Год урожая 3

Глава 4

Третья посевная.

Первая — в семьдесят девятом — была разведкой: я не знал людей, не знал землю, не знал, что такое «сеять по Курску». Сеяли на ощупь, на нервах, на Крюковской тетрадке и кузьмичёвском упрямстве. Получилось — двадцать два в среднем. Не рекорд, но для колхоза, который до меня давал пятнадцать, — прорыв.

Вторая — в восьмидесятом — была войной: встречный план, три бригады на подряде, четыреста гектаров залежей, новый коровник, ОБХСС на хвосте и Фетисов в засаде. Получилось — двадцать восемь в среднем, тридцать у Кузьмича. Два Красных Знамени подряд. Встречный план — сто восемь процентов.

Третья — должна была стать системой.

Не подвигом, не рывком, не «а давайте попробуем» — а работающей машиной, которая даёт результат не потому, что люди надрываются, а потому, что процесс выстроен. В «ЮгАгро» это называлось «переход от ручного управления к операционной модели». Здесь — просто «третий год, мужики знают, что делать».

Мужики знали.

Крюков разложил план посевной на моём столе третьего апреля — за неделю до начала, как делал теперь каждый год. План — это его тетрадь, размноженная Зинаидой Фёдоровной на пишущей машинке в четырёх экземплярах: мне, Кузьмичу, Степанычу, Митричу. Каждый экземпляр — три страницы: площади, культуры, сроки, нормы высева, удобрения, график техники.

Три года назад Крюков приносил мне план и ждал одобрения — как студент ждёт оценки. Теперь — клал на стол и говорил:

— Смотри, Павел Васильевич. Вопросы — задавай.

Не «что прикажете», а «вопросы — задавай». Эволюция в четырёх словах.

Я смотрел.

Итого по хозяйству: три тысячи шестьсот гектаров. Из них — две тысячи восемьсот основного фонда (те самые поля, которые были всегда) плюс восемьсот залежей: четыреста первой очереди — второй сезон — и четыреста второй очереди, поднятых зимой. «Рассвет» за три года вырос на четверть — территориально. Это если считать только пашню. Если считать покосы, пастбища и подсобные — ещё больше.

Культуры: озимая пшеница — основная, тысяча четыреста гектаров. Ячмень яровой — шестьсот. Сахарная свёкла — четыреста. Кукуруза на силос — триста. Картофель — сто. Прочие — сто. На залежах первой очереди — пшеница (Крюков сказал: «Чернозём дозрел, пшеница возьмёт»). На залежах второй очереди — ячмень и однолетние травы («Первый год — неприхотливое, пусть земля привыкнет»).

— Удобрения? — спросил я.

— Закрыто, — сказал Крюков.

Это слово — «закрыто» — три года назад было бы фантастикой. Удобрения в Курской области — вечный дефицит, вечный квест, вечные переговоры с Тараканом — Таракановым Виктором Кузьмичом из облснаба, который «решает» за мясо и личные отношения. Мы по-прежнему работали через Тараканова — основная масса аммиачной селитры и суперфосфата шла через него. Но в этом году появился второй канал.

Мельниченко.

После курского совещания — звонок. Короткий, деловой, без лишних слов:

— Дорохов. Удобрения — проблема?

— Всегда проблема, Василий Григорьевич.

— Заявку на областной фонд подавал?

— Нет. Через район — подавали. Получили — шестьдесят процентов от заявки.

— Подай напрямую. На мой отдел. Я визирую.

Вот так — одним звонком — появился канал, о котором в прошлом году нельзя было и мечтать. Областной фонд удобрений — это не районные крохи, которые делят между всеми хозяйствами поровну (читай — никому не хватает). Это — целевые фонды, которые распределяются по решению обкома. То есть — по решению Мельниченко. Для «передовых хозяйств». Мы — передовые. Документально.

Заявку я подал на следующий день. Через две недели — пришло подтверждение: восемьдесят тонн аммиачной селитры, сорок тонн суперфосфата, двадцать тонн калийной соли. Плюс — и это было неожиданно — десять тонн микроудобрений: борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка.

Микроудобрения. Крюков, когда увидел накладную, посмотрел на меня так, будто я показал ему билет в космос.

— Откуда? — спросил он.

— Областной фонд. Мельниченко.

— Микроэлементы? Из области? — Он помолчал. — Я три года заявки писал — ни разу не дали.

— Ты заявки писал в район. Район — не давал. Область — дала.

