Голодные игры: Контракт Уика

Глава 12

Цезарь Фликерманн устроился в своём кресле с тем особым видом человека, который чувствует себя хозяином любой сцены, но при этом искренне наслаждается гостями. Он чуть наклонился вперёд, словно собирался не вести интервью, а завести дружеский разговор за бокалом чего-нибудь крепкого, и зал тут же притих — публика любила этот момент мнимой близости.

— Ну что ж, — начал Цезарь, сияя улыбкой, — Дистрикт двенадцать. Признаюсь честно, в этом году вы заставили говорить о себе раньше, чем кто бы то ни было ожидал. — Он повернулся к Китнисс. — Китнисс Эвердин. Девушка, которая добровольно шагнула вперёд ради своей сестры. Это… — он сделал театральную паузу, — поступок, который трудно забыть. Скажи мне, что ты чувствовала в тот момент?

Китнисс чуть напряглась, и Пит заметил, как она выпрямила спину — не для публики, а словно для себя самой.

— Я не думала, — ответила она честно. — Я просто знала, что не могу позволить Прим пойти туда. Всё остальное… не имело значения.

Зал отозвался одобрительным гулом. Цезарь кивнул, будто именно этого и ждал.

— Вот она, настоящая искренность, — сказал он мягче. — Не стратегия, не расчёт, а чистый порыв. — Он повернулся к Питу. — А ты, Пит? Ты выглядел… необычайно спокойным в тот момент. Что происходило у тебя в голове?

Пит почувствовал, как внимание прожекторов сместилось, но не позволил себе ни суеты, ни поспешности. Он улыбнулся едва заметно — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

— Я подумал, что храбрость бывает разной, — сказал он спокойно. — Иногда она громкая. А иногда — такая, что не нуждается в словах. Китнисс… она из второй категории.

Это было коротко, но он увидел, как Китнисс бросила на него быстрый взгляд — благодарный, удивлённый, чуть смущённый. Цезарь довольно хлопнул ладонями.

— Великолепно! — воскликнул он. — Вот за такие моменты публика вас и полюбила. — Он снова обратился к Китнисс. — Скажи, Китнисс, многие считают тебя суровой, даже закрытой. А теперь мы видим девушку, способную на невероятную самоотдачу. Какая ты на самом деле?

Китнисс пожала плечами — жест был неловким, почти подростковым, и именно поэтому зал отреагировал смехом и теплом.

— Я… обычная, — сказала она. — Я просто стараюсь выжить. И заботиться о тех, кто рядом.

— Скромность тоже оружие, — заметил Цезарь с подмигиванием. — Но не всё оружие нужно демонстрировать сразу.

Пит уловил, как разговор начинает чуть терять живость — Китнисс отвечала честно, но односложно, и зал постепенно ждал чего-то ещё. Он наклонился вперёд ровно на долю секунды раньше, чем Цезарь успел бы сменить тему.

— Она ещё и отличный стрелок, — добавил Пит как бы между делом. — Просто не любит хвастаться.

Китнисс резко повернулась к нему.

— Пит…

— Что? — он пожал плечами, невинно. — Это правда.

Смех прокатился по залу, напряжение рассеялось, и Цезарь тут же подхватил момент.

— Ах вот оно что! — оживился он. — Значит, в нашем огненном дуэте есть и скрытые таланты. — Он посмотрел на Китнисс с заговорщическим видом. — Думаю, зрителям будет интересно увидеть это в действии. Хотя — нам ведь и так уже доступны некоторые кадры с недавних тренировок, которые мы обсудили на прошлой неделе.

Китнисс вздохнула, но уголки её губ дрогнули.

— Возможно, придется повторить демонстрацию, — сказала она. — Если будет необходимость.

Цезарь довольно откинулся в кресле, явно удовлетворённый тем, как складывается беседа.

— Что ж, — подытожил он, — Дистрикт двенадцать подарил нам не просто трибутов, а историю. Историю о верности, тихой силе и… — он бросил взгляд на Пита, — неожиданной глубине.

Цезарь, явно уловив настроение зала, мягко сменил направление разговора, не теряя ни темпа, ни той доверительной интонации, за которую его так любили.

