Год урожая 3

Глава 3

Антонина пришла в правление во вторник, в десять утра, без предупреждения, в ватнике и резиновых сапогах — прямо с фермы, судя по запаху, который вошёл в кабинет на полшага раньше неё.

Люся выглянула из-за двери с выражением «я пыталась задержать, но вы же знаете Антонину Григорьевну». Я знал.

— Палваслич, — сказала Антонина, садясь на стул без приглашения, — разговор есть. Серьёзный.

— Слушаю, — сказал я.

Она достала из внутреннего кармана ватника тетрадку. Не блокнот — именно тетрадку, школьную, в клеточку, сорок восемь листов, с загнутыми углами и пятном от чего-то молочного на обложке. Раскрыла на странице, исписанной её крупным, корявым почерком — цифры столбиком, стрелочки, подчёркивания, одно слово обведено дважды.

— Вот, — сказала она и положила тетрадку передо мной. — Смотрите.

Я посмотрел.

Цифры были простые. Настолько простые, что удивительно, почему я сам до этого не дошёл — или, вернее, почему дошёл, но отложил: слишком много дел, слишком много фронтов одновременно, руки не дотянулись. А Антонина — дотянулась.

Молоко. Мы сдаём на Сухоруковский молочный завод по восемнадцать копеек за литр. Восемнадцать копеек — государственная закупочная цена, первый сорт, жирность три и шесть. Хорошее молоко, свежее, из нового коровника с танком-охладителем. Завод его принимает, перерабатывает и выпускает масло, сметану, творог. Масло в магазине стоит три рубля шестьдесят копеек за килограмм.

Антонина обвела это число дважды. Тремя рублями шестьюдесятью копейками — и восемнадцатью копейками. Между ними — пропасть, в которой лежат деньги. Чужие деньги. Наши — потенциально.

— На килограмм масла, Палваслич, нужно примерно двадцать литров молока, — говорила Антонина. — Двадцать литров по восемнадцать копеек — это три рубля шестьдесят. — Она ткнула пальцем в тетрадку. — Ровно столько, сколько стоит кило масла в магазине. Но это — закупочная цена молока. А переработка? А торговая наценка? Завод получает масло почти бесплатно — по себестоимости сырья. Вся маржа — у них.

Она не сказала «маржа». Она сказала «разница». Но я услышал «маржа» — потому что именно это и было.

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — а если мы делаем масло сами?

— В том и вопрос, — ответила она. — Сепаратор у нас есть. Старый, ручной, Степанович чинил в прошлом году — работает. Маслобойку — можно достать. Формы для творога — вообще копейки, деревянные прессы, любой плотник сделает. Помещение — пристройка к коровнику, её только утеплить и побелить.

Она говорила — и перелистывала тетрадку. На следующей странице — расчёт. Не бизнес-план, нет. Бизнес-план — это PowerPoint на двадцать слайдов с юнит-экономикой и графиком окупаемости. У Антонины — столбик цифр, написанных карандашом, с поправками, зачёркиваниями и одним жирным подчёркиванием: «280 ₽/мес — чистая прибыль (минимум)».

Двести восемьдесят рублей чистой прибыли в месяц. Это — если перерабатывать хотя бы двадцать процентов нашего молока в масло и творог и продавать на колхозном рынке в райцентре по рыночным ценам. Двести восемьдесят рублей — это зарплата хорошего инженера. Каждый месяц. Из воздуха — вернее, из молока, которое мы и так производим.

Я смотрел на тетрадку и думал: вертикальная интеграция. Контроль цепочки создания стоимости — от коровы до прилавка. Это ровно то, о чём мечтали в «ЮгАгро», когда обсуждали стратегию вертикального роста: не продавай сырьё — продавай продукт. Маржинальность сырья — минимальная, маржинальность продукта — в разы выше. Это было верно для агрохолдинга две тысячи двадцатых годов, и это так же верно для советского колхоза тысяча девятьсот восемьдесят первого.

Антонина ничего не знала про вертикальную интеграцию. Она знала про молоко, про масло и про то, что разница между восемнадцатью копейками и тремя шестьюдесятью — это «потерянная прибыль». Её слова. Не мои.

Хорошие предприниматели, подумал я, не читают учебников по маркетингу. Они считают. И приходят к тем же выводам — только без терминологии.

— Антонина Григорьевна, — сказал я. — Сколько времени тебе нужно, чтобы это запустить?