— Павел Васильевич, — сказал Крюков тихо, — вы понимаете, что с этими микроэлементами мы можем сделать?

— Понимаю, — сказал я. — Именно поэтому — попросил.

Техника.

Десять тракторов. Три года назад было семь — из них на ходу четыре с половиной, если считать «Беларусь», который заводился через раз и ехал с креном на правый борт, как подбитый корабль. Теперь — десять. Все — на ходу. Василий Степанович — наш механик, человек-легенда, способный воскресить любой агрегат из любого состояния, вплоть до «груды ржавого железа в овраге», — зимой довёл до ума десятый: старый МТЗ-50, списанный в соседнем хозяйстве, купленный за символические деньги, разобранный до последнего болта и собранный заново.

— Новый, — сказал Василий Степанович, похлопав трактор по капоту с нежностью, которую другие мужчины приберегают для жён и собак.

— Новый? — переспросил я, глядя на капот, который был покрашен в три разных оттенка синего, потому что одной банки краски не хватило.

— Внутри — новый, — уточнил он.

Ладно. Внутри — новый. Снаружи — произведение абстрактного искусства. Но — едет, пашет, не ломается. А это — главное.

Три комбайна — на уборку, до них ещё четыре месяца. Десять тракторов — на посевную. Сеялки — шесть штук, две из них — с боронами в агрегате. Культиваторы, плуги, дисковые бороны — весь арсенал, перебранный Василием Степановичем за зиму с той же тщательностью, с какой часовщик перебирает механизм.

По технике мы были обеспечены — впервые за три года — нормально. Не роскошно, не с запасом — но нормально. Это значило: не ждать МТС, не клянчить трактор у соседей, не подстраивать график посевной под чужое расписание. Свои машины, свои люди, свой темп.

В «ЮгАгро» это называлось «операционная автономия». Здесь — просто: «мужики, всё наше, поехали».

Совещание перед посевной — седьмого апреля, понедельник, девять утра.

В правлении: Крюков, Кузьмич, Степаныч, Митрич, Василий Степанович, Лёха. Шесть человек. Плюс я — семь. Нина заглянула, послушала пять минут, кивнула и ушла — у неё была своя посевная: повестка партсобрания, отчёт в райком, оформление «социалистических обязательств», которые мы каждый год принимали торжественно и формально, а потом спокойно перевыполняли.

Совещание длилось сорок минут. Три года назад на таком совещании было бы два часа криков, взаимных обвинений и обиженного молчания. Теперь — сорок минут. Крюков доложил план. Бригадиры взяли свои экземпляры, просмотрели, задали вопросы — по делу, без «а почему мне меньше удобрений». Василий Степанович доложил по технике: «Десять машин, все на ходу, запчасти есть, горючее — Лёха?»

Лёха кивнул:

— Горючее — через Попова. Договорился. Двенадцать тонн солярки, три — бензина. Привезут к десятому.

— Десятого — поздно, — сказал Кузьмич.

— Привезут к девятому, — поправился Лёха, покраснев. — Я уточню.

— Уточни, — сказал Кузьмич. — Десятого мне уже пахать.

Я слушал и думал: вот оно. Рабочая команда. Не «коллектив», не «бригада» — команда. Каждый знает свою роль, каждый делает свою часть, каждый — спрашивает с других. Кузьмич спрашивает с Лёхи — не потому что начальник, а потому что ему нужна солярка к девятому. Лёха краснеет — не от страха, а от профессионального стыда: пообещал и чуть не подвёл.

Три года на выстраивание этого. Три года — и вот: сорокаминутное совещание без единого конфликта. Ну, почти без единого.

— У меня вопрос, — сказал Кузьмич, когда Крюков закончил.

— Давай, — сказал я.

Кузьмич положил руки на стол — обе, большие, тёмные, с въевшейся землёй, которую никакое мыло не берёт. Этот жест я знал: так Кузьмич готовился к серьёзному разговору.

— Тридцать пять, — сказал он.

В правлении стало тихо.

Тридцать пять центнеров с гектара.

Чтобы понять, что это значит, — немного цифр. Средняя урожайность по Курской области в тысяча девятьсот восьмидесятом году — восемнадцать центнеров с гектара. Это — средняя. Есть хозяйства, которые дают двенадцать, есть — которые двадцать два. Тридцать — рекорд. Кузьмич показал его в прошлом году — и это стало одной из причин, по которой меня позвали на доклад в Курск.