— Китнисс, — сказал он, наклоняясь ближе, будто собирался поделиться секретом, — мы уже знаем, что ты смелая и решительная. Но зрители хотят понять тебя чуть глубже. Расскажи нам о семье. О тех, ради кого ты здесь.

Китнисс на мгновение опустила взгляд, и Пит заметил, как её пальцы сжались на подлокотнике кресла. Это не было привычной для нее ситуацией — говорить о чем-то очень личном на столь широкую аудиторию, но и избегать вопросов она не собиралась.

— У меня есть мама и младшая сестра, — начала она, чуть тише, чем прежде. — После смерти отца… многое изменилось. Нам пришлось учиться выживать. Не в переносном смысле. По-настоящему.

В зале стало тише. Цезарь не перебивал — редкий для него жест уважения.

— Я начала охотиться, — продолжила Китнисс. — Сначала ради еды. Потом… это стало чем-то вроде привычки. Лес не задаёт вопросов. Он либо принимает тебя, либо нет.

— Вот это звучит почти поэтично, — улыбнулся Цезарь. — И опасно. — Он приподнял брови. — Значит, все эти разговоры о твоей меткости — не просто слухи, и не счастливая случайность?

Китнисс пожала плечами.

— Я стреляю, потому что иначе было нельзя. Если промахнёшься — семья останется голодной.

— Ах, — протянул Цезарь с показным вздохом, — суровая романтика Дистрикта двенадцать. — Он бросил быстрый взгляд на Пита. — Должен сказать, юноша, кому бы ни досталось сердце этой девушки… ему очень повезёт. С такой-то защитницей.

Зал отреагировал смехом и одобрительным гулом. Китнисс вспыхнула, почти сразу, и повернулась к Питу с возмущённым взглядом, словно он был соучастником этого намёка.

Пит чуть наклонил голову и позволил себе короткую, спокойную улыбку.

— И правда, — сказал он ровно, — ей не нужен защитник. Она и так справляется.

Цезарь хлопнул в ладоши, явно наслаждаясь моментом.

— О, вот это ответ! — воскликнул он. — Скромный, но… многообещающий. — Он снова повернулся к Китнисс. — Значит, охота, семья, ответственность с ранних лет. Скажи честно — ты боишься арены?

Китнисс задумалась на секунду, и Пит понял, что она сейчас скажет правду — не ту, что красиво звучит, а ту, что есть.

— Да, — ответила она просто. — Но страх — не причина отступать.

Эти слова зал встретил уже без смеха. Аплодисменты были другими — более собранными, более внимательными. Пит уловил этот сдвиг и понял: именно такие моменты цепляют публику сильнее всего.

Он снова ничего не добавил — не потому, что нечего было сказать, а потому, что Китнисс сейчас не нуждалась в подсказках. Она была собой.

А это, как он уже понял, в Капитолии ценили дороже любых эффектных речей.

Цезарь, выдержав короткую паузу, позволил вниманию зала естественно перетечь к Питу. Он повернулся к нему всем корпусом, словно только сейчас по-настоящему заметил, и улыбка его стала чуть мягче, почти доверительной.

— Пит Мэлларк, — произнёс он с расстановкой. — До этого момента ты был… как бы на полшага в тени. Но публика любит тихие сюрпризы. Расскажи нам о себе. О твоей жизни до всего этого.

Пит не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть ровно настолько, чтобы это выглядело не как заминка, а как вдумчивость. Затем слегка выпрямился в кресле и заговорил спокойно, без нажима, словно отвечал не всей стране, а одному человеку напротив.

— Я вырос в пекарне, — сказал он. — Это место, где всегда жарко, шумно и пахнет хлебом. Моя семья занимается этим столько, сколько я себя помню. Работа начинается рано и заканчивается поздно… но если всё сделать правильно, к утру у людей будет еда.

Зал слушал внимательно. Даже Цезарь на мгновение перестал играть — только кивал, поощряя продолжение.

— У меня два брата, — продолжил Пит. — Они всегда были сильнее меня, быстрее. Я… больше помогал с тестом, с формами, с тем, чтобы хлеб не подгорел. — Он сделал короткую паузу и добавил с едва заметной улыбкой: — Это, знаете ли, тоже требует терпения.

