Голодные игры: Контракт Уика

Глава 6

Решение оформилось почти незаметно, без внутренней борьбы и без лишних слов. Пит понял, что Хэймитч был прав не во всём, но прав в главном: на арене близость становится слабым местом, уязвимостью, за которую мир хватает без колебаний. Это не означало, что он перестал чувствовать или сочувствовать, и уж точно не означало, что он стал холодным и равнодушным. Он просто сделал выбор держать дистанцию, не позволять себе привязываться сильнее, чем это уже произошло, и не давать окружающим поводов заглянуть слишком глубоко внутрь. Снаружи это выглядело как спокойствие и вежливость, внутри — как аккуратно выстроенная стена, возведённая не из страха, а из расчёта.

Следующие десять дней пролетели так, будто их сжали в плотный комок и выбросили из календаря. Поезд двигался дальше по стране, останавливаясь в каждом дистрикте, и каждый раз повторялся один и тот же ритуал — платформа, выстроенные ряды, речь ведущего, напряжённая тишина и имена, после которых чьи-то жизни необратимо менялись. Пит смотрел эти Жатвы издалека — иногда через окна поезда, иногда через экраны в общих вагонах, — и со временем поймал себя на том, что воспринимает их не как отдельные трагедии, а как части одного большого, отлаженного механизма. Десять дистриктов, десять церемоний, новые лица, которые на мгновение оказывались в центре внимания, прежде чем исчезнуть за дверями вагонов и коридоров.

Каждый день приносил новые образы и новые детали, и Пит впитывал их почти автоматически. Он отмечал различия в организации, в количестве миротворцев, в поведении людей, в интонациях ведущих, словно собирал карту Панема не по официальным описаниям, а по живым реакциям тех, кто в нём жил. Где-то толпа была громкой и шумной, где-то — глухо молчаливой; где-то трибутов провожали криками, где-то — опущенными взглядами. И чем больше он видел, тем яснее становилось: правила были одни и те же, но цена, которую за них платили, сильно различалась.

Жатвы в Дистриктах 1, 2 и 4 резко отличались от остальных: там почти сразу вперёд выходили добровольцы — самые подготовленные юноши и девушки, тренировавшиеся с детства и уверенные в собственных шансах. Для них участие в Голодных играх воспринималось не как приговор, а как честь и возможность подтвердить статус, оправдать ожидания и принести славу своему дому.

Сами эти дистрикты считались наиболее благополучными в Панеме: лучшее снабжение, развитая инфраструктура, доступ к тренировкам и покровительство Капитолия формировали совсем иное отношение к Играм. Там страх уступал месту амбициям, а выбор — пусть и жестокий по своей сути — выглядел осознанным, почти праздничным, что особенно резко контрастировало с молчаливым отчаянием бедных дистриктов, где имён из шаров старались не слышать вовсе.

Трибуты из Дистриктов 1, 2 и 4 держались иначе — уверенно, почти демонстративно, словно поезд был не транспортом к смерти, а частью давно спланированного маршрута. Они шутили между собой, открыто обсуждали тренировки, оружие, шансы, не понижая голос даже в присутствии миротворцев. Для них Жатва была не трагедией, а отбором, а Игры — возможностью. Пит видел это по тому, как они двигались, как оценивали окружающих, не скрывая взглядов, и как легко принимали внимание камер.

Остальные трибуты терялись на их фоне, и Пит понимал, что это не случайно. Добровольцы знали, как занять пространство, как заставить остальных чувствовать себя слабее ещё до начала Игр. Они были опасны не только навыками, но и уверенностью в том, что арена — их территория. И, наблюдая за ними, Пит всё яснее осознавал: именно с ними придётся считаться в первую очередь, потому что для этих людей Игры начинались задолго до первого сигнала.