Тридцать — это Курская область. Чернозём, хороший агроном, грамотный бригадир, удобрения, техника, везение с погодой.

Тридцать пять — это Краснодарский край. Кубань. Где климат мягче, осадков больше, вегетационный период длиннее, а чернозём — не просто чернозём, а — «суперчернозём», гумусовый горизонт в полтора метра.

Тридцать пять в Курске — это как пробежать стометровку за десять секунд. Технически возможно. Практически — единицы.

Кузьмич хотел быть одним из единиц.

— Иван Михайлович, — начал Крюков.

По полному имени-отчеству. Это значило — разговор серьёзный и Крюков не согласен. Когда Крюков был согласен, он говорил «Кузьмич». Когда не согласен — «Иван Михайлович».

— Тридцать пять — это Краснодар, не Курск, — сказал Крюков.

— А тридцать — тоже было «не Курск», — ответил Кузьмич. — Три года назад.

— Три года назад было двадцать два. Двадцать два до тридцати — это восемь центнеров за два сезона. Тридцать до тридцати пяти — это пять центнеров, но каждый из этих пяти даётся втрое тяжелее. Закон убывающей отдачи.

— Закон чего? — спросил Кузьмич.

— Убывающей отдачи, — повторил Крюков. — Это значит: чем выше поднимаешься, тем больше усилий на каждый следующий шаг.

— Знаю, как это работает, — сказал Кузьмич. — На своих ногах. Не из книжки. — Он повернулся ко мне. — Палваслич. Я не говорю — по всей бригаде. По всей бригаде — тридцать два, может, тридцать три. Но участок — двести гектаров на южном склоне, лучший чернозём — там я тридцать пять возьму. Если дадут то, что нужно.

— Что нужно? — спросил я.

— Микроэлементы, — сказал Кузьмич. — Иван Фёдорович мне объяснял: бор, марганец — это последний кусок, которого не хватает. Азот есть, фосфор есть, калий есть. А микроэлементов — нет. Вот и потолок.

Я посмотрел на Крюкова. Крюков — молчал. Это было красноречивее любых слов: агроном, который три года назад прятал тетрадь, научил бригадира говорить «микроэлементы» и «бор» — и теперь этот бригадир использует его же аргументы против него.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — у нас есть микроэлементы. Десять тонн из областного фонда. Борная кислота, сульфат марганца, сульфат цинка. Это — достаточно?

Крюков помолчал. Вздохнул.

— Достаточно, — сказал он.

— Тогда — вопрос, — продолжил я. — Если мы выделяем Кузьмичу двести гектаров под усиленную подкормку микроэлементами — это реально даст тридцать пять?

Крюков думал. Долго — секунд пятнадцать, что для совещания — вечность. Степаныч смотрел на Кузьмича с выражением, которое я мысленно классифицировал как «уважительное недоверие». Митрич — молчал, как обычно, но глаза — внимательные.

— Реально, — сказал наконец Крюков. — Теоретически. На южном склоне, при условии нормальных осадков, при полной дозе основных удобрений плюс микроэлементная подкормка в фазе кущения и в фазе выхода в трубку — бор и марганец по листу — тридцать пять возможны. Но.

— Опять «но», — сказал Кузьмич.

— «Но» — это моя работа, — ответил Крюков. — «Но» первый: погода. Если июль будет сухим, как в семьдесят девятом, — не тридцать пять, а тридцать, и скажем спасибо. «Но» второй: сроки подкормки. Микроэлементы по листу — это двое суток окно. Раньше — рано, позже — поздно. Нужна опрыскивательная техника, нужен раствор, нужен человек, который не перепутает дозировку.

— Человек — я, — сказал Крюков. — Раствор — я приготовлю. Опрыскиватель — есть?

Он посмотрел на Василия Степановича.

— Есть, — сказал тот. — ОПШ-пятнадцатый. Рабочий. — Подумал. — Форсунки надо прочистить.

— Прочисти, — сказал Крюков.

— Прочищу.

Я слушал этот разговор и чувствовал то, что в прошлой жизни чувствовал на лучших стратегических сессиях: команда решает задачу. Не «начальник приказал — подчинённые побежали», а — люди с разными компетенциями складывают пазл. Кузьмич — амбиция и опыт. Крюков — наука и осторожность. Василий Степанович — техника. Каждый вносит свой кусок. Результат — общий.