Цезарь тихо рассмеялся, подхватывая интонацию.

— Терпение — недооценённое качество, — заметил он. — Особенно здесь. — Он прищурился. — А скажи мне, Пит, есть ли что-то… что ты будешь вспоминать на арене чаще всего?

Пит на секунду опустил взгляд, будто разглядывал собственные ладони, привыкшие к муке и теплу печей.

— Дом, — ответил он просто. — Утро. Когда ещё темно, а печи уже работают. И ты знаешь, что люди придут. Что ты нужен.

Кто-то в зале тихо ахнул. Цезарь прижал ладонь к груди с нарочитым драматизмом.

— Вот это удар ниже пояса, — сказал он. — Простой, честный… и очень опасный для наших сердец. — Он перевёл взгляд на Китнисс. — Похоже, в вашем дистрикте умеют делать не только хлеб, но и людей, за которых хочется переживать.

Пит бросил на Китнисс короткий взгляд — тёплый, почти незаметный для публики, — и та ответила ему лёгким кивком. Не как трибут, а как человек, который услышал что-то важное.

— Последний вопрос, — сказал Цезарь, наклоняясь вперёд. — Если бы ты мог выбрать одно слово, которое описывает тебя… какое бы это было?

Пит задумался ровно на секунду.

— Надёжность, — ответил он.

Цезарь замер, затем медленно расплылся в улыбке.

— Что ж, — произнёс он, обращаясь к залу, — запомните это слово. Потому что, как показывает практика, именно такие люди меняют ход Игр.

Аплодисменты накрыли сцену плотной волной, и Пит позволил себе короткий выдох. Он сказал ровно столько, сколько нужно — не больше и не меньше.

И, судя по лицам в зале, этого оказалось достаточно.

Цезарь, позволив аплодисментам постепенно стихнуть, откинулся в кресле и посмотрел на них уже не как ведущий, а как внимательный, чуть лукавый наблюдатель. Он сцепил пальцы, наклонил голову набок и улыбнулся той самой улыбкой, которая обычно означала: сейчас разговор свернёт туда, где становится особенно интересно.

— Знаете, — начал он неспешно, словно размышляя вслух, — за годы работы я видел немало пар трибутов. Одни держатся рядом из страха. Другие — из расчёта. Третьи — потому что так велит наставник. — Он сделал паузу и обвёл их взглядом. — Но вы двое… выглядите иначе.

Пит не шевельнулся, но внутренне отметил смену вектора. Вот оно.

— Переплетённые руки на церемонии, — продолжал Цезарь, — слаженность на тренировках, где вы почти не переглядываетесь, но всегда знаете, где находится другой. — Он усмехнулся. — И, конечно, моменты, когда один из вас будто инстинктивно прикрывает второго. Пит — ты делаешь шаг вперёд, когда ситуация накаляется. Китнисс — ты берёшь на себя первый взгляд, первый удар, первое внимание. Это… — он развёл руками, — либо идеальная координация, либо нечто большее.

Зал зашептался. Китнисс заметно напряглась, её плечи слегка поднялись, как у человека, готового защищаться. Пит уловил это движение и, не глядя на неё, слегка повернулся в её сторону — жест почти незаметный, но считываемый.

— Мы просто стараемся не мешать друг другу, — сказала Китнисс сухо. — На арене это важно.

— Безусловно, — легко согласился Цезарь. — Но публика, знаешь ли, любит детали. — Он посмотрел на Пита. — А ты что скажешь? Это просто стратегия?

Пит выдержал паузу. Не слишком длинную — ровно такую, чтобы зрители успели наклониться вперёд. Он посмотрел на Цезаря, потом — на зал, и только потом перевёл взгляд на Китнисс. В этом взгляде не было театральности, только спокойная, честная сосредоточенность.

— Мы выросли в одном дистрикте, — сказал он. — В месте, где выживание редко бывает одиночным делом. Там ты либо учишься прикрывать тех, кто рядом, либо остаёшься один.

Он снова посмотрел на Китнисс.

