы это ни значило.

— Иди, — кивнул Пит. — Отдыхай.

Она ушла, и он снова остался один у окна. Но теперь тишина была другой — не пустой, а наполненной. Где-то за спиной Хэймитч налил себе ещё, Эффи наконец-то угомонилась и ушла в свои покои, а Капитолий за окном продолжал жить своей жизнью.

Пит думал о том, что впереди. Три дня тренировок перед личной оценкой. Потом — интервью с Цезарем Фликерманом. А потом — арена.

Настоящая игра только начиналась.

Заключительные три дня общих тренировок пролетели как один долгий, напряжённый день. Пит и Китнисс уже знали расклад: кто из трибутов опасен в ближнем бою, кто метко стреляет, кто полагается на хитрость и яды. Трибуты из Первого и Второго дистриктов демонстрировали отточенное мастерство, но уже без того первоначального блеска — сейчас важнее было сохранить силы и не раскрывать все козыри перед оценкой тренеров. Остальные же, включая Двенадцатый, тренировались с мрачной сосредоточенностью, будто каждое движение могло стать последним шансом.

Пит уделял внимание основам: выносливости, наблюдательности, умению быстро оценивать обстановку. Он специально не выделялся в обращении с оружием, показывая лишь уверенный средний уровень. Китнисс, напротив, оттачивала стрельбу из лука, но делала это сдержанно — её выстрелы были точными, но без излишней виртуозности, которая могла бы сделать её первоочередной мишенью. Они почти не общались с другими, держась вместе, но без демонстративной близости — достаточно, чтобы их запомнили как пару, но недостаточно, чтобы это выглядело наигранно.

Теперь, когда тренировки подходили к концу, впереди оставалось самое важное — личная оценка тренеров, а затем интервью с Цезарем Фликерманом. И если на оценке нужно было показать силу, то на интервью предстояло показать душу. Или её иллюзию.

Вечером накануне интервью в апартаментах царила нервная тишина. Эффи, обычно неугомонная, теперь ходила по комнате, повторяя про себя возможные вопросы и ответы. Хэймитч сидел в кресле, не пьяный, но и не трезвый — в состоянии лёгкой отрешённости, будто наблюдал за происходящим из-за толстого стекла.

Цинна пришёл незадолго до ужина, с ним были эскизы и образцы тканей. Он выглядел сосредоточенным, но спокойным — островок уверенности в море всеобщего напряжения.

— Завтра вы предстанете перед Панемом не как бойцы, а как личности, — сказал он, раскладывая на столе рисунки. — Одежда будет простой, но элегантной. Ничего вычурного. Вы должны выглядеть… настоящими. Доступными, но не обычными. Запомните: Цезарь Фликерман — не судья, он — проводник. Он поможет вам, если вы дадите ему материал.

— Какой материал? — спросила Китнисс, глядя на эскиз своего платья — тёмно-серого, с едва заметным мерцанием по краям.

— Эмоции. История. Не бойтесь показать уязвимость. — Цинна говорил неторопливо, веско роняя фразы, — Люди хотят видеть в вас не просто трибутов, они хотят видеть детей, которые боятся, но идут вперёд. Они хотят видеть надежду. Или отчаяние. Всё, что угодно, кроме равнодушия.

Пит слушал, кивая. Он понимал логику. На арене сила решала, выживешь ты или нет. Но до арены решали зрители, а ими двигали чувства. Нужно было дать им повод болеть именно за него. За них.

После ухода Цинны Хэймитч наконец поднялся из кресла и подошёл к ним. Его взгляд был острым, проницательным.

— Забудьте всё, что вы знаете о честности, — сказал он тихо. — Там, на сцене, правда — это то, во что поверят зрители. Вы можете говорить о доме, о семье, о страхах. Можете шутить, можете плакать. Но делайте это так, чтобы это работало на вас. Фликерман будет задавать вопросы, которые кажутся невинными, но каждый из них — это крючок. Не позволяйте ему вытянуть из вас то, что вы не хотите показывать.

— А если я не смогу? — пробормотала Китнисс, глядя в пол.

— Сможешь, — ответил Хэймитч неожиданно мягко. — Потому что у тебя есть причина вернуться. Припомни её, когда будешь там, под лучами софитов. И ты, — он повернулся к Питу, — ты умеешь держать лицо. Но завтра тебе нужно будет его немного приоткрыть. Пусть увидят не просто спокойного парня, а того, кто прячет за этим спокойствием что-то важное.

Пит кивнул. Он уже думал об этом. О том, как сыграть роль, не потеряв себя. Как показать достаточно, чтобы зацепить, и при этом не показать слишком много.

Ночь перед интервью была беспокойной. Пит лежал в темноте, перебирая в голове возможные сценарии. Вспоминал, как в прошлой жизни — той, что казалась теперь сном — он наблюдал за подобными шоу, анализировал приёмы, как участники вызывали симпатию. Тогда это было просто игрой ума. Теперь это была игра на выживание.