— Значит, так, — сказал я. — Двести гектаров южного склона — экспериментальный участок. Полная программа: основные удобрения по норме плюс двадцать процентов, микроэлементная подкормка по листу — бор и марганец — по графику Крюкова. Цель — тридцать пять. Если получится — отлично. Если не получится, но будет тридцать два — тридцать три — тоже отлично. Опыт — бесценный.

Кузьмич кивнул. Крюков — тоже. Без восторга, но — с согласием.

— Попробуем, — сказал Кузьмич.

— Попробуем, — повторил Крюков. — Только если не получится — я говорил.

— Записано, — сказал я. — Иван Фёдорович Крюков, агроном колхоза «Рассвет», предупреждал. Занесено в протокол.

Крюков хмыкнул. Кузьмич — улыбнулся. Степаныч — сказал:

— А мне? Мне — тридцать. В этом году — тридцать. Можно?

Вот оно. Амбиция — заразительна. Степаныч в семьдесят девятом давал двадцать, в восьмидесятом — двадцать четыре. Тридцать — это рост на шесть за сезон. Много. Но — Степаныч в прошлом году скрещивал руки на совещаниях и говорил «нормально». Теперь — просит тридцать. Это — другой человек.

— Можно, — сказал Крюков, прежде чем я успел ответить. — Если будешь делать всё, что я скажу. По срокам. По нормам. По технологии. Без самодеятельности.

— Буду, — сказал Степаныч.

— Записываем, — сказал Крюков.

Митрич молчал. Я посмотрел на него.

— Митрич?

— Двадцать шесть, — сказал он. — Нормально будет.

Двадцать шесть. Было двадцать два. Рост — четыре за сезон. Скромно? Для Митрича — нет. Митрич никогда не обещал больше, чем мог дать. Зато — давал всегда. Тихий, надёжный, без амбиций, но с результатом. В любой команде нужен такой человек: не звезда, не лидер — фундамент.

— Двадцать шесть — хорошо, — сказал я. — Итого: Кузьмич — тридцать пять на экспериментальном, тридцать два — тридцать три по бригаде. Степаныч — тридцать. Митрич — двадцать шесть. Среднее по хозяйству — если всё сложится — тридцать — тридцать один. Это — лучший результат в области.

— Ежели, — сказал Кузьмич.

— Ежели, — согласился я. — Но мы делаем всё, чтобы «ежели» стало «получилось».

После совещания — Крюков задержался.

Это был наш ритуал: после общего совещания — разговор вдвоём, без бригадиров, без свидетелей. Павел и агроном. Стратегия и тактика.

— Залежи, — сказал он.

— Залежи, — повторил я. — Рассказывай.

Он раскрыл тетрадь. Та самая тетрадь — потрёпанная, с закладками из обрывков газет, исписанная так плотно, что между строчками можно было бы ещё одну строчку вписать, и Крюков, кажется, иногда вписывал.

— Первая очередь. Четыреста гектаров. Второй сезон. — Он провёл пальцем по записям. — В прошлом году — восемнадцать. В этом году — двадцать пять. Я обещал. И обещаю снова.

— Уверен?

— Уверен. Гумус отработал. Первый год на залежах всегда слабее — земля привыкает, корневая система выстраивается, почвенная биота восстанавливается. Второй год — рывок. Корневая — сильная. Органика — в работе. Двадцать пять — минимум. Может — двадцать семь.

Крюков, когда говорил о земле, менялся. Уходил куда-то — в другое пространство, где существовали только почвенные горизонты, корневые системы и молекулы гумуса. Голос — ровнее, увереннее. Глаза — горят. Три года назад этот человек прятал тетрадь под стол, когда входил председатель. Теперь — объяснял мне, как работает почвенная биота, и не оглядывался.

— Вторая очередь, — продолжил он. — Четыреста гектаров. Подняли зимой. Состояние — хуже первой: залежь дольше, десять — двенадцать лет, мелколесья было больше. Ион — выкорчевал, молодцы. Но почва — беднее, восстанавливаться будет дольше.

— Прогноз на первый год?

— Пятнадцать — восемнадцать. Не больше. Ячмень и однолетние травы — неприхотливое, пусть земля привыкает. Второй год — двадцать два — двадцать три. Третий — на уровне основного фонда.

— Итого по залежам: восемьсот гектаров.