— Китнисс привыкла действовать первой. Это её сила. А я… — он чуть пожал плечами, — предпочитаю следить, чтобы после этого ей не пришлось расплачиваться в одиночку.

Тишина в зале стала почти ощутимой. Цезарь медленно выдохнул, явно наслаждаясь моментом.

— Как же это… красиво сформулировано, — сказал он мягко. — Осторожно, Пит. С такими словами можно заработать не только спонсоров, но и фанатов.

Китнисс посмотрела на него с явным замешательством — в её взгляде смешались раздражение, смущение и что-то ещё, менее определимое. Она открыла рот, словно собираясь что-то возразить, но в итоге только выдохнула.

— Мы не играем, — сказала она наконец. — Мы просто… делаем то, что должны.

Цезарь улыбнулся шире.

— Конечно, конечно, — сказал он примиряюще. — А публика пусть сама решит, как это называть.

Аплодисменты вспыхнули снова — уже другими, более личными.

Дальнейшая часть беседы текла уже мягче, свободнее, будто напряжение, накопленное в начале, нашло выход и рассеялось в зале вместе с аплодисментами. Цезарь умело удерживал этот баланс — не загонял их в угол прямыми вопросами, но и не отпускал слишком далеко, перебрасываясь темами легко и непринуждённо, как человек, который знает: зрителю важно не содержание, а ощущение близости.

Он спрашивал о мелочах — о том, что они любят есть, когда нет нужды экономить каждый кусок, о том, что каждый из них делает, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей. Китнисс отвечала просто и прямо: лес, тишина, возможность побыть одной. Пит добавлял короткие реплики — про тесто, которое успокаивает, если вымешивать его достаточно долго, про рисунки на глазури, которые он иногда делал просто ради формы, а не ради продажи. Эти ответы не вызывали взрыва эмоций, но создавали ощущение цельности, как будто за громкими образами трибутов проступали живые, узнаваемые люди.

Цезарь пару раз пытался вытянуть из них «скрытые таланты», делая вид, что ищет повод для шутки, и находил его — то в неожиданной сухости Китнисс, то в спокойном, почти ироничном тоне Пита. Зал смеялся, реагировал, но уже не так шумно, скорее внимательно, словно зрители не хотели упустить ни одной детали.

Постепенно разговор сам собой подошёл к концу. Цезарь подвёл итог красиво, с присущей ему театральной теплотой, поблагодарил их, встал, пожал руки и ещё раз обвёл взглядом зал, будто предлагая всем запомнить эту пару именно такой — не как будущих участников бойни, а как людей, у которых есть прошлое и, возможно, будущее.

За кулисами свет стал мягче, шум — глуше, а усталость навалилась почти сразу, стоило только покинуть сцену. Пит шёл рядом с Китнисс молча, давая ей пространство переварить произошедшее. В машине, которая везла их обратно в апартаменты, они оба смотрели в окна, где огни Капитолия проносились мимо, отражаясь в стекле размытыми полосами.

Интервью закончилось.

И теперь, когда слова были сказаны, а образы — сформированы, оставалось только ждать, какие из них приживутся в умах зрителей.

Вечером апартаменты притихли. Эйфория после интервью окончательно сошла на нет, оставив после себя вязкую усталость и напряжённое ожидание. Пит сидел на краю дивана, сцепив пальцы, и смотрел, как Хэймитч наливает себе ещё один стакан. На этот раз он не тянул время — ни язвительных замечаний, ни привычной ленцы. Лицо у него было собранным, почти жёстким.

— Ладно, — сказал он, обводя взглядом Пита и Китнисс. — Давайте поговорим о том, как вы выйдете на арену по-настоящему.

Он опёрся на стол, наклонившись вперёд.

— Ландшафт неизвестен. Климат — тоже. Это может быть лес, пустыня, болото, снег. Может быть жара, от которой мозги закипают, или холод, который медленно убивает. До последней секунды вы этого не узнаете, так что строить конкретные планы бессмысленно.

Пит отметил про себя, как спокойно звучит его голос. Это было хуже, чем крик.

— Но, — продолжил Хэймитч, — есть вещи, которые не меняются. Всегда. Вы очнётесь вокруг основного лагеря. Все — на одинаковом расстоянии от центра. Никто не ближе и не дальше. И в центре будет Рог изобилия.