Эти дни прошли на одном дыхании ещё и потому, что у него почти не оставалось времени на бесполезные размышления. Утро начиналось с тренировок — коротких, но регулярных, приспособленных к тесному пространству поезда, днём следовали перемещения, инструкции, редкие разговоры, вечером — трансляции и усталость, которая накрывала быстро и без предупреждения. Пит держался чуть в стороне, достаточно вежливо, чтобы не выглядеть отчуждённым, и достаточно закрыто, чтобы не втягиваться в лишние связи. Это было непросто, но с каждым днём становилось легче, как будто он входил в режим, знакомый ему из другой жизни: наблюдать, запоминать, готовиться и ждать момента, когда придётся действовать по-настоящему.

К концу пути, когда поезд наконец взял курс на Капитолий, у Пита в голове уже сложилась примерная картина остальных трибутов — не по именам и не по историям, а по манере держаться, по взглядам, по тому, как именно каждый оказался на этом месте. Большинство были выбраны так же, как и он сам: случай, страх, чужое имя, вытянутое из шара. Они выглядели по-разному — кто-то растерянным, кто-то показательно спокойным, — но всех их — помимо добровольцев — объединяло одно: никто из них не собирался здесь быть.

Прошло почти две недели с той самой жатвы в Дистрикт 12, и поезд, который всё это время казался чем-то средним между убежищем и клеткой, наконец начал замедлять ход.

Капитолий возник не сразу, не резким ударом по глазам, а постепенно, слоями, как если бы реальность сама не решалась сразу вывалить на него всё своё великолепие. Сначала появились дороги — широкие, гладкие, идеально ровные, с разметкой такой чёткой, будто её обновляли каждое утро. Затем — здания, высокие, странной формы, словно архитекторы здесь соревновались не в прочности, а в смелости фантазии, и никто никогда не говорил им слова «слишком». Стекло, металл, камень — всё сверкало, переливалось, отражало свет под такими углами, что казалось, будто сам воздух здесь дороже и чище, чем в любом дистрикте.

Когда поезд окончательно въехал в город, Пит ощутил это почти физически — как давление, как плотность пространства вокруг. Капитолий не просто существовал; он доминировал, нависал, демонстрировал себя без стеснения и меры. Улицы были заполнены людьми, и эти люди сами казались частью декора: яркие волосы неестественных цветов, лица, изменённые косметикой и хирургией до почти театральной выразительности, одежда, которая в Дистрикте 12 выглядела бы безумием, а здесь воспринималась как повседневная норма.

Пит ловил себя на том, что не может перестать смотреть. Не потому, что ему нравилось — скорее потому, что разум отчаянно пытался всё это классифицировать, разложить по полкам, понять, как именно общество пришло к тому, что подобная роскошь стала не исключением, а фоном. Он вспоминал рассказы, которые читал и слышал: о том, что Капитолий живёт за счёт дистриктов, что его сытость — это чья-то хроническая нехватка, что каждый блеск здесь имеет цену, выплаченную где-то далеко, в угле, в шахте, в поле. Но одно дело — знать это абстрактно, и совсем другое — видеть своими глазами.

Сам вокзал Капитолия напоминал скорее дворец, чем транспортный узел: высокие потолки, изогнутые арки, светильники, которые больше походили на произведения искусства, чем на источники света. Воздух был тёплым, насыщенным запахами — сладкими, пряными, искусственными, и Пит вдруг осознал, что за всё время пути отвык от подобного изобилия ощущений. В Дистрикте 12 мир был сдержанным, тусклым, экономным даже в мелочах; здесь же всё кричало о достатке, о власти, о том, что ограничений не существует в принципе.

Он украдкой взглянул на Китнисс и Хэймитча, на других трибутов, выходящих из своих вагонов, и понял, что Капитолий действует на всех по-разному. Кто-то расправлял плечи, будто считал это место ареной возможностей, кто-то замыкался в себе, оглушённый масштабом и чуждостью происходящего. Сам Пит ощущал странную смесь — холодную собранность и тихое, профессиональное любопытство. Если он действительно хотел понять устройство этого государства, если хотел разобраться, как и почему мир выглядит именно так, то Капитолий был ключом, сердцем всей системы.