— Восемьсот, — подтвердил Крюков. — Первая очередь — двадцать пять. Вторая — пятнадцать. Средневзвешенное — двадцать. Не блестяще. Но через два года — эти восемьсот гектаров будут давать столько же, сколько основной фонд. А может — больше: залежная земля после восстановления — как отдохнувший спортсмен.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — «Рассвет» за три года вырос на четверть.

— На двадцать девять процентов, — поправил Крюков. — Я считал.

Конечно, считал. Крюков считал всё. Это его способ существования — через цифры, через данные, через тетрадь. Мне иногда казалось, что если бы Крюков родился в другое время и в другом месте, он был бы аналитиком в большой консалтинговой фирме: строил бы модели в Excel, рисовал бы графики в PowerPoint и получал бы шестизначную зарплату. Вместо этого — тетрадь, карандаш и чернозём Курской области. Впрочем, чернозём, пожалуй, честнее Excel.

— Двадцать девять процентов роста площадей за три года, — повторил я. — При этом — рост урожайности на основном фонде с пятнадцати до двадцати восьми. Это — удвоение.

— Почти.

— Почти удвоение, — согласился я. — Крюков, ты понимаешь, что это значит?

Он посмотрел на меня.

— Понимаю, — сказал он. — Это значит, что мы делаем всё правильно. И что останавливаться нельзя.

— Именно.

Он закрыл тетрадь. Помолчал.

— Статья, — сказал он вдруг.

— Что — статья?

— В «Земледелие». — Он посмотрел в окно. — Я начал писать. Черновик. По микроэлементным подкормкам. Данные за два сезона — есть. Если в этом году подтвердится на экспериментальном участке Кузьмича — будет третий сезон. Три сезона — это уже серьёзно.

— Пиши, — сказал я. — Это — важно. Не только для журнала. Для тебя.

Он кивнул. Не стал спрашивать, что я имел в виду. Понял.

Крюков ушёл. Я остался в правлении.

Три тысячи шестьсот гектаров. Десять тракторов. Три бригады. Двести гектаров экспериментального участка — тридцать пять центнеров, если земля и небо позволят. Восемьсот гектаров залежей — в работе. Удобрения — из области и из района. Микроэлементы — впервые. Команда — готова.

Это — самая сильная позиция, которую «Рассвет» занимал за все три года моего председательства.

Посевная началась десятого апреля.

Я не буду описывать каждый день — потому что каждый день был похож на предыдущий, и это — хороший знак. Хорошая посевная — скучная посевная. Без авралов, без поломок, без «Палваслич, трактор встал посреди поля и не заводится». Техника — работала. Люди — работали. Крюков — командовал. Кузьмич — пахал. Степаныч — пахал. Митрич — пахал. Серёга Рябов — на тракторе, первый, как всегда: встаёт затемно, ложится затемно, в перерывах — ест бутерброды, приготовленные Тамарой (да, Тамара готовила бутерброды не только Кузьмичу, но и всей первой бригаде; это не входило в её обязанности, но — Тамара).

Я приезжал на поля дважды в день — утром и вечером. Не чтобы контролировать — контролировал Крюков. Чтобы — видеть. Три года назад я приезжал и думал: «Господи, как это всё работает? Как эти люди в этих условиях что-то выращивают? Как вообще существует сельское хозяйство в стране, где запчасти к трактору нужно 'доставать", а удобрения — 'выбивать"?»

Теперь — приезжал и видел систему. Не идеальную — идеальных систем не бывает. Но — рабочую. Тракторы шли ровно, один за другим, по полю, разлинованному крюковскими вешками. Сеялки — стучали. Земля — переворачивалась, чёрная, влажная, пахнущая тем запахом, который нельзя описать и нельзя забыть: запах весенней пашни. В «ЮгАгро» я сидел в офисе с кондиционером и смотрел на графики посевной на экране монитора. Здесь — стоял на краю поля, и земля была под ногами, и запах был настоящим, и тракторы были настоящими, и люди были настоящими.

Знаете, в чём разница между управленцем и председателем? Управленец управляет процессами. Председатель — стоит на краю поля и чувствует, как земля просыпается.

Через три года я начал это чувствовать.

Кузьмичёв участок — южный склон — засеяли двенадцатого.

Кузьмич отнёсся к этим двумстам гектарам как к личному проекту. Не «работа», не «задание» — проект. В его понимании — и в моём тоже, хотя мы использовали разные слова для одного и того же.

Крюков лично — лично! — проверил каждый мешок семян. Протравка — двойная. Норма высева — расчётная, по граммам, не «на глаз, как привыкли». Удобрения — внесены с точностью, которую Крюков обеспечивал, стоя рядом с разбрасывателем и считая обороты.