Она подняла голову — и в глазах было то выражение, которое я видел у неё ровно один раз: когда мы открывали новый коровник и она впервые прошла по чистому, светлому, пахнущему побелкой помещению с молокопроводом и секционными стойлами. Выражение — «наконец-то».

— Месяц, — сказала она. — Если поможете с оборудованием.

— Помогу, — сказал я.

Но перед тем как помогать с оборудованием, нужно было решить вопрос посерьёзнее.

Вопрос назывался: а можно ли?

В советской экономике «можно» и «нельзя» — понятия не юридические, а ситуативные. Формально — можно почти всё, что не запрещено прямым постановлением. На практике — нельзя почти ничего, что не одобрено конкретным человеком на конкретном уровне. Между «формально можно» и «практически нельзя» — зона, в которой живёт девяносто процентов советской хозяйственной деятельности. Зона тумана. Зона «на ваше усмотрение, но если что — вы предупреждены не были».

Переработка молока при колхозе. Звучит безобидно. Колхоз производит молоко, колхоз из молока делает масло, колхоз масло продаёт. Логика — простая. Юридическая основа — тоже: типовой устав сельскохозяйственной артели допускает «подсобные производства» и «подсобные промыслы» при колхозах. Масло, сметана, творог — это переработка собственного сырья, то есть — подсобное производство. Законно.

Но.

Всегда есть «но».

«Но» номер один: объёмы. Подсобное производство — это когда бабушка из своего молока дома сбивает масло и несёт на рынок. Это — личное подсобное хозяйство, никто слова не скажет. А когда колхоз как юридическое лицо организует переработку, ставит оборудование, нанимает людей и продаёт продукцию на рынке — это уже не «подсобное», это — производство. И на производство нужны санитарные разрешения, согласование с райисполкомом, одобрение плановой комиссии. Бюрократическая воронка, в которую можно войти и не выйти.

«Но» номер два: цены. Продавать масло на колхозном рынке по рыночной цене — можно. Колхозный рынок — единственное место в советской экономике, где цены определяются спросом и предложением, а не Госкомцен. Это — легально. Но если объёмы станут заметными, кто-нибудь обязательно заинтересуется: а не подменяет ли колхоз «Рассвет» функции государственного молочного завода? Не занимается ли он, прости господи, частнопредпринимательской деятельностью под вывеской колхозного подсобного хозяйства?

Статья сто пятьдесят три Уголовного кодекса РСФСР. Частнопредпринимательская деятельность с использованием государственных, кооперативных или иных общественных форм. До пяти лет.

Я знал эту статью не из юридического образования. Я знал её из истории — из того, что случилось с советскими «цеховиками» в семидесятые и восьмидесятые. Люди, которые делали ровно то, что собиралась делать Антонина, — только масштабнее, — садились. Не все. Но достаточно, чтобы задуматься.

Значит — аккуратно. Значит — в рамках. Значит — Нина.

Нина Степановна выслушала меня с тем выражением лица, которое я за три года научился читать безошибочно: «Павел Васильевич, я вас уважаю, но вы опять что-то придумали, и мне сейчас предстоит выяснить, не посадят ли нас за это.»

Она не сказала этого вслух. Она сказала:

— Покажите мне документы.

Я положил перед ней тетрадку Антонины — для общей картины — и папку, которую подготовил за два дня: выписки из типового устава, пункт о подсобных производствах, ссылки на постановления Совмина о развитии личных подсобных хозяйств и колхозной торговли, копию санитарных норм для молочной переработки.

Нина читала двадцать минут. Молча. Перелистывала, возвращалась, перечитывала. Один раз достала свой блокнот и что-то записала — коротко, одну строчку.

— Юридически — чисто, — сказала она наконец. — Подсобное производство при колхозе. Устав допускает. Реализация через колхозный рынок — допускается. Но.

Нина тоже знала это «но».

— Объёмы нужно держать в рамках, — продолжила она. — Не больше, чем перерабатываем для внутреннего потребления колхоза, плюс излишки — на рынок. Именно «излишки». Это ключевое слово. Если мы начнём производить масло в промышленных объёмах — это уже не подсобное производство.

— Согласен, — сказал я. — Начинаем с малого. Двадцать процентов молока — на переработку. Остальные восемьдесят — на завод, как обычно. Формально — мы обеспечиваем колхозников молочными продуктами из собственного сырья и реализуем незначительные излишки.