Он услышал тихие шаги за дверью, затем скрип — Китнисс вышла в гостиную. Через некоторое время он последовал за ней.

Она сидела у окна, обняв колени, и смотрела на огни Капитолия.

— Не спится? — спросил он, останавливаясь рядом.

Она покачала головой.

— Я не знаю, что говорить. Я не умею… быть интересной.

— Тебе и не нужно, — сказал Пит, прислоняясь к стене. — Просто будь собой. Ты уже интересна. Ты — девушка, которая добровольно пошла на смерть вместо сестры. Это сильнее любой придуманной истории.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на признательность.

— А ты? О чём ты будешь говорить?

Пит задумался.

— О доме. О нашей пекарне. О простых вещах, которые имеют значение. Иногда люди устают от пафоса. Возможно, им захочется чего-то настоящего.

Она кивнула, и некоторое время они молчали, слушая далёкий гул города, который никогда не спит.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказала Китнисс. — Что после завтра ничего уже нельзя будет изменить. Оценки, образ, впечатление — всё останется таким до самого конца.

— Не совсем», — возразил Пит. — На арене всё может измениться. Но да, завтра — это последний шанс повлиять на то, что будет до арены.

Она вздохнула, поднялась.

— Пойду попробую уснуть. Хотя бы на пару часов.

— Удачи, — сказал он, и она ушла, оставив его одного.

Пит остался у окна. Где-то там, в одном из этих сияющих зданий, готовился к завтрашнему шоу Цезарь Фликерман — человек, который умел превращать страх и боль в развлечение. Завтра они станут героями его представления. И от того, как они сыграют свои роли, зависело, станут ли они для зрителей просто номерами… или именами, за которые будут болеть.

Утро началось не с будильника и не с суеты, а с редкой, почти непривычной тишины. Пит проснулся раньше остальных — не потому что выспался, а потому что тело уже привыкло вставать до рассвета, когда впереди ожидалось что-то важное. Он лежал несколько секунд, глядя в потолок апартаментов, где мягкий свет встроенных панелей имитировал утро, и прислушивался к себе: сердце билось ровно, дыхание было спокойным, но под этим спокойствием ощущалась плотная, собранная готовность, та самая, что всегда появлялась перед выходом на публику, перед разговором, который мог изменить расстановку сил.

Интервью.

Не тренировка, не оружие и даже не арена вызывали у него наибольший интерес и напряжение, а именно это — сцена, свет, кресло напротив человека, умеющего вытаскивать из людей то, что им самим кажется давно спрятанным. Пит понимал: сегодня от него потребуется не сила и не ловкость, а точность — в словах, паузах, взглядах, в том, что будет сказано вслух, и в том, что останется между строк.

Он поднялся, тихо, стараясь не шуметь, и прошёл к панорамному окну. Капитолий уже жил своей жизнью — где-то далеко внизу текли люди, сияли экраны, перемигивались вывески, и всё это казалось декорацией, слишком яркой, слишком ухоженной, чтобы быть настоящей. Пит смотрел на город без враждебности, но и без восхищения, отмечая про себя простую мысль: здесь ценят не то, кто ты есть, а то, кем ты кажешься, и насколько удачно этот образ вписывается в общий спектакль.

Он знал, что сегодня ему придётся стать частью этого спектакля — осознанно, без сопротивления, но и без иллюзий.

Когда он отошёл от окна, в соседней комнате послышалось движение. Китнисс проснулась почти так же рано, и это не удивило его: за последние дни он всё чаще замечал, что они начали жить в одном ритме — не по договорённости, а по необходимости. Она вышла в общую зону, всё ещё немного растрёпанная, с тенью недосыпа под глазами, но уже собранная внутренне, как человек, который не может позволить себе расслабиться.

— Доброе утро, — сказала она тихо, будто боялась нарушить хрупкий баланс этого часа.

— Доброе, — ответил Пит, и на секунду их взгляды пересеклись, задержались чуть дольше обычного.

В этом взгляде не было ни вчерашнего огня, ни сцены, ни аплодисментов — только понимание того, что впереди день, который нельзя провалить. Китнисс прошла к кухонному блоку, машинально налила себе воды, и Пит отметил, как аккуратно она держит стакан, как будто даже в мелочах старается сохранять контроль.

Скоро появились и остальные. Эффи, как всегда, была чрезмерно бодрой, словно подпитывалась не сном, а самим ожиданием событий, и её голос заполнил пространство почти сразу. Она говорила о расписании, о времени выезда, о том, что сегодня «особенный день», подчёркивая это интонацией, будто речь шла не об интервью перед всей страной, а о званом приёме. Хэймитч же выглядел противоположностью — помятый, хмурый, с чашкой чего-то подозрительно крепкого в руках, но в его взгляде сквозила та самая трезвость, которую Пит научился ценить: он понимал, что именно сегодня ставки особенно высоки.