Их заселение в Капитолии прошло так гладко и выверенно, что Питу на мгновение показалось, будто он стал частью хорошо отрепетированного спектакля, где каждый жест, каждая улыбка и каждая открывающаяся дверь заранее предусмотрены сценаристом. Их встретили ещё на платформе — люди в безупречной форме, вежливые до холодной безличности, говорившие мягкими голосами и ни на секунду не терявшие контроля над происходящим, — и почти сразу разделили по лифтам, которые уносили трибутов вверх с такой скоростью и плавностью, что закладывало уши.

Апартаменты оказались расположены в одной из башен, возвышавшихся над городом, и Пит понял это не по номеру этажа, а по виду из панорамных окон, за которыми Капитолий расстилался как живой, пульсирующий организм. Комнаты были огромными, чрезмерно просторными по меркам любого дистрикта, с мягкими диванами, стенами, меняющими оттенок в зависимости от освещения, и технологиями, назначение которых он мог лишь угадывать. Всё здесь словно подталкивало к мысли, что комфорт — это не роскошь, а базовое состояние, и что если ты его не принимаешь, проблема явно в тебе, а не в системе.

Хэймитч появился позже, уже заметно протрезвевший, но всё ещё с тем усталым выражением лица человека, который слишком хорошо знает, чем всё закончится. Он коротко бросил, что времени на адаптацию у них нет, и что уже завтра начнутся тренировки, а затем ушёл, оставив Пита и Китнисс наедине с тишиной и видом города, который сиял даже ночью, словно не признавал темноту как таковую.

Тренировочный комплекс оказался ещё одним слоем этого мира, тщательно скрывающим свою истинную цель за оболочкой удобства и рациональности. Огромный зал, разделённый на секции, каждая из которых имитировала отдельный навык или среду, встретил их ровным гулом голосов, металлическим звоном оружия и постоянным ощущением наблюдения. Он видел станции с холодным оружием, где трибуты из карьерных дистриктов двигались с показной уверенностью, словно уже находились на арене; зоны с растениями и ловушками, где другие пытались вспомнить всё, что знали о выживании; секции для рукопашного боя, наполненные сдержанной агрессией. И над всем этим — экраны, балконы, стеклянные перегородки, за которыми могли в любой момент появиться распорядители Игр или потенциальные спонсоры, оценивающие не только навыки, но и поведение.

Пит медленно двигался вдоль стоек с оружием, не спеша и не задерживаясь слишком надолго ни у одного вида, словно просто разглядывал витрину, а не мысленно прокручивал сценарии будущих смертей. Металл поблёскивал под ровным светом ламп, древки были идеально выструганы, тетивы — натянуты с выверенной аккуратностью, и во всём этом чувствовалась та самая капитолийская педантичность, когда даже орудия убийства должны выглядеть эстетично и аккуратно, как часть выставки.

Он остановился у стойки с мечами и копьями, позволив взгляду скользнуть по длинным лезвиям, по тяжести форм, по тому, как многие трибуты уже мысленно примеряли их к себе, проверяли баланс, делали пробные выпады, стараясь выглядеть уверенно и опасно. Пит отметил это почти равнодушно, потому что на ближней и средней дистанции подобная бравада не вызывала у него ни тревоги, ни уважения; он видел в этих движениях слишком много лишнего, слишком много желания напугать, а не выжить. Идея о том, что кто-то сможет навязать ему бой на удобных для себя условиях, казалась ему маловероятной, почти наивной, потому что сила без контроля и скорости — это не преимущество, а уязвимость, заметная даже непрофессионалу.

Ножи он осматривал внимательнее, позволив пальцам коснуться рукояти одного из них, ощущая баланс и холод металла, но даже здесь его мысли оставались спокойными. Он не сомневался, что на такой дистанции большинство соперников будет действовать импульсивно, полагаясь на страх или ярость, тогда как он воспринимал ближний бой как пространство, где ошибки читаются быстрее, чем совершаются.

Лишь подойдя к стойкам с дальнобойным оружием, Пит впервые ощутил не тревогу, а сосредоточенность и внутреннюю настороженность, ту самую, которую он привык уважать. Луки, арбалеты, метательные копья — всё, что позволяло убивать, не подпуская цель близко, автоматически попадало в категорию реальной угрозы. Дистанция стирала преимущество реакции и опыта, превращая бой в вопрос секунды, угла и удачи, а значит — в фактор, который невозможно полностью контролировать.