— «Незначительные», — повторила Нина. — Запомните это слово, Павел Васильевич. Оно — ваша страховка.

Я запомнил.

— Оформление, — сказала Нина. — Решение правления колхоза о создании подсобного молочного производства. Протокол собрания — нужен. Санитарное заключение — нужно. Согласование с райисполкомом — желательно. Я подготовлю повестку.

— Нина Степановна, — сказал я, — вы — лучший корпоративный юрист, которого я встречал.

Она посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Это комплимент, — пояснил я.

— Я поняла, — сказала она. — Хотя слово незнакомое.

Оборудование — вторая проблема. Точнее — первая, потому что без оборудования всё остальное не имело смысла.

Сепаратор у нас был. Старый, ручной, «Сатурн» — тяжёлая чугунная дура, которую Василий Степанович перебрал в позапрошлом году и довёл до рабочего состояния. Для домашних объёмов — годился. Для колхозной переработки — маловат. Нужен был промышленный.

Маслобойка — нужна. Формы для творога — нужны. Ёмкости для сквашивания — нужны. Термометры, марля, посуда, стеллажи для хранения — всё нужно.

В советском дефиците «нужно» — это не список покупок. Это — квест. С несколькими уровнями сложности и неочевидными ветками прохождения.

Я позвонил Артуру.

Телефон в правлении — аппарат чёрный, бакелитовый, с диском, тяжёлый, как гиря. Связь с Москвой — через коммутатор, через «барышню», через ожидание, через треск и хрипы. Советские телекоммуникации — отдельный вид искусства: чтобы поговорить по телефону, нужно сначала договориться о времени звонка, потом дозвониться до коммутатора, потом попасть на линию, потом — услышать собеседника сквозь помехи, которые звучат так, будто разговор проходит через подводный кабель эпохи Александра Второго.

Артур снял трубку на третьем гудке.

— Дорохов! — Голос — весёлый, с лёгким акцентом, который усиливался, когда Артур был в настроении. Сегодня акцент был заметен. — Давно не звонил. Случилось что?

— Случилось, — сказал я. — Нужно оборудование. Молочная переработка. Сепаратор промышленный, маслобойка, формы. Б/у — подойдёт. Новое — не потяну.

Пауза. Три секунды. Артур думал — я научился по паузам Артура определять степень сложности задачи. Три секунды — значит, решаемо.

— Прибалтика, — сказал он.

— Что — Прибалтика?

— Латвия. Рижский молочный комбинат — модернизируется. Списывают старое оборудование. Сепараторы — шведские, пятидесятых годов, но рабочие. Маслобойки — немецкие, трофейные, вечные. Формы — хрен знает какие, но есть. Я знаю человека.

Артур всегда знал человека. Это было его главное конкурентное преимущество — в мире, где «знать человека» значило больше, чем знать закон, технологию или рынок. Networking по-советски, с золотыми зубами и армянским коньяком.

— Сколько? — спросил я.

— За оборудование — копейки. Оно списанное, формально — металлолом. За доставку — дороже. Фура из Риги до Курска — это маршрут, люди, бензин, накладные. Плюс оформление — нужна бумага, что колхоз приобретает списанное оборудование для подсобного производства. Без бумаги — контрабанда.

— Бумагу — сделаю, — сказал я. — Нина подготовит.

— Нина — это парторг, которая всё проверяет?

— Она.

— Хорошая женщина. Серьёзная. — Пауза. — Дорохов, сколько ты готов заплатить за всё?

Я назвал сумму. Артур помолчал — на этот раз четыре секунды.

— Впритык, — сказал он. — Но — сделаю. Жди звонка через неделю. Может — десять дней. Рига — не ближний свет.

— Спасибо, Артур.

— Не спасибо, — ответил он. — Мясо. Осенью — двести кило, как в прошлый раз. Договорились?

— Договорились.

Повесил трубку. Подумал: экономика бартера — единственная экономическая модель, которая работает в любую эпоху. Адам Смит, возможно, расстроился бы, узнав, что его невидимая рука рынка в советских условиях выглядит как Артур Мкртчян с телефонной трубкой и блокнотом контактов.

Помещение — третья задача. Здесь я позвал Иона.