— Запомните одно, — сказал Хэймитч, когда разговор ненадолго стих. — Сегодня вы не трибуты. Сегодня вы — история. И если зрители захотят узнать, чем она закончится, у вас появится шанс дожить до финала.

Пит слушал молча, впитывая каждое слово, но в голове у него уже выстраивалась собственная схема. Он не собирался играть роль, которая ему не подходит, и не собирался лгать в открытую — слишком много фальши он видел за свою жизнь, чтобы не знать, как быстро её чувствуют. Его стратегия была проще и сложнее одновременно: говорить правду, но выбирать, какую именно. Хлеб. Дом. Семья. Простые вещи, которые не вызывали подозрений и при этом создавали образ человека, за которого хочется болеть.

Когда стилисты пришли за ними чуть позже, Пит уже был внутренне готов. Он позволял им работать, поправлять, обсуждать, спорить над оттенками и тканями, оставаясь наблюдателем, как и прежде. Китнисс выглядела напряжённой, но сосредоточенной, и он ловил себя на том, что время от времени проверяет её состояние краем взгляда — не из контроля, а из привычки быть рядом.

К середине утра всё было готово. Оставалось только ждать — выхода, света, музыки и кресла напротив Цезаря Фликермана, где слова будут весить не меньше, чем удары на арене.

К вечеру Капитолий словно сменил кожу. Дневная показная деловитость уступила место праздничному возбуждению, и город за окнами транспорта, в котором их везли, переливался огнями, отражениями и движением, будто готовился не к интервью, а к какому-то священному ритуалу. Пит сидел у окна, наблюдая за тем, как улицы постепенно наполняются людьми — нарядными, шумными, слишком счастливыми для события, в основе которого лежала чужая смерть. Он отмечал детали автоматически: плотность толпы, расстояние между кордонами миротворцев, ритм вспышек камер, и всё это складывалось в привычную картину контролируемого хаоса.

Когда машина замедлилась и остановилась, шум ворвался внутрь почти физически. Красная дорожка тянулась вперёд яркой полосой, подсвеченной прожекторами, по обе стороны от неё колыхалась живая стена из людей — они кричали, смеялись, выкрикивали имена, размахивали флажками и какими-то блестящими безделушками. Пит первым вышел из машины и на секунду задержался, протягивая руку Китнисс. Этот жест уже не был импульсом — он стал частью образа, и публика отреагировала мгновенно, взрывом одобрения, будто именно этого и ждала.

Он шёл рядом с ней спокойно, не ускоряя шаг, позволяя камерам поймать нужные ракурсы, позволяя толпе насытиться их присутствием. Китнисс улыбалась чуть скованно, но искренне, и Пит чувствовал, как её напряжение постепенно сменяется сосредоточенностью: здесь, на дорожке, всё было проще — либо ты принимаешь игру, либо тебя сминают. Они принимали.

За кулисами воздух был другим — более плотным, пропитанным техникой, гримом и нервами. Шум зала доходил приглушённо, как через толщу воды, но голос Цезаря Фликермана пробивался отчётливо, уверенно, будто он стоял совсем рядом. Пит слышал, как тот приветствует зрителей, шутит, легко перебрасывается словами с предыдущими трибутами, и отмечал про себя темп, интонации, моменты, где зал смеётся, а где замирает. Он не пытался запомнить каждую фразу — ему было важно уловить ритм.

Ожидание было недолгим, но тянулось странно — словно время решило проверить их на терпение. Когда ассистент наконец появился и жестом пригласил их вперёд, Пит почувствовал, как Китнисс чуть напряглась, и снова оказался рядом — не впереди и не позади, а ровно там, где нужно.

Выход на сцену был ослепительным. Свет ударил сразу, без переходов, и зал раскрылся перед ними волной лиц, цвета и звука. Аплодисменты накрыли, но Пит не позволил себе остановиться — он шёл прямо к креслам, уверенно, но без вызова, чувствуя, как сцена подстраивается под их движение. Китнисс шла рядом, и в этот момент они выглядели именно так, как их хотели видеть: единым целым.

Цезарь поднялся им навстречу с широкой, почти искренней улыбкой. Он был ярким, как всегда — идеальный костюм, безупречная причёска, движения отточены до автоматизма, но взгляд цепкий, внимательный, слишком живой для простого шоумена.

— Дамы и господа, — протянул он, разводя руки, — наши огненные гости из Дистрикта двенадцать!

Пит пожал ему руку первым — крепко, но не доминирующе, глядя прямо в глаза, и уловил мгновенную оценку, вспышку интереса, которую Цезарь тут же спрятал за улыбкой. Затем он чуть отступил, давая Китнисс возможность поздороваться, и только после этого они заняли свои места.

Пит сел, выпрямился, положил руки на колени и позволил себе короткий вдох.