— Иван Фёдорович, — сказал Кузьмич, наблюдая, как Крюков шагами отмеряет расстояние между рядками, — ты бы ещё линейку взял.

— Если б была — взял бы, — ответил Крюков без тени иронии.

Кузьмич хмыкнул. Не обидно — уважительно. Два Ивана — бригадир и агроном — за три года научились работать в паре. Кузьмич давал руки, опыт и упрямство. Крюков — знание, расчёт и тетрадь. Вместе — получалось больше, чем по отдельности. Синергия, если по-корпоративному. Мужики, если по-деревенски.

Микроэлементную подкормку по листу — первую — Крюков запланировал на конец мая, в фазе кущения. Вторую — в июне, в фазе выхода в трубку. Бор — для зерна: повышает количество зёрен в колосе. Марганец — для корня: усиливает поглощение питательных веществ. Цинк — для стрессоустойчивости: помогает растению пережить жару, если она будет.

Я помнил это не из тетради Крюкова — из «ЮгАгро». Из отчёта, который мы делали по микроэлементным подкормкам на чернозёмах Ростовской области. На Ростовских чернозёмах — работало. На Курских — должно работать тоже: почвы похожие, климат — чуть жёстче, но принцип тот же.

Я не сказал этого Крюкову. Не потому что скрывал — потому что не нужно было. Крюков пришёл к тем же выводам сам. Из своей тетрадки, из своих наблюдений, из журнала «Земледелие», который выписывал и читал от корки до корки. Параллельная эволюция: учёный из двадцать первого века и агроном из двадцатого пришли к одному выводу разными дорогами. Это — лучшее подтверждение того, что вывод правильный.

К первому мая — засеяли всё.

Три тысячи шестьсот гектаров. Двадцать один день. Без аварий, без срывов, без «Палваслич, дождь зарядил и мы стоим». Дождь был — один раз, на три дня, — но Крюков заложил в график резервные дни, и мы уложились.

Первого мая — выходной. Праздник. Демонстрация в райцентре, которую я пропустил (Сухоруков понял: посевная важнее). Вечером — в клубе: Таисия Ивановна организовала концерт, Мишкин радиоузел играл что-то бодрое, дед Никита сидел в первом ряду и комментировал: «В мою молодость так не сеяли. А сеяли — руками.» Ему девяносто один год. Он помнил время, когда «трактор» было словом из газеты.

Второго мая — Крюков пришёл утром, молча положил на стол тетрадь, раскрытую на последней странице, и ткнул пальцем.

Итоговая таблица. Площадь — 3 612 га (расхождение с планом — двенадцать гектаров, потому что один участок оказался чуть больше, чем на карте). Культуры — все по плану. Сроки — все в графике. Удобрения — внесены по нормам. Семена — использованы полностью, остаток — ноль (Крюков рассчитал с точностью до мешка).

— Чисто, — сказал он.

— Чисто, — согласился я.

Он забрал тетрадь и ушёл. Я знал, куда: на поле. Проверять всходы. Крюков проверял всходы каждый день, начиная с третьего дня после посева. Ходил между рядками, приседал, смотрел на почву, трогал пальцами, что-то записывал. Агроном — на работе. Не в кабинете, не на совещании — на поле, коленями в земле.

Я сидел в правлении, пил чай и смотрел в окно.

Май. Зелёное — везде. Поля — зеленеют: озимые, посеянные осенью, уже набрали силу; яровые — только взошли, но взошли дружно. Деревья — в листве. Воздух — тёплый, влажный, с запахом земли и свежей травы.

Три года назад — первый май в чужом теле. Не знал, что делать. Не знал, кто эти люди. Не знал, выживу ли.

Теперь — знаю всё. И людей. И землю. И себя — в этом теле, в этом мире, в этом кабинете с портретом Брежнева на стене.

Посеяли.

Теперь — ждём. Лето покажет: тридцать пять — мечта или реальность. Двадцать пять на залежах — расчёт или самонадеянность. Тридцать у Степаныча — амбиция или цель.

Всё — в земле. Всё — зависит от дождя, от солнца, от ста факторов, которые нельзя контролировать. Можно — только подготовиться. Мы подготовились. Лучше, чем когда-либо.

А дальше — земля решит.

Земля — она не врёт. Кузьмич так говорит. И за три года я понял: он прав.