Ион Кодряну — бригадир молдавских шабашников — был из тех людей, о которых трудно написать характеристику, потому что характеристика предполагает слова, а Ион обходился минимумом. За два с лишним года в Рассветово он произнёс, по моим подсчётам, примерно столько слов, сколько средний советский трудящийся произносит за один обеденный перерыв. При этом — построил коровник, пристройку к складу, отремонтировал клуб и выкорчевал мелколесье с четырёхсот гектаров залежей. Молча.

— Ион, — сказал я, когда он зашёл в правление, — есть работа.

Он кивнул. Сел. Ждал.

— Пристройка к коровнику. Восточная стена. Помещение — метров тридцать квадратных. Утеплённое, побелённое, с водопроводом от коровниковой линии. Пол — бетон. Окно — одно, большое. Дверь — широкая, чтобы оборудование внести. Вытяжка. Слив.

Ион слушал. Не записывал — запоминал.

— Сроки? — спросил он.

— Три недели.

Он подумал. Посмотрел в окно — что-то прикинул, может, расход материалов, может — сколько людей поставить.

— Две, — сказал он.

— Две?

— Если материал есть — две недели. Бригада — четыре человека.

— Материал будет.

Он кивнул. Встал. Пошёл к двери.

— Ион.

Он обернулся.

— Спасибо.

Лёгкий кивок — и вышел. Весь разговор — минута двадцать. Идеальное совещание: постановка задачи, согласование сроков, утверждение ресурсов. Ни одного лишнего слова. В «ЮгАгро» за такое совещание потребовалось бы сорок минут, пятнадцать слайдов и один «алайнмент-колл» на следующий день. Ион — живое доказательство того, что эффективность коммуникации обратно пропорциональна количеству слов.

Ион не обманул. Бригада начала через два дня — вчетвером, с раннего утра. Кирпич — из колхозного запаса, оставшегося после строительства коровника. Цемент — Лёха нашёл через Попова, одну тонну, по «сложной схеме», подробности которой я предпочёл не выяснять. Доски на стропила — Василий Степанович снял с разобранного сарая на краю деревни, который всё равно разваливался.

Молдаване работали тихо, методично, профессионально — как работали всегда. К концу первой недели стены стояли. К концу второй — крыша, побелка, бетонный пол. Окно, дверь, вытяжка — всё на месте. Водопровод — Василий Степанович подключил за полдня, врезавшись в коровниковую линию с таким видом, будто делал это каждое утро перед завтраком.

Пристройка получилась — правильная. Небольшая, чистая, белая, с запахом свежей побелки и бетона. Антонина обошла её три раза — молча, внимательно, трогая стены, проверяя слив, открывая и закрывая дверь. На четвёртом круге — сказала:

— Хорошо.

Для Антонины «хорошо» — это как для нормального человека «великолепно, потрясающе, выше всяких ожиданий». Сдержанность — её второе имя.

Артур позвонил через двенадцать дней. Оборудование — нашёл. Сепаратор — шведский «Альфа-Лаваль», 1956 год, списан с рижского комбината, рабочий. Маслобойка — немецкая, довоенная, с ручным приводом, но Василий Степанович, по словам Артура, «такие вещи любит — поставит мотор за два дня». Формы для творога — деревянные, берёзовые, двадцать штук. Ёмкости — алюминиевые фляги, десять штук.

— Отправляю попутным грузом, — сказал Артур. — Фура идёт из Риги в Воронеж, крюк через Курск — договорился. Оформление — акт списания с комбината, акт приёмки колхозом, накладная. Всё чисто.

— Артур, — сказал я, — ты — стратегический ресурс.

— Я знаю, — ответил он. — Двести кило. Осенью. Не забудь.

Не забуду.

Оборудование прибыло в середине апреля — на грузовике, который заехал в Рассветово поздним вечером и остановился у фермы. Водитель — молчаливый латыш лет сорока — сдал накладные Лёхе, помог разгрузить и уехал, не выпив даже чаю. Лёха потом сказал: «Странный мужик. Вежливый, но — как из кино.» Прибалты, подумал я. Другой менталитет.

Василий Степанович осмотрел оборудование с выражением ребёнка, которому подарили конструктор. «Альфа-Лаваль» — погладил, как собаку. Маслобойку — разобрал, собрал, разобрал снова. Через три дня — поставил электромотор: маслобойка заработала от сети, ровно и мощно, с низким гудением, от которого подрагивал пол пристройки.