На ближней и средней дистанции он не воспринимал остальных как серьёзную угрозу — не из самоуверенности, а из расчёта, основанного на том, как люди двигаются, дышат и теряются, когда что-то идёт не по плану. Он отошёл от стоек, оставив оружие за спиной, и подумал, что арена будет куда честнее этих аккуратных рядов. Там металл заржавеет, древки сломаются, а уверенность рассыплется первой. И именно в этом, как ни странно, он чувствовал себя почти спокойно.

Куда больше, чем ряды оружия и самоуверенные лица других трибутов, Пита — а вместе с ним и ту холодную, внимательную часть сознания, что принадлежала Джону, — тревожило совсем иное. Не человек. Не клинок. Не сила чужих рук. А то, что не думает, не колеблется и не поддаётся запугиванию. Природа арены — искусственная, выведенная, рассчитанная на зрелище, — вызывала у него куда более серьёзные опасения, чем любой из присутствующих здесь подростков.

Он слишком хорошо понимал, что человек всегда допускает ошибку: переоценивает себя, недооценивает противника, действует на эмоциях. С природой всё иначе. Генномодифицированные животные, насекомые, растения не совершают ошибок в человеческом понимании этого слова. Они просто делают то, для чего были созданы, и делают это до конца. Яд не сомневается. Когти не колеблются. Растение не думает, прежде чем обжечь, уколоть или парализовать.

После беглого, почти формального осмотра оружия Пит практически перестал возвращаться к этим стойкам. Он сделал выводы и счёл тему закрытой. Вместо этого он всё чаще задерживался в зонах с учебными материалами, голограммами, экранами и симуляциями, посвящёнными флоре и фауне арен прошлых лет. Именно там, в этом внешне скучном и неприметном уголке тренировочного комплекса, он проводил большую часть времени, словно случайно, словно просто из любопытства.

Он изучал растения с внимательностью человека, который знает, что ошибка в названии может стоить жизни. Листья с глянцевым блеском, означающим ядовитый сок. Ягоды слишком яркого цвета. Лозы, реагирующие на тепло тела. Цветы, раскрывающиеся только ночью и выпускающие споры, вызывающие галлюцинации или сон. Он не пытался запомнить всё подряд — вместо этого искал закономерности, общие признаки опасности, повторяющиеся решения гейм-мейкеров, которым, как и любым создателям, свойственно использовать удачные идеи снова и снова.

Животные интересовали его не меньше. Он смотрел записи атак мутантов, анализировал скорость, повадки, реакцию на звук и движение, отмечал, какие из них действуют стаями, а какие — поодиночке, какие реагируют на страх, а какие — на бегство. Особенно настораживали те, в чьём поведении угадывались элементы целенаправленности, почти интеллекта, потому что такие существа редко бывают просто декорацией.

Насекомые же вызывали у него почти профессиональную настороженность. Маленькие, быстрые, часто незаметные до момента укуса, они были идеальным оружием арены. Рой, яд, паразиты, откладывающие личинки под кожу — всё это не требовало силы или навыков от жертвы, только одного неверного шага. И именно это делало их особенно опасными.

Так прошли два дня. Пит почти не участвовал в демонстративных тренировках, не привлекал к себе внимания и не стремился впечатлить наблюдателей. Он сидел, стоял, перемещался между экранами, впитывая информацию, сопоставляя, откладывая в памяти не факты, а принципы. Он знал: оружие можно выбить из рук, человека можно перехитрить или переждать, а вот незнание — убивает тихо и без аплодисментов.

И чем больше он узнавал об этих существах и растениях, тем яснее становилось простое, неприятное правило арены: здесь опасность не всегда имеет лицо. Чаще всего она просто ждёт, пока ты сделаешь шаг не туда.

*** Китнисс Эвердин, если брать в рассчет то, как ее внешность описана в книге.