Он сделал паузу, будто давая им время представить это.

— Там — больше всего припасов. Оружие, еда, инструменты, иногда медикаменты. И там же — больше всего людей. Самых быстрых, самых сильных и самых отчаянных. Первые минуты — самые смертоносные за всё время Игр.

Китнисс чуть заметно напряглась. Пит краем глаза уловил это и остался неподвижен.

— Важно понимать, — сказал Хэймитч, — что снаряжение будет не только в центре. Часть вещей всегда размещают на отдалении. Меньше, проще, но шанс выжить с ними выше, если вы не собираетесь играть в героев.

Он посмотрел прямо на Пита.

— Если ты не уверен, что можешь добраться до центра и уйти оттуда живым — не лезь. Ни за что. Лучше пустые руки и дыхание в груди, чем нож под рёбра.

Потом перевёл взгляд на Китнисс.

— Ты — стрелок. Тебе важнее дистанция и обзор, а не эффектный старт. Помни об этом, даже если вокруг будет хаос.

Хэймитч выпрямился и сделал глоток.

— Первое правило: не замирайте. Стоять на месте — значит стать мишенью. Второе: не ввязывайтесь в драку в первые минуты, если это не вопрос жизни и смерти. Третье: следите друг за другом, но не ценой собственной головы. Командная работа — это плюс, пока она не превращается в обузу.

Он усмехнулся, но без привычного веселья.

— И последнее. Не думайте, что центр — единственный шанс. Многие выигрывали, даже не приближаясь к Рогу изобилия. И многие умирали там, уверенные, что без него им не выжить.

Наступила тишина. Пит чувствовал, как слова оседают где-то внутри, складываясь в тяжёлую, но ясную картину. Это был не план — скорее набор якорей, за которые можно было ухватиться в первые секунды паники.

— Сначала нужно выжить, — сказал Хэймитч, отставляя стакан. — Дальше — только вы. И ваши головы. Берегите их.

Наступило неловкое молчание. Китнисс нарушила тишину первой. Она сидела, поджав ноги, и смотрела куда-то в пол, словно собиралась с силами.

— Хэймитч… — её голос прозвучал тише обычного. — В конце ведь должен выжить только один.

Она подняла глаза — посмотрела прямо, волнуясь.

— Но нас двое. Что нам делать, если… если дойдёт до этого?

В комнате повисло напряжение, густое, почти осязаемое. Пит не повернул головы, но чувствовал, как этот вопрос ударил и по нему — коротко, точно, без предупреждения.

Хэймитч не ответил сразу. Он потер переносицу, будто отгоняя усталость, и только потом заговорил:

— До «этого» ещё нужно дожить, — сказал он сухо. — Большинство не доходит и до первой ночи. Так что не забегайте вперёд.

Китнисс сжала губы, но не отвела взгляда.

— Если окажетесь рядом, — продолжил он уже спокойнее, — помогайте друг другу. Делитесь информацией, прикрывайте спины, принимайте решения вместе. Два человека, которые действуют как одно целое, живут дольше, чем одиночки. Это простая математика.

Он посмотрел на них обоих, по очереди.

— Если же вас раскидает далеко… — Хэймитч пожал плечами. — Тогда каждый сам за себя. Без истерик и геройства. Выживает тот, кто думает, а не тот, кто пытается быть правильным.

Китнисс выдохнула, словно ей дали не ответ, а временную передышку.

— То есть… — начала она.

— То есть, — перебил Хэймитч, — сейчас ваша задача не в том, чтобы решить, кто останется последним. А в том, чтобы увеличить шансы на то, что у вас вообще будет выбор.

Пит наконец повернулся к Китнисс. Их взгляды встретились — коротко, но этого было достаточно. В её глазах всё ещё был страх, но теперь к нему примешивалась решимость. Он ничего не сказал, лишь едва заметно кивнул, как будто подтверждая: если будем рядом — не отпущу.

Хэймитч хмыкнул, наблюдая за этим.

— Вот и хорошо, — бросил он. — Значит, хоть кто-то здесь слушает.