Антонина наблюдала за установкой с видом прораба на сдаче объекта. Проверяла — всё. Расположение сепаратора — переставили дважды, пока не нашла оптимальное. Фляги — расставила по стене в порядке, понятном только ей. Формы для творога — разложила на стеллаже, который Ион сколотил за вечер, «пока всё равно были доски».

— Готово? — спросил я.

— Почти, — сказала Антонина. — Марля нужна. Много. И соль — крупная, для масла.

— Будет.

Марлю Лёха нашёл в тот же день — через Попова, само собой. Соль — купили в магазине, двадцать пачек. Продавщица Зоя Петровна посмотрела на Лёху так, словно он собирался засолить целого кита, но вопросов не задала. Деревня.

Первую партию масла сбили в субботу, двадцать пятого апреля.

Я пришёл на ферму к семи утра. Антонина была уже там — с шести, разумеется. Рядом — две доярки, Клава и Надя, которых Антонина определила в помощницы. Обе — в белых халатах, в косынках, с видом людей, которые участвуют в чём-то важном и немного волнуются.

Процесс — простой, если описывать. Молоко утренней дойки — через сепаратор. Сливки — в маслобойку. Маслобойка — двадцать минут. Масло — промыть, посолить, сформовать. Пахта — отдельно, на творог.

На практике — не так просто. Антонина командовала тихо, но точно: «Клава — температуру проверь. Надя — марлю приготовь. Сепаратор — на малых, не гони.» Сепаратор гудел. Сливки текли — густые, жёлтые, с запахом, от которого хотелось немедленно намазать хлеб и съесть. Маслобойка — двадцать минут, как обещали, — и из крана пошло масло. Настоящее. Деревенское. Жёлтое, как мартовское солнце, с крупинками соли.

Антонина взяла первый кусок — маленький, граммов пятьдесят, — положила на чистую доску. Разрезала ножом. Попробовала.

— Хорошее, — сказала она.

Я попробовал. Масло было — отличное. Не «хорошее», а — отличное. Жирное, сливочное, с лёгкой солёностью и тем привкусом свежести, который бывает только у масла, сделанного из молока, которому от коровы до сепаратора — два часа.

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — это не масло. Это — продукт.

Она посмотрела на меня с выражением «вы опять говорите непонятное, но я привыкла».

В первый день сделали двенадцать килограммов масла и восемь килограммов творога. Немного — но это был первый день. Калибровка процесса, отладка оборудования, обучение Клавы и Нади. На второй день — пятнадцать и десять. На третий — восемнадцать и двенадцать. Антонина записывала в тетрадку — ту самую, с пятном на обложке — объёмы, время, расход молока, выход продукции. Без графиков, без Excel — столбиком, карандашом, с подчёркиваниями.

Через неделю — процесс устоялся. Двадцать килограммов масла в день, пятнадцать — творога, плюс сметана — литров десять.

Реализация.

В советской экономике произвести — это полдела. Вторая половина — продать. Не потому что нет покупателя — покупатель есть всегда, дефицит всего, включая масло. А потому что «продать» — это процедура, которая требует места, разрешения и — самое главное — правильного юридического оформления.

Колхозный рынок в Сухоруково — подходил идеально. Рынок — место, где колхозники и колхозы могут продавать собственную продукцию по свободным ценам. Масло, творог, сметана — всё разрешено. Нина проверила — трижды. Я — дважды. Зинаида Фёдоровна — четырежды, потому что четырежды — это её минимум.

Место на рынке — Лёха договорился. Два дня в неделю — среда и суббота. Прилавок — деревянный, с навесом. Продавать — Клава, потому что Клава — улыбчивая, разговорчивая и обладает тем редким качеством, которое в будущем назовут «клиентоориентированность», а сейчас называют «язык подвешен».

Первая продажа — в среду, тридцатого апреля.

Клава поставила масло на прилавок — нарезанное кусками, завёрнутое в пергамент, с надписью от руки: «Масло крестьянское, колхоз 'Рассвет"». Рядом — творог в деревянных формочках, сметана в банках.

Рынок с утра был полупустым — середина недели, народу немного. Первые покупатели подходили с осторожностью: смотрели, нюхали, задавали вопросы. «А чьё масло?» — «Рассветовское. Своё. Утреннее.» — «Почём?» — «Три пятьдесят кило.» — «Дорого!» — «Попробуйте — потом скажете, дорого или нет.»

Клава давала пробовать. Это был мой совет — из другой жизни, из другого мира: бесплатный образец, дегустация, trial version. В двадцать первом веке этим никого не удивишь. В тысяча девятьсот восемьдесят первом на колхозном рынке — работало безотказно.

К обеду продали всё.

Двадцать килограммов масла. Пятнадцать — творога. Десять литров сметаны. Клава вернулась с пустыми лотками и выручкой, которую пересчитала дважды, — и глаза у неё были круглые.

— Павел Васильевич, — сказала она, — они спрашивают, когда ещё привезём.

— В субботу, — сказал я.

— Там очередь была, — добавила Клава. — Под конец. Прямо — очередь.

Очередь. В стране, где очередь — национальный вид спорта, — стояли за нашим маслом. Это — не просто продажа. Это — репутация.

Тётя Маруся пришла в правление на следующий день.

Тётя Маруся — человек-институт. Доярка, пятьдесят семь лет, неформальный лидер деревни — не потому что кто-то её выбирал, а потому что так устроена деревня: есть человек, чьё мнение — закон. Если Маруся сказала «хорошо» — значит хорошо. Если Маруся промолчала — значит думает. Если Маруся сказала «не пойдёт» — даже я три раза подумаю, прежде чем идти.

— Палваслич, — сказала она, садясь, — я масло ваше попробовала.

— И?

— Как у бабушки, — сказала она. — Прямо — как у бабушки. Бабушка моя, царствие небесное, в Орловской области жила, корову держала, масло сбивала руками — вот такое же. Жёлтое, солёненькое, на хлеб положишь — тает.

Это была лучшая рецензия, которую я мог получить. Не от критика из Michelin — от тёти Маруси. На колхозном рынке Michelin — это Маруся.

— Антонине — спасибо, — добавила Маруся. — Я ей уже сказала. Она — молодец. И девки молодцы — Клава, Надя. Хорошее дело.

— Спасибо, Маруся.

— Только вот что, Палваслич, — она понизила голос, — Хрящев узнает — позеленеет. Вы это понимаете?

— Понимаю, — сказал я.

— Ну и ладно, — сказала Маруся. — Раз понимаете — значит, готовы. — Она встала, одёрнула платок. — В субботу приду на рынок. Творог возьму. Если творог такой же хороший, как масло, — расскажу всем.

Она вышла.

Я подумал: вот оно. Начало. Скромное — двадцать кило масла в день, деревянный прилавок на рынке, Клава с пергаментом и карандашом. Но — начало. Антонина — предприниматель, даже если она этого слова не знает. Маруся — маркетолог, даже если она этого слова не слышала. Клава — продавец, и у неё — природный талант.

Вертикальная интеграция. Контроль цепочки. Добавленная стоимость. Всё — как в учебнике. Только учебника здесь нет. Есть тетрадка в клеточку с пятном от молока.

И есть — деньги. Первые деньги от переработки, которые потекут в колхозную кассу отдельной строкой. Небольшие пока — но заметные. Достаточно заметные, чтобы кто-нибудь заинтересовался.

Маруся сказала: «Хрящев узнает — позеленеет.»

Хрящев — ладно. Хрящев — предсказуем: позеленеет, побурчит, напишет кляузу.

Но деньги привлекают не только завистников. Деньги привлекают проверяющих. А проверяющие — это не Хрящев с его бессильной злобой. Проверяющие — это система.

Нина — проверила. Зинаида Фёдоровна — пересчитала. Документы — в порядке. Подсобное производство — законно. Реализация через колхозный рынок — законно. Излишки — незначительные. Всё — чисто.

Но я знал одну вещь, которую не знали ни Нина, ни Зинаида Фёдоровна, ни Антонина. Я знал, что через год — Продовольственная программа Брежнева. Май восемьдесят второго. Продовольствие — главная тема страны. И колхоз, который не только выращивает, но и перерабатывает — будет на виду. На самом виду.

Это — шанс. И это — риск. Одновременно.

Переработка — деньги. А деньги — зависть.

Я закрыл блокнот.

Апрель заканчивался. Впереди — посевная. Впереди — лето. Впереди — масло, творог, сметана, рыночный прилавок, Клава с пергаментом и Маруся, которая расскажет всем.

Впереди — много чего.

Пока — хватит.